Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"
Автор книги: Эльвира Барякина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
– Как раз с помощью подобного компромата мы и можем влиять на людей! – сказал он, любовно подшивая Мишин рапорт в серую папку. – Потребуется нам что-нибудь от твоих друзей, а у нас как раз бумажечка приготовлена: тогда-то и тогда-то Уилльямс нарушил режим пребывания. А Седых вообще забыла про честь и совесть и продалась американцу.
Слова «твои друзья» неприятно задели Мишу. Ему было глубоко наплевать на Алекса, но судьба Марики была ему небезразлична. В конечном счете она являлась лучшей подругой Лены.
Впервые в жизни Миша чувствовал, что делает что-то такое, за что ему стыдно смотреть в глаза человечеству.
«Лена меня никогда не простит, если узнает, что я стукач», – мысленно паниковал он.
А если на факультете узнают? Стукач – это ведь хуже прокаженного, хуже вора, который крадет у своих.
Ему вдруг вспомнилось, как в школе они объявили бойкот одной девчонке-ябеде. Миша уже забыл, в чем именно заключалась ее вина, но жалкая сутулая фигурка отщепенки навсегда осталась в памяти. Ее даже не дразнили – разговаривать с ней считалось невероятно позорным. Ее просто били, задирали ей юбку и подкладывали в портфель всякую дрянь. Каждому хотелось отличиться и показать, как он презирает и ненавидит стукачку.
Потом эта девочка наглоталась каких-то таблеток и ее едва откачали. Но она уже не вернулась в школу – родители увезли ее в другой город.
Как же Мише хотелось все бросить, вернуть все в те золотые времена, когда он еще ничего не знал о работе первого отдела. Но как это сделать, он не имел ни малейшего понятия. Прийти и заявить Петру Ивановичу: «Я увольняюсь»? А что, если он не захочет его отпустить? Ведь Миша собрал компромат не только на Алекса и Марику, но и на себя: вон рапорты за его подписью – в серой папочке хранятся.
«На меня теперь тоже можно влиять, – с ужасом осознал он. – Пригрози мне разоблачением, и все – тут же стану как шелковый».
Такие мысли заставляли Мишу обливаться холодным потом. Он не мог потерять свое общественное положение, не мог потерять Лену. Но именно поэтому он не мог порвать с первым отделом.
Когда похолодало, они стали встречаться у Лены дома. Ее квартира была особой: когда-то, еще до революции, в ней жила знаменитая оперная примадонна. От нее остались потемневший комод, стулья с бамбуковыми ножками и большое зеркало в резной раме.
Мише нравилось разглядывать Ленино отражение в этом зеркале. Она подходила к нему, голая, расчесывала волосы, а ему было видно и ее спину, и большую грудь, и живот с темным треугольничком волос внизу.
– Не смотри на меня! – отмахивалась от него Лена. – Ты же сам говорил, что тебе не нравится, когда я нагишом!
Она тянула на себя халат со стула. А Миша нарочно не давал.
– Раньше не нравилось, а теперь нравится.
В эти часы Миша чувствовал себя как солдат, прибывший в отпуск с фронта. Вот сейчас, в данный момент, он счастлив, а завтра у него не будет ни любимой женщины, ни теплого дома. Он уже убедил себя, что рано или поздно Лена узнает о его грехах, и тогда все рухнет.
«Женюсь! – с отчаяния решил Миша. – Как жена она все будет воспринимать по-другому».
Любовь, страх, запоздалые сожаления – все слиплось в его сердце в один комок. У него ничего не было: все его имущество составлял тощий чемодан, матрас и полка с книгами. Он пока не работал, квартиры не предвиделось, как и на что содержать жену – непонятно.
Но Миша уже не мыслил своего существования без Лены. Он ложился спать и представлял, как она снимает с себя свой голубой халатик. Он просыпался среди ночи и видел перед собой ее лицо. И как мучительно для него было каждое расставание!
В канун Дня седьмого ноября он подошел к Лене:
– Слушай, я должен тебе сказать нечто важное.
– Прямо сейчас?
– Ну да!
– Давай не сегодня, – попросила она. – Поехали после демонстрации ко мне на дачу. Там и поговорим.
