Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"
Автор книги: Эльвира Барякина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 10. КАТАСТРОФА В ШКОЛЕ
Когда Лена приехала из колхоза, родители буквально не узнали ее: отправляли несчастного, замученного ребенка, а получили розовощекую, довольную всем хохотушку.
Лена была счастлива. У них с Мишей все было настолько хорошо, что и не верилось. Она даже пугалась: а вдруг скоро все кончится? Вдруг Миша возьмет и бросит ее? Ведь он-то отличник и комсомольский лидер, а она кто? Среднестатистическая студентка и пионервожатая.
Порой Лене начинало казаться, что все девушки вокруг желают отнять у нее ее сокровище, и поэтому она всей душой мечтала закрепить Мишу за собой. Лучшим способом была, конечно, женитьба, однако пока Миша не спешил с предложением руки и сердца. В принципе Лена понимала его: любовь любовью, но семью стоит заводить только с человеком достойным.
«Я должна заслужить его уважение, – думала она. – Нужно, чтобы он понял, что я тоже на многое способна».
В свете этих размышлений ей и пришла в голову афера с устройством на телевидение.
В своих мечтах Лена уже представляла себе, как однажды Миша включит телевизор, уляжется поудобнее на диван… и тут увидит на экране ее: элегантную, серьезную, с микрофоном в руке.
Оставалось только воплотить задуманное в жизнь.
К счастью, и Капустин, и Алекс сразу же согласились прийти на ее дискуссионный клуб.
Получив «добро» на свой проект, Лена принялась готовить плацдарм для светлого будущего. Она уже придумала, чем поразит Капустина: по сути, ей нужно было устроить что-то вроде телепередачи – с гостями студии, со зрителями и с ведущими в своем и Марикином лице.
Кроме того, важен был нестандартный подход. Проработав в школе больше года, Лена вдоволь нагляделась на то, как не надо учить детей. Больше всего ее раздражало то, что ученикам не особо разрешали размышлять. На все вопросы давным-давно были выведены правильные ответы и дети должны были просто их запомнить. Со временем ребята привыкали к этой системе. Спросишь их: «Что вы думаете о прочитанном?» В ответ – молчание. И все ждут, чтобы учительница или пионервожатая подали знак о том, что именно они хотят услышать.
Зато если спросишь: «Почему вы считаете, что Гринев является положительным героем, а Швабрин – отрицательным?», тут же поднимается лес рук. Верный ответ уже дан, и нужно лишь разъяснить его.
– Наша директриса думает, что ребенок – это пустая кастрюля, в которую можно залить все что угодно, – жаловалась Лена Марике. – Но это же не так! Когда дети играют между собой, они такое выдумывают! А в школе молчат!
В ответ Марика только усмехалась:
– Зато когда ты уверен, что знаешь четкие ответы на все вопросы, ты можешь ни в чем не сомневаться.
– Но ведь так нельзя жить! – кипятилась Лена. – Ведь это не знания, а вера получается! На моем дискуссионном клубе такого точно не будет. Мы будем вместе размышлять и искать новые пути!
В общем, Лена была уверена, что при таком подходе Капустин не сможет не обратить на нее внимание.
Алекс слабо представлял, что его ждет в советской школе. Да его, впрочем, не очень-то это и волновало. Гораздо интересней было смаковать предчувствия по поводу очередной встречи с Марикой.
Жека Пряницкий еще больше раззадорил его.
– Ну что, охмурил девку? – сердито спросил он Алекса. – Я одного только не понимаю: как она может так нагло мне изменять? Идет на свиданку к чужому мужику, да еще сияет, как кремлевская звезда. Разве нельзя цивилизованно ходить налево? Ну, как я, например? Ходишь – молчи и никому ничего не показывай. А ей надо, чтоб об этом весь белый свет говорил! Никакого такта!
Лена встретила Алекса на крыльце школы. На ней был парадный костюм, светло-русые волосы убраны в прическу.
– Привет! Мои пионеры уже собрались. Ждем только тебя и Капустина.
– А кто это – Капустин? – осведомился Алекс.
– Политический обозреватель и журналист, – произнесла Лена таким тоном, будто называла полный титул испанского гранда.
