Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"
Автор книги: Эльвира Барякина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
– А рога-то у него какие! Рога! – восхищенно вопил Жека, приставая ко всем подряд. – Вот бы мне такие в прихожую!
– Да зачем они тебе? – удивилась Лена.
– Как зачем? Я бы на них шляпу вешал. Представляешь, приходишь ты ко мне в гости, а я так – р-р-раз! – и закидываю ее на рог.
Вокруг засмеялись.
– Да ты не попадешь! – принялся подначивать его Миша.
– Я?! – возмущенно ткнул себя в грудь Жека. – Да я по гороскопу Стрелец! Я во все, что хочешь, попаду! Я такой попадун… То есть попадщик… Ну, артиллерист, в общем…
– Ага. Ага.
– Лена, дай мне свой букет! Мерси. Смотри, Фома неверующий! – И с зычным «и-э-эх!» Пряницкий закинул невестины цветочки на рога.
На мгновение среди гостей воцарилась тишина.
– Ты что сделал?! – наконец жалобно произнесла Лена.
Родственники обрушились на Жеку с упреками.
– За куклой не уследил, церемонию чуть не сорвал, букетик выкинул! – наскакивала на него теща.
– А я нормы ГТО сдала на отлично! – вдруг вспомнила Марика и, скатав снежок, запустила им в оленя. Но букет, надевшийся на рог петлей бантика, только покачнулся от удара.
Олень тут же был подвергнут мощному обстрелу. Снежки разбивались о его голову и рога, однако ничто не помогало: букет все так же болтался на недосягаемой высоте.
Проходящие мимо старушки неодобрительно косились на происходящее.
– Милицию надо вызвать! Чего хулиганят тут?!
– Да ладно, свадьба ведь!
– И что свадьба? Приперлись всей толпой, детям теперь к оленю не подойти.
Лена вызвала Жеку пред свои гневливые очи.
– Как хочешь, так и доставай букет! – приговорила она.
– Да я не дотянусь! – развел руками Пряницкий.
В подтверждение своих слов, он несколько раз подпрыгнул, но не смог дотронуться даже до нижней челюсти оленя.
– Поднимите его кто-нибудь!
Миша и Коля-пожарник схватили Пряницкого за ноги и поднесли к животному. Вцепившись в рога, Жека повис морда к морде с ухмыляющимся оленем.
– Хватай букет! – кричали ему болельщики. – Он же у тебя перед самым носом!
– Не могу! – хрипел Жека, не решаясь разжать пальцы. – Я высоты боюсь!
Наконец силы ему изменили и он рухнул с высоты в сугроб.
Лену спасла проходившая мимо дворничиха. Сжалившись над ней, она принесла метлу и легко сбила ею букет.
Константин Эрнестович полюбил Марику всей душой.
– Вы, Марика Андреевна, не отходите, пожалуйста, от меня, – попросил он, когда свадьба прибыла в шоферскую столовую, где должен был проходить банкет. – У меня в любой момент может случиться ишемическая болезнь сердца, а с вами мне намного спокойней.
Получив ее вымученное согласие, прадедушка тут же перешел в наступление:
– Я вам как на духу скажу, Марика Андреевна: лучше всех жилось при Николае Втором. Он и сам жил культурно – и нам давал. Но самый порядок, пожалуй, Сталин навел: как решит кого расстрелять, так уж непременно расстреляет. А потом власть либеральная стала, не вредная: кто сколько хочет, тот столько и ворует.
Алекса Константин Эрнестович ревниво оттирал:
– Вы, товарищ иностранец, пойдите помогите свидетелю! А то он без вас совсем замучился.
Свидетель между тем по очереди передавал гостям микрофон и требовал произнести тост.
– А теперь слово предоставляется теще! Кстати, мы с ней уже помирились. Тамара Яковлевна – замечательная женщина! У нас с ней много общего: мы оба любим телевизор!
Расчувствовавшись, теща подняла рюмку и начала путано объяснять Мише, как ему повезло с женой.
– Горько! – закричали гости.
«Возглас «Горько!», – отметил в своем блокноте Алекс, – означает, что гостям очень хочется посмотреть на поцелуй молодоженов. Услышав эту команду, жених и невеста встают и целуются до тех пор, пока тостующий не скажет «Сладко!». Иногда процедура длится несколько минут.
Примечание: спросить Мишу, что он при этом чувствовал».