Анжелика пребывала в самом мрачном расположении духа. Сегодня на уроке алгебры она столкнулась с настоящим предательством. Подлая Роза пустила по классу записку, в которой было написано следующее: «Всем! Всем! Всем! Капустина влюбилась в американца, который приходил к нам на дискуссионный клуб!» Под текстом была нарисована мерзкая карикатура: девочка в красном галстуке лезет целоваться к дядюшке Сэму в цилиндре. Над галстуком Роза потрудилась особо: ей явно хотелось подчеркнуть, что комсомол Анжелике пока что не светит.
После того как записка обошла весь класс, Трушенков сделал из нее самолетик и запустил его прямо Анжелике в лицо.
– Ты! Овца! – прошипела она Розе, показав ей кулак.
В ответ та захихикала.
– Эй, Капустина, ду ю спик инглиш уже?
– Крути педали, пока не дали!
– Капустина! – прогремел грозный голос математички Татьяны Федоровны. – Выйди вон из класса!
Эта несправедливость добила Анжелику. Едва сдерживая слезы, она вылетела в коридор. Роза определенно заслуживала самого жестокого наказания. Понятное дело, ей было просто завидно. Ее позорный Вадик ни в какое сравнение не мог идти с великолепным Алексом.
До конца урока было еще целых тридцать минут, и от нечего делать Анжелика пошла слоняться по школе. Из классов доносились голоса учителей, в кабинете музыки тренчало разбитое пианино и нестройный хор выводил: «Солнечному миру – да, да, да! Ядерному взрыву – нет, нет, нет!»
Оказавшись рядом с Пионерской комнатой, Анжелика уселась на батарею и достала из кармана медальон в виде сердца. Это был подарок Димки из Запорожья – серебряная крышечка в завитушках, крошечный замочек, а внутри – место для портрета любимого человека. Вообще-то раньше там лежала фотография самого Димки, но после встречи с Алексом Анжелика безжалостно ее вырвала.
Отстегнув от фартука пионерский значок, она с усердием принялась выцарапывать на внутренней стороне крышечки слово «Alex». Работа продвигалась медленно: держать иголку от значка было неудобно, пальцы постоянно соскальзывали…
Вот уже почти целый месяц Анжелика полноценно страдала по Алексу. В своем воображении она не раз разыгрывала роскошные картины их новой встречи: он непременно узнает ее, удивится, начнет расспрашивать о школе и вообще о том, как идут дела. А потом предложит гулять с ним.
Анжелика представляла себе, как она вечером выходит с Алексом из подъезда и идет к выбивалке – излюбленному месту встреч окрестной молодежи. Там, разумеется, уже будут крутиться все соседские девчонки. «А кто это? А что это за парень?» – начнут спрашивать они друг друга. А Анжелика возьмет Алекса под руку и отправится с ним в кино на вечерний сеанс. И никто даже не заподозрит, что ей нет шестнадцати лет.
На то, что все так и будет, указывало множество признаков: во-первых, четыре выкуренные сигареты с надписью «Алекс + Анжелика = сохни, сохни, сохни»; во-вторых, карточная гадалка, которая сулила ей встречу с червовым королем; а в-третьих, во время обеда в школьной столовой Анжелика сидела между двумя Наташками, что, как известно, ведет к исполнению желания.
Насчет медальона у нее тоже имелись весьма серьезные планы. Еще вчера вечером она решила, что пойдет на Москву-реку, размахнется и зашвырнет его как можно дальше. Воде можно было доверить свои тайны.
«Я все равно увижусь с Алексом, – мечтала Анжелика, терзая свое несчастное сердечко. – Не знаю где, не знаю как… Но у меня есть предчувствие. А Роза как была дурой, так и помрет».
ГЛАВА 17. КАРНАВАЛ ПО-СОВЕТСКИ
Марика любила ходить на демонстрации. Она, правда, не совсем понимала, кому и что она должна демонстрировать, но это было неважно. День седьмого ноября являлся для нее просто праздником, когда можно выйти с друзьями на Красную площадь, помахать флажками и от души покричать «ура!».
После демонстрации решили отправиться на дачу к Федотовым.
– Поехали, пожалуйста, с нами! – попросила Лена. – Миша, кажется, обо всем догадался и хочет со мной серьезно поговорить. Мне так страшно оставаться с ним один на один!