За дверями Пионерской комнаты, где должно было проходить заседание клуба, творилось что-то невообразимое: стучали барабаны, вразнобой дудели горны, «Все будет сказано!» – верещал чей-то писклявый голос.
– Ни на минуту одних оставить нельзя! – в сердцах сказала Лена. – Постой пока в коридоре, чтобы я могла их утихомирить. А потом ты войдешь и мы тебя как следует поприветствуем.
Алекс согласно кивнул. Звуки за дверями живо напомнили ему его собственные школьные годы: стоило учителю выйти за порог, как все тут же начинали ходить на ушах, плеваться жеваными бумажками и скакать по партам.
Вообще, советская школа не так уж сильно отличалась от американской. Разве что вместо портретов отцов-основателей на стенах висел Ленин, да дети были одеты в форму: девочки – в коричневые платья с черными фартуками, мальчики – в синие пиджаки и брюки.
Внезапно в конце коридора послышался цокот каблучков. Это была Марика.
– Привет! – шагнул ей навстречу Алекс.
Но она едва посмотрела в его сторону:
– Привет.
Алекс сразу почувствовал, что опять что-то пошло не так.
– У тебя все в порядке?
– Да.
– Ты на меня за что-то обиделась?
– Нет.
– Тогда в чем дело?
Марика взялась за ручку двери.
– Я слышала, как ты отзывался о нас, – наконец произнесла она.
– Когда? – не понял Алекс.
– Тогда! Когда я приходила к тебе в общежитие. Думаешь, я не понимаю по-английски?!
«Черт!» – мысленно ругнулся Алекс. Кажется, на дне рождения Бобби он и вправду болтал что-то о политике партии и о СССР.
– А что я такого сказал? – начал он прощупывать почву.
Марика взглянула на него исподлобья.
– Это не твое дело, как мы живем, понимаешь? Не нравится – катись в свою Америку!
– Но ведь тебе тоже многое не нравится в Советском Союзе! – принялся защищаться Алекс.
– Твоя мать – идеальная женщина? – перебила его Марика. – Скорее всего, у нее все-таки есть кое-какие недостатки: может, нос кривой, может, она у тебя толстая – я не знаю. Но тебе бы понравилось, если б твою маму начали критиковать?
Алекс молчал, не зная, что ответить.
– Родину, как и родителей, не выбирают: и я люблю ее такой, какая есть, – сказала Марика и, оттолкнув Алекса, вошла в Пионерскую комнату.
«Черт!» – снова промелькнуло у него в голове.
– Простите, вы и есть мистер Уилльямс? – произнес кто-то по-английски.
Алекс оглянулся. Перед ним стоял невысокий человек: отличный костюм, шелковый галстук, изысканные очки…
– Меня зовут Валентин Капустин, – представился он. – Тележурналист.
Алекс равнодушно пожал ему руку:
– Очень приятно.
Капустин смерил его заинтересованным взглядом:
– А вы откуда?
– Из Калифорнии.
– О, я был там пару лет назад! Вечное лето, магнолии в цвету… Не скучаете, нет? Наверное, многого не хватает?
– В этой стране всего хватает; другой вопрос, что не всем, – пробормотал Алекс. Пусть этот журналист обижается на его слова – ему было наплевать. Он вообще обозлился на всех русских: сами не имеют своего мнения и другим не дают!
Но вопреки его ожиданиям Капустин живо поддержал его:
– Ну да, это сразу же бросается в глаза! Наше общество поделено на четкие касты: есть высшая – чиновники, они как сыр в масле катаются; есть низшая – пролетариат. На словах ему принадлежит вся страна, а на деле у него ничего нет, кроме плакатов «Слава рабочему классу!» на каждом углу.
В этот момент дверь в Пионерскую приоткрылась и оттуда выглянула Марика.
– Товарищ Капустин! – воскликнула она, заметив журналиста. – А мы и не знали, что вы уже подошли. Вы давно тут? Проходите, проходите скорее! Дети ждут вас!
– А меня они тоже ждут или я могу идти? – осведомился Алекс.
Марика холодно посмотрела на него:
– Ты тоже приглашен.