Наконец очередь дошла и до Константина Эрнестовича. Из уважения к патриарху все притихли – даже Мишина родня из Пучежа, которая видела прадедушку первый раз в жизни.
Константин Эрнестович величественно поднялся и, прислонив микрофон к уху, громко закричал:
– Уважаемые молодожены! Я желаю вам только одного: хорошего маленького ребеночка. Миша! – обратился он к жениху. – Если родится мальчик, называй его как хочешь. А если девочка, то обязательно назови как Ленину прабабушку – Ксения Кузьминична.
Реакцию Лены было трудно передать. Она побледнела как простыня, вскочила, потом вновь осела на стул.
– Михайловна она будет! Михайловна! – громко возмутилась свекровь. – А Кузьминичн нам не надобно!
На Мишу Лена старалась не смотреть.
После поздравлений и обильного ужина свадьба разделилась. Молодежь отправилась в вестибюль танцевать, а старшее поколение, выкушав еще немного водочки, осталось в зале петь под баян. Солировал, разумеется, Константин Эрнестович. Благо дело, отсутствие слуха ему с лихвой компенсировал трубный глас.
– Пааахрррр дикимхррр степямхрррр Забайкальяхрррхррр, – неистово орал он с каким-то антимузыкальным похрюкиванием.
Бабушка вторила ему, также не попадая в ноты:
– Брядягяяяяя судьбу пряклиняяяяяяяя, тащилсяяяя с сумой на плячяяяяях...
Мишина родня из Пучежа текста песни не знала и потому лишь ритмично повторяла: «Да-да-дадада», дирижируя вилками.
Лишь новоиспеченная свекровь не участвовала в концерте: припав к сватьиному плечу, она горько всхлипывала: ей было ужасно обидно, что Миша не сказал ей, что она скоро станет бабушкой.
Тем временем на танцплощадке происходили не менее драматические события. Ленина двоюродная сестра вдруг воспылала особым чувством к Жеке и каким-то волшебным образом забралась к нему на руки.
– Ах, кружите меня, кружите! – восторженно голосила она.
Выпучив глаза, Жека мужественно тащил на себе даму, но потом его повело в сторону и он с грохотом обрушился на вешалку с одеждой.
– На ногах устоять не может, а все туда же: хочет девушкам нравиться! – кричала двоюродная сестра, выбираясь из-под чужих пальто. Но Жека уже ничего не слышал: он сладко спал, уткнувшись носом в чью-то шубу.
– Наверное, у Лены родится мальчик, – сказала Марика Алексу.
– Почему ты так думаешь? – спросил он.
– А есть такая народная примета: если свидетель упьется раньше жениха, то это к мальчику.
На первую брачную ночь теща решила предоставить семейное гнездо детям, а сама с отцом напросилась в гости к родственникам.
Но прадедушка Константин Эрнестович спутал молодоженам все планы. Когда-то давным-давно он был прописан в федотовской квартире и потому относился к ней как к собственной вотчине.
– Вы поймите, мне девяносто шесть! – возмущенно напомнил он. – Я могу спать только в своем старом доме. А если вы меня куда-нибудь отправите, у меня по дороге может случиться ишемическая болезнь!
– Пусть переночует в родительской спальне, – страдальчески поморщилась Лена.
Миша представил себе первую брачную ночь с прадедушкой за стеной.
– Квартира ваша…
Но пока теща стелила прадедушке постель, он взял и уснул в своей бывшей комнате – как раз на брачном ложе молодых.
Пытались разбудить – бесполезно.
– Слушай, Миш, перенеси его к нам! – прошептала теща. – Он так напился, что все равно ничего не почувствует.
Кряхтя, Степанов принял старичка на руки – тот только всхрапнул, как конь.
В три часа ночи Миша вдруг почувствовал, что к ним в постель лезет кто-то третий. Лена тоже вскочила, прижимая простыню к груди.
Оказалось, что прадедушка пробудился, сходил в туалет, а потом по стародавней привычке вернулся на свою кровать. То есть в Ленину спальню. Пришел, пододвинул Мишу, упал и уснул.
– Сейчас я его обратно отнесу, – пообещал Степанов перепуганной супруге.
На этот раз он обращался с прадедушкой далеко не так бережно. Просто вскинул его на плечо и понес. Даже пару раз о косяк стукнул.
– Ну что, спит? – с тревогой спросила Лена.
– Спит.
Миша был зол на весь мир.