– А я не буду вам там мешать? – удивилась Марика.
– Нет, не будешь… Возьми с собой Алекса, чтобы тебе не было скучно. Только приезжай, ради бога!
Поначалу Марике казалась дикой сама мысль о том, чтобы появиться с Алексом на людях. Ведь это означало публичный вызов всем и вся: да, я «гуляю» с иностранцем; да, у нас с ним серьезные отношения.
– Про вас и так уже все знают, – с печальной улыбкой сказала Лена. – Какой смысл прятаться?
Все знают… Ну да, кто-то видел их вместе, кто-то кому-то чего-то сказал…
«Что они думают обо мне? – гадала Марика. – Что я с Алексом только из-за того, что он иностранец? Что я пытаюсь выпендриваться?»
Но, с другой стороны, пока что ее никто не трогал. Может, она слишком много возомнила о себя, полагая, что ее личная жизнь кого-то волнует?
Хотя Марика перестала бояться мнения окружающих. Она превратилась в фаталистку (чему быть, того не миновать) и ушла в свою любовь, как в открытое море.
Где-то там, за горизонтом, шумела другая жизнь, но ее все это не касалось. Ей интересен был Алекс, интересны мечты о нем… И даже Ленина трагедия с нежеланным ребенком отодвинулась для нее на второй план.
Алекс и его американские друзья тоже решили пойти на Красную площадь, и потому Марика собиралась на демонстрацию как на очень ответственное мероприятие: ванну принять, ноги побрить, надушиться «Красной Москвой»…
А надеть чего? Алекс уже видел все ее приличные вещи. Вчера Марика нашла на антресолях очень симпатичную мини-юбочку – коротенькую и тянущуюся. Но баба Фиса сказала, что это вовсе не юбочка, а теткин пояс от радикулита. Вот ведь досада какая!
Баба Фиса, кстати, исполнилась самыми черными подозрениями по отношению к Марике. Она несколько раз брала трубку, когда звонил Алекс, и один раз видела его из окошка.
По своему обыкновению, соседка долго думала, изобрела себе беду и заранее начала от нее спасаться.
– Твою сестру завербовали! – сообщила она Свете. – И я даже знаю кто: басурманин с хвостом!
– С каким еще, прости господи, хвостом?! – закатывала та глаза.
– Белым! У него вот так – голова, а из нее хвост торчит! Точно не наш человек!
Невозмутимый Антон советовал Свете просто наплевать на бабу Фису:
– Не спорь с ней. Сейчас ей хвостатые шпионы видятся, а завтра ее марсиане к себе заберут.
Не добившись понимания от Антона со Светой, старушка требовала ответа у Марики:
– Ты с кем водишься, а? Тебе знаешь, что за этого хвостатого будет!
«Ничего мне не будет! – успокаивала себя Марика. – Мы же не преступники, не воры и не убийцы. Кому какое дело, с кем я целуюсь?»
Но сердце ее все равно болезненно сжималось, когда баба Фиса вновь принималась за свои допросы:
– Он тебе хоть чего-нибудь подарил, а? Ну хоть мелочишку какую? Покажи бабушке!
Марика пряталась от нее в своей комнате.
– В милицию на тебя нажалуюсь! – кричала из коридора баба Фиса. – Пусть придут и проверят, что это за гусь такой! Он тебе, чай, в валюте платит, дряни такой, раз ты от него отвязаться никак не можешь!
А Марика действительно уже не могла отвязаться от Алекса. Он должен был присутствовать в ее жизни. Они встречались после института и шли бродить по городу. Места для свиданий у них не имелось: Марике был заказан вход в иностранный сектор, а Алекс, понятное дело, не мог прийти к ней.
Ни Света, ни Антон ничего не должны были знать о его существовании. Но даже не это удерживало Марику от того, чтобы позвать Алекса в гости: ей было стыдно за свой дом. Она жила в коммуналке, у нее не было ни ковра, ни шкафа с позолоченными чашками, и даже телевизор у нее был старенький-престаренький, доставшийся в наследство от тетки.
«Как я могла пригласить его к себе тогда, перед посольством? – в ужасе думала Марика. – Ведь он наверняка решил, что мы какие-нибудь убогие босяки. Ладно хоть он в комнаты не прошел!»