– Ну, пойдемте! – сказал Алексу журналист. – Посмотрим, какие такие вопросы нам будет задавать подрастающее поколение.
Завидев гостей, пионеры дружно поднялись со своих мест.
– Дорогие ребята! – дрожащим от волнения голосом начала Лена. – К нам в школу пришли два очень интересных человека: это Алекс Уилльямс, американский студент, и всем вам известный тележурналист Валентин Алексеевич Капустин. Тема сегодняшнего заседания: «Борьба прогрессивных сил за мир во всем мире». Сначала я зачитаю вам небольшой доклад, а потом мы послушаем комментарии наших гостей.
Дабы создать неформальную атмосферу во время дискуссии, стулья расставили в кружок. Алекс скосил взгляд на Марику: она о чем-то тихонечко перешептывалась с Капустиным.
«Вот старый козел!» – с досадой подумалось ему.
Тем временем Лена принялась рассказывать о ситуации в Афганистане:
– Душманы совершают диверсии против наших доблестных воинов, подкладывают на улицы детские игрушки, начиненные взрывчаткой…
Алекс даже не пытался вникнуть в смысл ее речи: у него своих проблем хватало. Надо же было Марике подслушать его болтовню насчет политики! Теперь понятно, почему она сразу убежала из общежития. Кто бы мог подумать, что обостренный девичий патриотизм когда-нибудь будет мешать его личной жизни?
В этот момент он заметил, что сидящая рядом с ним пионерка в изжеванном галстуке не отводит от него глаз. Алекс подмигнул ей. Покраснев, та отвернулась, но потом, оправившись от смущения, принялась мигать ему в ответ.
– У тебя есть бумага и ручка? – шепотом спросила ее Алекс. Ему хотелось как можно скорее загладить свою вину перед Марикой, и он решил, что трепетная любовная записка – это как раз то, что надо.
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
– нацарапал он на выданном пионеркой листочке.
Спешил! Летел! Дрожал!
Вот счастье, думал, близко.
Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.
Взор кинув, полный весь огня,
Своей красавице безгласной:
«Прости, не позабудь меня!» —
Воскликнул юноша несчастный.
Сложив листок в несколько раз, Алекс бросил его на колени к Марике. Она развернула его, посмотрела. Через минуту послание вернулось к отправителю: красной ручкой были исправлены орфографические ошибки, а внизу стояла оценка – троечка с минусом.
– Мистер Уилльямс! – вдруг обратился к Алексу мальчик в больших пластмассовых очках.– А что вы думаете по поводу ситуации в Афганистане? Ведь это ваши соотечественники науськивают душманов на наших солдат.
Алекс поспешно спрятал письмо в карман.
– Э-э… Ну-у… Мне кажется, что политика – это вообще мерзкая штука. На самом деле и ваша, и наша страна заботятся лишь о том, как бы заполучить побольше влияния и заработать побольше денег.
Он никак не ожидал, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.
– Ничего подобного! – возмущенно загалдели дети. – Это все США! Мы этого никогда не делали!
Лена заметалась между стульями:
– Успокойтесь, ребята!
Наконец тишина была восстановлена.
– А вы что думаете, Валентин Алексеевич? – обратилась она к тележурналисту.
Тот повернулся к Алексу, но теперь в его взгляде не было ни доброжелательности, ни симпатии.
– Не судите всех по себе, молодой человек, – строго произнес он. – Наша партия и правительство делают все возможное для того, чтобы установить мир во всем мире.
– И дело не в деньгах! – тут же поддержала его Марика. – В отличие от американцев, мы помогаем другим странам бескорыстно. Что может дать СССР Куба? Ничего!
– Ничего, кроме базы для атомных подводных лодок и аэродромов для военных операций в Африке, – пробурчал себе под нос Алекс.
Капустин окаменел лицом:
– Мы не стремимся ни с кем воевать. Коммунисты всего мира борются за права трудящихся, а не за власть и не за деньги. Возьмите, к примеру, Коммунистическую партию США. Разве у нее столько средств, сколько у республиканцев или демократов?
Его слова вконец разозлили Алекса. Чего они все на него напали?
– Коммунисты США – это очень маленькая и слабая партия, которую никто не воспринимает всерьез. Потому-то у нее ничего и нет, – упрямо произнес он.
– Маленькая партия?! – изумленно переспросила Лена. – А кто же устраивает забастовки и демонстрации?!
– Как правило, профсоюзы.
– Не может быть! Рабочие всего мира знают, что их интересы в полной мере могут представлять только коммунисты!
– Кроме рабочих Венгрии, которых коммунисты давили танками в пятьдесят шестом году, кроме рабочих Чехословакии, которым тоже досталось во время Пражской весны. А рабочие Западной Европы и Америки и вовсе считают коммунизм опасной заразой, которую нужно всячески искоренять.
В Пионерской комнате повисла тягостная пауза. Присутствующие смотрели на Алекса как на совершенно больного человека.
– Валентин Алексеевич, – прервал тишину звонкий голос Марики, – да скажите же вы ему!
– А я вам скажу! – ледяным тоном отозвался журналист. – Вы еще ответите за эту провокацию! Устроить в школе подобный бедлам – это… Я еще поговорю с вашим начальством! Идем, дочь! – приказал он девочке, подмигивавшей Алексу, и, схватив ее за руку, кинулся к двери.
Алекс простоял у Пионерской комнаты около часа. Дети давно разошлись, но Марика и Лена все не выходили.
«Глупость какая! Из-за подобной ерунды устроили целый скандал!» – ворчал про себя Алекс. Он никого не оскорбил, ничего не наврал… Он просто высказал свое мнение. Ведь его, собственно, за этим и пригласили на этот диспут!
Хотя, с другой стороны, он же знал, что с русскими нельзя обсуждать политические темы.
А Капустин какой дрянью оказался! Сначала улыбался Марике и Лене, вел себя джентльменом, а потом разом свалил на них все беды человечества: «Вы за это ответите!»
В любом случае нужно было поговорить с девчонками и объясниться.
Алекс решительно дернул на себя дверь Пионерской комнаты.
– Марика!
Заплаканная Лена испуганно вскочила при его появлении.
– Чего тебе?
Но Алекс практически не заметил ее. Он видел только черный силуэт Марики, стоящей напротив окна.
– Нам надо поговорить…
– Убирайся вон, – отозвалась она неживым голосом.
– Ну хотя бы выслушай меня!
– Убирайся! Ты что, не понял?!
Внезапно она схватила первое, что попалось под руку – пионерский горн – и с силой запустила им в Алекса. Тот едва успел отскочить. Раздался грохот, звон…
– Ты с ума сошла?!
Алекс пулей вылетел за дверь. Вот ведьма! Ведь запросто могла убить этой дудкой! Попала бы в висок, и все – поминай как звали.
– Ну и сиди там! – прокричал по-английски Алекс и быстрым шагом пошел прочь.
–
Сделать автору приятное можно тремя способами:
1) Подписаться на него 2) Поставить книге "Невеста из империи Зла" сердечко 3) Написать в комментариях – помните ли вы 1980-е? Какие у вас воспоминания о той эпохе?
ГЛАВА 11. СОХНИ, АЛЕКС, СОХНИ, СОХНИ!
Миша узнал обо всем, когда в комитет комсомола пришло письмо за подписью директрисы школы и Капустина. Они в подробностях описывали сложившуюся ситуацию и требовали принять меры.
– Ты что, больной совсем, что ли?! – наорал Миша на Алекса. – Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Если Лену с Марикой по твоей милости лишат комсомольских билетов, то их могут выгнать из института! А им меньше года до диплома осталось!
– Нечего было приглашать меня! – рявкнул в ответ Алекс. – Что я такого сказал? Мы на эти темы сто раз в колхозе разговаривали – ничего, никто не возмущался особо.
– Думать башкой надо было! То колхоз, а то школа!
– Пошел ты!
– Сам пошел!
На следующий день у Миши состоялся серьезный разговор с Леной.
Они сидели на лавочке в институтском скверике. Кругом тишина, покой… В прозрачных лужах плавали кленовые листья.