Ох, как было бы чудесно, если б у нее была отдельная квартира! Никто за тобой не следит, никто не выспрашивает: «А кто это, а что это?» И потом, в своей квартире все можно было устроить по-своему: никаких тебе Антоновых велосипедов в прихожей, никаких грязных тряпок на раковине, никакого запаха нафталина от бабы Фисиных пальто.
Так, собираться, собираться!
Как и всякий комсомолец, Жека Пряницкий был отягощен общественной нагрузкой. Общество не хотело, чтобы он жил сам по себе, и потому регулярно заставляло его делать что-нибудь хорошее, нужное и ужасно скучное.
Все началось еще на первом курсе: Жека прочитал объявление о наборе солистов в университетский вокально-инструментальный ансамбль и пошел на прослушивание. Что греха таить, по дороге он вполне реалистично представлял себя на месте Валерия Леонтьева или Льва Лещенко. А что, ведь здорово – стоишь на сцене, поешь.
– В хор! – был суровый приговор музыкального руководителя.
Хор не вписывался в Жекину картину мира, и ходить на репетиции он категорически отказался.
Через пару недель его отловил секретарь комитета комсомола:
– Ты почему не выполняешь комсомольское задание?! Сам записался в певцы, а теперь людей подводишь.
Жека вжался в стенку.
– Так я хотел в солисты...
– Все хотят в солисты. А в хоре кто петь будет? Иди, а то стипендии лишим!
На репетиции Жека решился на саботаж: громко и с выражением он гудел на одной ноте, надеясь, что музыкальный руководитель не выдержит и выгонит его.
Как же!
– Вот что, голубчик, – сказал седовласый артист, – я попрошу вас впредь не петь.
– Так мне больше не приходить? – возрадовался Жека.
– Нет-нет. Вы нам очень нужны для массовки. У нас и так юношей мало. Так что вы просто стойте и открывайте рот.
Так Жека превратился в хоровую декорацию.
Только через год он сумел придумать, как избавиться от этой напасти: знакомая врач написала ему справку о редком заболевании среднего уха, при котором недопустимы повышенные звуковые нагрузки.
Но не успел Жека вздохнуть свободно, как на него свалилось очередное несчастье: гады-однокурсники выбрали его членом редколлегии.
– У тебя, Пряницкий, дома есть фотоаппарат, – задушевно сказал ему Миша. – Неужели тебе его жалко для общественности?
Да не фотоаппарата было жалко Жеке! Его бесило, что кто-то смеет распоряжаться его временем и силами! Только признаться в этом он не смел.
– Будешь у нас штатным фотографом! – объявил Степанов.
С тех пор без участия Пряницкого не обходились ни одни «Веселые старты», концерты и тому подобные мероприятия. Он нарочно халтурил, надеясь списать все на отсутствие таланта, но, как и в случае с пением, это не помогало. Комсомольской организации не нужны были его фотографии; ей нужна была видимость того, что на факультете проводится общественная работа. А районному начальству нужна была видимость работы комитета комсомола. И так до самого верха.
Демонстрацию Жека чуть было не проспал. Вскочил, глядя дикими глазами на будильник. Штаны, майка, свитер, куртка – все было напялено за десять секунд.
– Сына, а бутербродик? – крикнула из кухни мама.
Но Жеке было не до бутербродов.
Когда он примчался к месту сбора, Миша уже успел проклясть его род до седьмого колена.
– Ты где шатаешься?! – набросился он на Пряницкого. – Нам агитсредство снимать надо, а тебя все нет и нет!
Жека изобразил на лице повышенную боеготовность:
– Да я чего? Я уже тут!
– Пошли! – скомандовал Миша.
Увидев то, что ему предстоит фотографировать, Жека обомлел. Над четырехколесной дощатой платформой возвышалось огромное чучело Дяди Сэма – в смокинге, цилиндре и с атомными бомбами под мышками.
– Называется «Смерть поджигателям мировой войны!», – с гордостью пояснил Миша.
Жека безгласно кивнул. Особенно его впечатлили воткнутые в зад капиталиста двухметровые штыки: собственно на них он и держался над платформой.