– Меня из школы выгнали, – всхлипнула Лена. – Директриса сказала, что таких, как я, к детям нельзя подпускать на пушечный выстрел.
Миша молчал, собираясь с мыслями. Ему стоило огромного труда держать себя в руках. Это ж надо было до такого додуматься! Без спросу, без санкции начальства притащить иностранца в советскую школу!
– Помнишь, я тебе с самого начала говорил, что этот американец – мудак, каких поискать? – наконец вымолвил он. – А ты мне: «Он хороший, он хороший…»
– Да мы с Марикой сами виноваты… – покачала головой Лена. – Ох, что теперь будет?
– Что, что… Разбирать вас будут на заседании комитета.
– Думаешь, выгонят из комсомола?
– Это мы еще посмотрим. Я ведь там тоже буду присутствовать… Да и ребят можно будет попросить, чтобы они отнеслись помягче.
Лена ткнулась головой ему в плечо:
– Мишенька, прости меня, Христа ради! Просто мы так надеялись, что Капустин пригласит нас на телевидение… Я хотела, чтобы у меня тоже было хоть какое-нибудь дело… Хотела, чтобы тебе не было за меня стыдно…
Миша растроганно обнял ее.
– Ленка, ну не плачь! Ты же знаешь, что я тебя и так люблю. И мне никогда за тебя не бывает стыдно.
Она подняла на него покрасневшие глаза:
– Даже сейчас?
Миша, как мог, успокаивал Лену, но у самого у него было невероятно пакостно на душе. Он совершенно не мог себе представить, как будет судить Лену. А судить надо – никуда не денешься.
Еще больше его волновал вопрос насчет первого отдела: докладывать обо всем случившемся или не докладывать? Доложишь – подставишь Лену с Марикой. Не доложишь, – получится, что он выгораживает Алекса.
«Надо признаваться, – решил Миша. – Все равно рано или поздно кто-нибудь донесет на девчонок. Просто надо будет так подать дело, чтобы все перевалить на американца».
– Н-да, кажется, наш мистер Уилльямс маленько оплошал, – процедил Петр Иванович, прочитав Мишин рапорт. – А что он там конкретно наговорил?
Миша подсунул ему заранее приготовленные выписки из доноса Капустина.
– Клеветал на советский строй? – усмехнулся Петр Иванович. – Это у них обычная практика. Ну что ж, примем меры: напишем уведомление в международный отдел института и велим им как следует проработать нашего мистера Уилльямса.
– А выслать его нельзя? – с надеждой спросил Миша.
– Да нет, не стоит из-за такой ерунды международный скандал поднимать. – Петр Иванович пометил что-то в своем ежедневнике. – Ну что ж, Степанов, можешь идти. Благодарю за службу.
Но Миша все же задержался на пороге.
– Петр Иванович, а ведь никакой Алекс не шпион… Шпион бы не стал так подставляться.
– А ты все равно на всякий случай за ним приглядывай, – сказал Петр Иванович, не отрываясь от своих бумаг. – Делу не помешает.
Марика никак не ожидала того, что случится. Капустин – столь изысканный, умный и знаменитый – вдруг оказался подлецом.
– Он просто испугался за свою задницу и заложил нас на всякий случай! – громко возмущалась Лена. – Мол, как это так: слышать антисоветскую пропаганду и не донести куда следует? За это ведь и из партии можно вылететь.
В ответ Марика лишь молча кусала губы: ей страстно хотелось отплатить и Капустину, и Алексу. Но что она могла сделать? Ничего, кроме того, чтобы вдоволь позлиться и поупрекать себя в глупости.
«Ты же с самого начала знала, что с иностранцами нельзя связываться, – корила она себя. – И что за нужда была проверять все на собственной шкуре?»
У этой нужды было только одно имя: женское тщеславие. Марике хотелось нравиться, хотелось, чтобы Алекс увлекся ею, чтобы он сходил по ней с ума… Вот она и позволила втянуть себя в Ленину авантюру.
Вновь и вновь она пыталась найти объяснение его поступкам и не могла. Глупость? О, нет, Алекс Уилльямс был отнюдь не глуп. Тогда что? Двуличие? Подлость? Он вроде как демонстрировал Марике свою симпатию и тут же, не отходя от кассы, подставлял ее так, как мог подставить только злейший враг. И это при том, что она не сделала ему ничего плохого.