– Так, все, кто хочет фотографироваться, идут фотографироваться! – закричал Степанов.
Студенты ринулись к Дяде Сэму.
– Лена! Иди сюда! – суетился Миша. – Встань в центр, а то тебя будет не видно!
– Приготовьтесь! Сейчас вылетит птичка! – пробормотал Жека, нацелив объектив на народ.
После фотографирования Миша построил всех в колонны и проверил количество флагов и транспарантов на душу населения. Жеке досталось идти в крайнем ряду рядом с американцами.
– Ну как вам? – подмигнув, осведомился он. – Водки уже выпили?
– А надо? – удивился Алекс.
Жека только руками всплеснул:
– Ну кто же ходит на демонстрации, не подготовившись?! Нате, приобщайтесь!
Вытащив из внутреннего кармана небольшую охотничью фляжку, он протянул ее Алексу.
– За мир во всем мире! – провозгласил тот тост и передал сосуд Бобби.
После приобщения всем сразу стало жарко и весело.
– Жека, ты профессиональный фотограф? – спросил Алекс.
– Да я заслуженный! – начал бить себя кулаком в грудь Пряницкий. – Я на таких конкурсах побеждал – смерть мухам! А что?
– Моему другу надо помочь, – сказал Алекс, выталкивая вперед себя смущенного Бобби. – Он студенческий билет потерял, и ему нужна новая фотография.
– Ну так пусть сделает!
– Я уже пять раз делал, – горестно вздохнул Бобби. – Только их не принимают. В канцелярии говорят, что у меня ушей нет.
– Как это нет ушей?! – не понял Жека.
Бобби вытащил из кармана пачку фотографий, изготовленных в фотоателье.
С карточек на зрителя смотрела суровая рожа: угрюмый взгляд исподлобья, короткая стрижка и пухлые щеки, которые напрочь загораживали собой уши.
– Ну-ка повернись ко мне лицом! – скомандовал Жека.
Вздохнув, Бобби повиновался.
Действительно, ушки у него были маленькие и весьма плотно прижатые к башке.
– Я не знаю, что делать! – жалостливо проговорил он. – Мне срочно нужны документы.
– Ничего, Пьер Безухов, что-нибудь придумаем! – обнадежил его Жека. – Алекс, вы ведь с Марикой едете к Лене на дачу? Ну так возьмите с собой Бобика. А там на месте разберемся.
– Тише, не кричи! – одернул ему Алекс. – Не надо, чтобы все знали, что я и Марика вместе…
Но Жека только отмахнулся.
– Ой, да об этом все уже знают! Ты что думаешь, люди-то дураки?
Приподнявшись на цыпочки, он разглядел среди студентов Федотову и Седых. Они тоже смотрели в их сторону и о чем-то шептались.
«Ой, конспираторы хреновы!» – усмехнулся про себя Жека.
Когда-то, еще на первом курсе, он был до полусмерти влюблен в Марику. Но она считала его «маленьким» и «слишком озабоченным». Впрочем, Жека не особо унывал. У них были слишком разные представления о настоящей любви: Марика мечтала о серьезных страстях, как у Ромео и Джульетты, а Жека хотел много шума из ничего.
Дружить с Седых было гораздо приятнее: ей можно было хвастаться своими победами, дразнить ее, ссориться с ней и при этом не вносить в их отношения никому не нужных эмоций.
Нельзя сказать, чтобы Жека совсем уж не ревновал Марику к Алексу. Ревновал. Но только и Алекс ему настолько нравился, что порой Пряницкому хотелось поревновать и его.
«Как хорошо, что друзей у человека может быть много, – подумал Жека. – А то бы я просто разорвался под влиянием чувств».
– Всем приготовиться! – зычным голосом заорал Миша. – Выходим! Знамя! Знамя вперед!
Анжелика никогда раньше не была на демонстрации. «Мала еще!» – говорили ей родители. Но в этот день свершилось чудо.
Отец разбудил ее еще до света:
– Пойдешь с папкой на Красную площадь?
От восторга Анжелика была готова летать по квартире, как истребитель. Демонстрация – это же ого-го что такое!
– Тогда живо собирайся, пока мама спит! – велел ей отец. – Одна нога здесь, другая там!
Анжелика помчалась в ванную и, найдя мамину косметичку, принялась торопливо краситься: несколько штрихов карандаша на брови, на веки – вазелин «Норка», на губы – фиолетовую помаду «Дзинтарс».
На всякий случай она решила, что заранее выскочит из дома и подождет папу около подъезда. Наверняка они будут опаздывать и он не погонит ее домой смывать макияж.
– Завтракать будешь? – спросил папа из кухни.
– Я уже поела! – соврала Анжелика.
Одеться было минутным делом. Бросив прощальный взгляд в зеркало, она нашла себя совершенно неотразимой.
«А вдруг меня на камеру снимут! – с замиранием сердца подумала Анжелика. – Меня же тогда вся школа увидит!»
– Пап, я на улицу, а то здесь жарко! – крикнула она и, подхватив пальто, ринулась на лестничную площадку.
Вот тут-то ее и подстерегало неожиданное препятствие в лице бабушки.
Бабушка была послана на этот свет, чтобы карать Анжелику за грехи. Она была уверена, что лучше всех знает, как воспитывать внучку, и усиленно претворяла свои теории в жизнь: поила ее ненавистным кипяченым молоком, заставляла стричь ногти и ходила «заступаться» за нее во время ссор с дворовыми ребятами.
– Ты куда это собралась такая чумазая? – загремела бабушка.
Анжелика попыталась было обойти ее с фланга, но это было не так-то просто: бабушкина вместительная туша занимала большую часть лестницы.
– Мы с папой уезжаем, – объяснила Анжелика. – Нам некогда. Пока!
Но бабушка не собиралась сдаваться.
– Как это «пока»?! А завтракать кто будет? Я сегодня ни свет ни заря встала, чтобы вам пирожков напечь. Ну-ка, марш домой!
– Ну нам на демонстрацию надо!
Лучше бы Анжелика этого не говорила. Услышав слов «демонстрация», бабушка схватилась за сердце:
– С ума сошли? Ребенка? В такую даль брать?
Бабушка ужасно боялась демонстраций. Она ходила на похороны Сталина и видела, как там кого-то задавили насмерть. Но объяснить ей, что похороны и День седьмого ноября – это не одно и то же, было невозможным.
– Я жизнь прожила! – авторитетно сказала бабушка. – Мне все и без вас известно.
– Ну что тебе может быть известно? – чуть не плача, воскликнула Анжелика. – Ты же до сих пор электричества боишься и не знаешь, как телевизор включать!
– Я и сама до этой гангрены не дотрагиваюсь и вам не советую! Мне Меланья Никитишна с третьего этажа рассказывала, что от телевизора давление поднимается.
– Бабушка! – взмолилась Анжелика.
В это время входная дверь хлопнула и на лестничную площадку вышел папа.
– Здрасьте! – поприветствовал он тещу. – А что это у вас в сумке? Пирожки?
Бабушка знала, что зять обожает ее стряпню, и под наплывом чувств потеряла бдительность. Воспользовавшись этим, Анжелика поднырнула под ее руку.
– Вернись немедленно! – прогрохотал бабушкин голос. Но было уже поздно.
Выскочив из подъезда, Анжелика спряталась за лавочку. Впрочем, ее страхи оказались напрасными. Через пять минут на улице появился папа с пакетом пирожков в руках.
– На, чудо, держи! – сказал он весело. – Бабушка отпустила тебя под мое честное слово.
Анжелика цапнула пирожок.
– Вечно она ко мне как к маленькой относится!
– А ты что думаешь, раз губы накрасила, так уже и большая?
– Это чтоб не обветривались, – угрюмо объяснила она.
Блин! Когда надо, папа не замечал, что у него один носок синий, а другой коричневый, а когда не надо – так становился наблюдательным, как Чингачгук!
Над улицами Москвы колыхались сотни знамен, портретов вождей и транспарантов. Из тысяч глоток неслось мощное «ура».
Миша был горд, как полководец на параде: Дядя Сэм, без сомнения, был самым красочным агитсредством из всех. Особой пикантности ему добавляло то, что платформу с «поджигателем войны» толкали сами американцы. Об этом, правда, мало кто знал, но Мише все равно было приятно. Если начальство спросит, то он расскажет про этот символический жест: простые американские студенты пришли на демонстрацию, чтобы лично выразить протест против политики империализма США.