«Вот, будет мне урок на всю жизнь, – думала Марика. – От осины не родятся апельсины: нельзя ожидать от американца ничего хорошего. Он и подлость-то совершит, сам не зная зачем».
Грядущее заседание факультетского комитета Марика воспринимала как надвигающийся ураган: поджилки тряслись, сердце замирало. Но при всем при этом она верила, что выйдет из этой ситуации победителем. Ведь не могли же их с Леной наказать за чужие грехи – это было бы слишком несправедливо! В конечном счете в комитете комсомола заседали разумные люди, и они должны были быстро разобраться, кто прав, а кто виноват.
На следующий день после школьного скандала к Марике подрулил Жека Пряницкий. Ему не терпелось узнать обо всем случившемся.
– Мне Федотова сказала, что вы с Алексом поругались, – трагически заломил он руки. – Не, ну я умираю над вами!
– Так ты никогда не умрешь, – отшила его Марика. – Иди и спрыгни с крыши. Только не забудь перед смертью сдать книги в библиотеку, а то Степанову из-за тебя влетит.
Марику страшно раздражала Жекина догадливость. Откуда он вообще пронюхал, что между ней и Алексом что-то было?
«Добьется у меня как-нибудь этот Пряницкий, – мстительно подумала она. – Еще хоть слово вякнет, и я ему всю рожу расцарапаю».
Перед началом заседания Миша подошел к Лене с Марикой:
– Ну как вы? Настроение бойцовское?
– Угу… – отозвались они уныло.
– Ну и отлично. Председателем будет Вистунов. Я ему подсунул билеты на «Спартак-ЦСКА»: матч начинается в шесть, а ему еще до стадиона добираться. Так что тянуть он не будет. А перед вами я пущу парочку оболтусов, которых надо разобрать за плохое поведение. Глядишь, на вас времени совсем не останется.
Члены комитета прошествовали мимо них в комнату заседаний, и вскоре девушки остались одни в коридоре.
– Нервничаешь? – тихо спросила Лена подругу.
– Нет.
За предыдущую ночь у Марики созрел определенный план обороны, и она очень надеялась, что ей дадут шанс применить его. Федотовой она пока ничего не говорила: ей было страшно, что та не оценит ее изобретения (тем более что у них все равно не было никакого запасного варианта).
Между тем Лена потихоньку подглядывала в замочную скважину за тем, что происходило на заседании.
«Оболтусы», которых судили за появление в институте с «лохматыми прическами», стояли как рабы на невольничьем рынке. Собственно, они сами нарвались на неприятности: ведь всем было известно, что прически «а-ля рокеры» нарушают душевный покой ректора. Так на кой черт нужно было дразнить его лишний раз?
Собравшиеся на заседание частью следили за происходящим, частью читали «Технику молодежи», частью зевали. Большинству из них было глубоко наплевать на судьбы «оболтусов», и они уже заранее были готовы голосовать за любое решение начальства. Все это происходило не в первый и далеко не в последний раз.
«Суки!» – вдруг с неподдельным отвращением подумала Лена.
Ее саму и Марику ждало то же самое: псевдоразгневанный коллектив сломает им жизнь не потому, что это кому-нибудь надо, а просто в силу обычая.
Комитет постановил исключить «оболтусов» из рядов Ленинского комсомола, ибо каждый из них грешил не в первый раз. Впереди их ждало отчисление из института и отправка в армию. Может быть, даже в Афганистан.
«Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется, но если коллектив плюнет в тебя, ты утонешь», – вспомнила Лена любимую поговорку директрисы школы.
– Федотова и Седых! – громко позвал Вистунов.
Лена быстро взглянула на Марику:
– Ну, ни пуха нам, ни пера!
– К черту.
Юная критикесса с третьего курса доложила собравшимся состав преступления: плохой пример подрастающему поколению, проявление чуждой морали, незрелые высказывания… Окончательно раззадорив себя, она даже предложила обратиться с письмом в КГБ, чтоб там проверили, не завербованы ли Федотова и Седых какими-нибудь вражескими агентурами.