– Ну как, справляетесь? – спросил у них Миша.
Но и Алекс, и Бобби, и другие ребята настолько прониклись всеобщим энтузиазмом, что и думать забыли про усталость (хотя толкать платформу вручную было довольно нелегко).
– Знаешь, на что это похоже? – прокричал Алекс, стараясь перекрыть всеобщий рев толпы. – На бразильский карнавал!
Миша хотел было объяснить ему, что День седьмого ноября не имеет ничего общего с буржуазными праздниками порока, но тут к нему подошел знакомый парень из параллельной группы.
– А можно я дочку посажу на платформу? – спросил он. – А то она устала – едва ногами перебирает.
Миша оглянулся на ребенка: прелестное семилетнее существо со связкой шариков в кулачке смотрело на него разнесчастными глазами.
– Да сажай, конечно, – разрешил он великодушно.
Тем временем колонна дошла до своей главной цели – Красной площади. Платформа с Дядей Сэмом загремела по брусчатке. Все стали вытягивать шеи, чтобы разглядеть стоящих на трибуне Мавзолея правителей.
– Слава Коммунистической партии Советского Союза! – неслось из динамиков. – Слава великому трудовому народу! Ура!
– Ура! – заорали студенты.
– Ура! – из солидарности подхватили американцы.
– Ура! – запищала девочка на платформе.
И тут случилась катастрофа – связка воздушных шаров выскользнула из ее рук, поплыла вверх и зацепилась за революционные штыки. Два шара оказались сзади буржуинского тела, обращенного к ГУМу, а три других – два круглых красных и синяя сосиска приклеились спереди живота. Композиция наконец-то приобрела законченный вид.
Это была Красная площадь, по телевидению шел прямой эфир, и полмира сейчас смотрело на треклятого «поджигателя».
Миша чуть в обморок не шмякнулся от ужаса. Вскочив на платформу, он попытался было сорвать шары, но они висели слишком высоко. Платформа, успевшая к тому времени доехать до Мавзолея, сразу же остановилась: толкать ее по брусчатке вместе с дополнительным весом было невозможно.
Теперь на Дядю Сэма смотрели уже все.
– Дайте сюда что-нибудь длинное! – рявкнул Миша.
Алекс выхватил у какой-то девушки флаг.
– Это сойдет?
– Сойдет, сойдет!
И под громкий хохот окружающих Степанов с остервенением принялся лупить красным знаменем по «фаллосу» Дяди Сэма.
В конце концов шарики улетели в небо, Миша спрыгнул с платформы, и ее поспешно вытолкали с Красной площади.
– Надеюсь, ты ничего не снимал? – спросил у Жеки бледный от переживаний Степанов.
Пряницкий прижал руки к груди:
– Да я про фотик и думать забыл!
Но это было чистой воды вранье: на самом деле Жека почти всю пленку исщелкал на «поджигателя». Разве ж такое можно было упустить?
Целый час взволнованная институтская колонна стояла на Кузнецком мосту и ждала приговора начальства. Его, к счастью, не последовало: видимо, руководство страны восприняло все случившееся как заранее спланированную акцию против внешних врагов.
Папа никогда не брал Анжелику к себе на работу, а тут получилось так, что она одновременно приобщилась и к демонстрации и к телевидению.
Папа подвел ее к автобусу, у которого собрались телевизионщики, а сам куда-то умотал. Вернулся он уже «тепленький».
– Вот это, дочка, камера, а вот это – шнур, – принялся объяснять он назначение каких-то штуковин.
Анжелика не особо его слушала. Все ее внимание привлекла съемочная группа, которая брала интервью у прохожих.
«Ой, вот бы у меня что-нибудь спросили!» – подумала Анжелика и, пока папа вещал о каком-то аккумуляторе, потихонечку сбежала от него в сторону корреспондентов.
Впрочем, ее затея не увенчалась успехом. Анжелика несколько раз прошлась перед самым носом журналистки с оператором, но они и не подумали пригласить ее на интервью.
– Так, Терехина! – крикнул какой-то начальник. – Идите на площадь и сделайте несколько подсъемов.
Журналистка кивнула и принялась скручивать провод микрофона.
«Я с ними!» – тут же решила про себя Анжелика.
На площади было столько народу, что они едва протолкались сквозь плотные ряды сограждан. Слава богу, милиция, завидев людей с камерой, сразу пропустила их за оцепление.
– А ты тоже с телевидения? – грозно спросил Анжелику какой-то милиционер.
– Я стажер!
– Ну тогда проходи.
«Все-таки не зря я сегодня губы накрасила! – с восторгом подумала Анжелика. – Все теперь думают, что я взрослая!»
Гулять за ограждением было очень интересно: Красную площадь было видно как на ладони. Мимо шли колонны трудящихся. Лица у всех были радостные, ветер рвал знамена…
– Смотри-ка, какого буржуя отгрохали! – вдруг послышались голоса.
Анжелика глянула в указанном направлении: мимо Кремлевской стены катила платформа с гигантским Дядей Сэмом. А толкал ее не кто иной, как Алекс Уилльямс!
У Анжелики перехватило дыхание. Позабыв обо всем на свете, она побежала вдоль милицейского оцепления, стараясь не потерять Алекса из виду. Потом платформа остановилась, люди на ней закопошились и задергались, но Анжелика ничего не замечала. В целом свете ее интересовало только одно – ее заокеанская мечта.
«Мне надо узнать, где он живет! – стремительно пронеслось у нее в голове. – Я прослежу за ним и все выясню!» – И, решительно протиснувшись между милиционерами, она кинулась к колонне демонстрантов.
– Куда? – рявкнули ей вслед. Но Анжелика уже растворилась в толпе.
Это была совершенно безумная гонка. Звездно-полосатый цилиндр Дяди Сэма указывал Анжелике путь, подобно маяку. Она неслась, толкалась, подпрыгивала на месте, дабы не потерять Алекса из виду.
Как жаль, что он был не один! Рядом с ним постоянно болтались пионервожатая-Лена, Марика и еще куча незнакомого Анжелике народа. Подойти при них к Алексу не было никакой возможности: ведь они тут же бы подумали, что она «бегает за парнем».
После демонстрации Алекс и его друзья спустились в метро. Поток пассажиров подхватил Анжелику и понес в сторону, но ей все-таки посчастливилось сесть в нужный вагон. Всю дорогу она пряталась за спиной какого-то дяденьки и исподтишка любовалась на Алекса. Господи, какой он был красивый!
«Подойду! – решила она. – Вот дождусь, когда его приятели разойдутся по домам, и подойду!»
Но Алекс смешал все ее планы. Он и его друзья вышли на Курской и направились к пригородным кассам.
«Неужели за город поедут?» – испугалась Анжелика. Ехать за ними черт знает куда она не могла: во-первых, у нее не было денег на билет, во-вторых, родители прибили бы ее за подобную выходку. Да и самой было страшно не знаю как.
Алекс вышел на платформу и в числе прочих пассажиров втиснулся в электричку.
«Внимание! – объявил громкоговоритель. – Электропоезд до станции Фрязино отправляется с четвертого пути».
Анжелика заметалась. Ведь Алекс сейчас уедет! Где его потом искать?
Двери зашипели, закрываясь, но в последний момент она все же успела вскочить в вагон.
«Если что, скажу контролеру, что моя мама в другом конце поезда», – отчаянно подумала Анжелика.
– Не пойму, почему на свете полным-полно картин под названиями «Штурм Кенигсберга», «Штурм Измаила», «Штурм персидской крепости казаками», а картины «Штурм электрички» до сих пор не создано? – проворчал Миша, когда они всей компанией ввинтились в переполненный вагон.
– Ладно еще сейчас не дачный сезон, а то бы мы вообще никуда не влезли, – отозвалась Лена.
Она чувствовала себя взвинченной и несчастной. Ей хотелось, чтобы на даче были только она, Миша и Марика с Алексом. Но Степанов зачем-то пригласил с собой Пряницкого, а тот еще каких-то американцев: Бобби и Мэри Лу. В результате вместо интимных посиделок намечалось широкомасштабное гульбище с шашлыками, вином и всеобщим весельем. А у Лены на душе был траур. Она старательно улыбалась, шутила (ведь нельзя же портить людям праздник), но кто бы знал, как ей было тяжело!