– Ты считаешь, что компетентные органы дурака валяют и ты одна всех видишь насквозь?– перешел в контратаку Миша.
– Нет, но…
– Все, кто надо, давно уже сидят. Так что и ты садись.
В публике рассмеялись.
– На место, я имел в виду, – поправился Миша.
– Так, давайте без лишний дебатов! – поглядев на часы, сказал Вистунов. – «Прокурора» мы уже выслушали, теперь давайте послушаем, что нам скажут «обвиняемые».
Марика нашла глазами нападавшую на них третьекурсницу. По опыту она знала, что никогда не стоит воевать со всеми противниками сразу: в этом случае у тебя нет ни малейшего шанса на победу. Нужно выбрать кого-то одного, а остальным дать возможность быть зрителями.
– Скажите честно, Инна, вы сомневаетесь в коммунистической идеологии? – тихо спросила Марика.
Третьекурсница подняла на нее удивленный взгляд:
– Нет, конечно!
– Правильно. Потому что вы в курсе, чем отличается советское общество от капиталистического. И делаете сознательный выбор в пользу нашей идеологии.
Лена посмотрела на подругу, не совсем понимая, куда она клонит.
– А если бы вас выращивали в тепличных условиях и вы ничего не знали о капитализме, то как бы вы разобрались, что такое хорошо, а что такое плохо? – продолжала гнуть свою линию Марика.
– Все равно вы не должны были приводить этого американца в советскую школу! – воскликнула Инна.
– Почему?! Найдите мне закон, в котором говорится, что пионерам нельзя наглядно демонстрировать убогость американской пропаганды! Знаете, как отреагировали дети на высказывания мистера Уилльямса?
– С негодованием! – подхватила ее мысль Лена. – Мы должны учить детей смотреть правде в глаза, какой бы неприглядной она ни была. Разве вы с нами не согласны?
– Все равно – подобные дискуссии не для школы, – проворчал Вистунов со своего места.– Устраивали бы диспуты у нас в институте, пригласили бы представителей от партии, от общественности…
Марика светло улыбнулась ему:
– В следующий раз мы так и сделаем!
– Ну, в нашем деле главное – это правильные выводы, – снисходительно отозвался Вистунов. – Все, давайте голосовать и пошли по домам!
Голосование приговорило Седых и Федотову к выговору без занесения в личное дело.
– Мишка! Я тебя обожаю! – кричала Лена, выскакивая на улицу.
– А я обожаю советский спорт, – улыбнулся Степанов. – Он спас наши шеи от намыливания!
Марика шла чуть позади. Честно говоря, ей было слегка обидно, что Лена приписала весь успех предприятия Степанову. Ну да что возьмешь с влюбленной женщины?
И еще ей было завидно. У Лены с Мишей были обширные планы на вечер: кино, поцелуи и позднее возвращение домой. А Марике даже задержаться дольше положенного было не с кем.
Раз в две недели Алекс получал письма из дома. Мама купила новый «Понтиак» и теперь пачками слала сыну фотографии своей новой «бэби». На приложенном листочке она кратко перечисляла нехитрые домашние новости: кто из знакомых забеременел, кто родил и насколько пышно расцвела в этом году розовая герань на террасе. В общем, дома все было как всегда – мило, уютно и привычно.
Письма от друзей, напротив, были полны драматических подробностей.
Хесус в красках описывал, как его ротвейлер Джерри заставил соседей поверить в жизнь после смерти. Джерри откуда-то приволок дохлую кошку – всю обслюнявленную и в земле.
«Сволочь, ты зачем ее придушил?! – накинулся на него Хесус. – Это же единственная отрада миссис Олдмен!»
Полночи он отстирывал несчастное животное шампунем и сушил феном, а потом подбросил его на соседское крыльцо: вроде как кошка сама подохла.
Утром вся округа была разбужена диким криком.
«Вчера Лулу померла и я ее под гранатовым деревом закопала, – причитала миссис Олдмен.– А сегодня утром гляжу – лежит. Ночью, что ли, вернулась? Главное, чистая, белая, пахнет хорошо…»
В письме другого приятеля, Питера, приводилось подробное описание скандала, который закатила Эми, узнав, что ее жених сбежал в Россию.
«Его в психлечебницу надо сдать, раз он предпочитает жить с коммунистами, а не со мной!» – негодовала она. Но, так или иначе, Алекс добился своей цели: Эми признала свое поражение и укатила домой к родителям.
«Она сказала, что ходила к какой-то негритянской гадалке, показывала ей твою фотографию и та наслала на тебя порчу, – не смог не поглумиться напоследок Питер. – Так что, если на тебя вдруг свалится кирпич, знай: его запустила твоя несостоявшаяся супруга».
После прочтения подобных писем Алекса начинала мучить ностальгия. Он скучал по друзьям, по веселым вечеринкам на берегу Тихого океана, по ощущению того, что он свой среди своих…
Лежа на кровати, Алекс листал учебник по русской истории.
Средневековье… Деспот-монарх, грозная стража… Чуть что – тащат в застенок и выпытывают: а не засланный ли ты? Не замыслил ли худого против великого государя? Причем схватит тебя не стрелец, не воевода, а простой народ: ибо бдительность – это основа основ государства.
Алекс думал о себе и о русских. Сможет он когда-нибудь принять и понять их? Пожалуй, если брать каждого по отдельности… Поболтаешь с кем-нибудь на лестничной площадке, расскажешь о себе, послушаешь его – и сразу чувство схожести, даже некоторого родства. Но как только русские и американцы начинали выступать «обществом» – все, война. Настороженность, неприступность и выражение лиц – как у солдат на патриотических плакатах: «Они не пройдут!»
Алекс до головной боли уставал от необходимости все время быть начеку: как бы не сболтнуть лишнее, не показать своих мыслей… Причем этого требовали не только Советы – Ховард тоже неустанно повторял: «Не забывайте, что мы находимся во враждебном государстве! Не давайте им повода обвинять нас!»
Господи, люди, ну очнитесь же! Кому это надо?! Нам что, делать больше нечего, кроме как подозревать друг друга во всех смертных грехах?
Свобода – это когда ты не боишься делать то, что считаешь нужным, и говорить то, что считаешь правильным. И как же без нее плохо, без свободы-то!
Эх, Марика, Марика… Воинственная глупая девочка. Почему же ты не умеешь понимать и прощать?
Презираешь? Считаешь ниже себя, ущербнее? Думаешь, что Алекс Уилльямс не умеет вести себя в приличном обществе? Так да, не умеет! А ты, вместо того чтобы гневаться и швыряться горнами, взяла бы и научила.
Но разве ж ты пойдешь навстречу? Тебе запрещено, да ты и не хочешь. Ты знаешь, как жить: нужно возмущаться, шуметь и надменно вздрагивать плечами.
Разумеется, ты прекрасно обойдешься без каких бы то ни было американцев. Найдешь себе правильного советского парня, будешь стирать ему рубашки порошком «Лотос», будешь смотреть с ним программу «Время» по телевизору…
Эх, эх…Обнять бы тебя, дурочку, поцеловать и уложить рядом с собой спать. Чтобы ты ничего не боялась и ни о чем не беспокоилась. Но тебе этого не надо от Алекса Уилльямса. Не любишь ты его – вот в чем проблема.
Вечером к Алексу зашел Жека.
– Да ладно, не переживай ты особо! – махнул он рукой. – Мне сегодня тоже от Седых досталось. Я ей говорю: «Дорогая, у тебя что, колготки рваные? Ты чего юбку-то длинную надела?» А она мне: «Ты, Пряницкий, всесторонне недоразвитая личность!» Это я-то!
– Как думаешь, может, мне ее в ночной клуб пригласить? – задумчиво проговорил Алекс.
– А у нас нет ночных клубов.
– Почему?
– Потому что все граждане СССР заняты созидательным трудом и им на следующий день рано вставать.
– И где же у вас танцуют?
– В некоторых ресторанах и на дискотеках в парках. Там есть открытые танцплощадки за забором. Но за забор лучше не ходить: музыку и так слышно, и если милиции нет, то можно потанцевать просто перед входом.