– Знаешь, я буду верен тебе до конца жизни, – пообещал он жене. – Еще одной свадьбы я точно не переживу.
ГЛАВА 24. С КЕМ ОСТАНЕМСЯ?
Марика так и не сказала о своем замужестве ни Свете, ни родителям. А вот маму Алекса пришлось поставить в известность: для регистрации брака требовалось письмо секретаря штата, которое могла раздобыть только она.
Собравшись с духом, Алекс позвонил домой:
– Мам, ты только не паникуй раньше времени, ладно?
Но мама и не думала паниковать.
– Ну, все с тобой понятно, – выслушав его, сказала она. – Как у вас там погода? Не холодно?
Алекс ожидал чего угодно – крика, слез, упреков, – но никак не полного равнодушия. Впрочем, оно было понятно – он уже раз в третий пугал маму женитьбой. Но на этот раз Алекса задело, что кто-то может расценивать его намерения как шутку.
– Мам, я и вправду собрался жениться. И нам с Марикой очень нужна твоя помощь.
И тут до мамы дошел смысл сказанного. Ее сын был абсолютно серьезен: он действительно хотел связать свою судьбу с какой-то русской.
– Ты уверен, что это сделает тебя счастливым? – робко спросила она.
– Я уверен, что буду несчастен, если не сделаю этого. Мама, ты должна сходить в канцелярию штата и получить письмо, в котором говорится, что я неженат. Ты сделаешь это?
– Да, конечно… Но… Как ты себе представляешь вашу жизнь?
– Сразу после свадьбы Марика подаст заявление на получение загранпаспорта. А после я привезу ее в Штаты, чтобы вы могли познакомиться.
– А где вы жить будете?
– Там, где ей больше понравится.
– Неужели кому-то может нравиться жить с коммунистами?
– Не все люди на этой планете хотят эмигрировать в США.
– Боже!
– Так ты поможешь нам?
– Помогу… Но это… Господи! Ты весь в своего папочку – такой же прожженный авантюрист!
Чтобы доставить маме удовольствие, Алекс выслушал еще раз историю о своем непутевом отце, который «доигрался и помер раньше времени». Дело было сделано – мама согласилась стать его союзником.
В день свадьбы Алекс и Жека заехали за Марикой на выклянченной у какого-то родственника «Победе».
Это была изумительная развалина, крашенная в коричневый цвет поверх голубого.
– «Ямщик, не гони лошадей: нам некуда больше спешить…» – распевал Жека, выкручивая баранку.
Алекс обнял Марику.
– Волнуешься?
– Знаешь, как работает швейная машинка? Вот у меня сердце так же бьется.
А у Алекса было такое ощущение, словно ему предстояло совершить прыжок с новым, никогда не испытанным парашютом. Вдруг чиновница из Дворца бракосочетаний передумает? Вдруг какая-нибудь бумажка окажется неправильно оформленной? Вдруг пару дней назад выпустили новый регламент оформления брака с иностранцами?
И только один Жека, которому вновь предстояло исполнить роль свидетеля, ничуть не волновался.
– Да ладно вам трястись! Тетка-то, кажись, порядочная попалась. Я наводил справки: за взятку она еще никого не обманывала.
Свадебный «лимузин» грохотал, как ведро с гайками.
– Вы еще не видели, что под капотом творится! – хихикал Жека. – Кое-что пластилином приляпано, кое-что – привязано шнурками. Мой дядя в пятьдесят седьмом году эту машину в лотерею выиграл.
Алекс и Марика молчали и мечтали лишь о том, чтобы не вылететь по дороге на околоземную орбиту.
Гости с букетами уже поджидали их у Дворца бракосочетаний.
Притихшие, с торжественным выражением на лицах, они вошли внутрь. Ковры, деревянные панели, канделябры…
Марика была в светло-голубом платье; Алекс, сроду не носивший костюмов, – в брюках и джемпере.
– Вы не как на свадьбу, а как на развод явились, – критически оглядела их Лена. – Хоть бы цветочки какие-нибудь на себя нацепили.
Жека метнулся к киоску, где продавалась всякая свадебная чепуха.
– Во, держите! – всучил он им по белой хризантеме на булавочке.
Алекс и Марика покорно разрешили украсить себя цветами. Нервное напряжение последних дней преобразилось в какую-то оглушенность и нечувствительность.
Девушка в официальной светлой блузке приняла у них паспорта.
Алекс взял Марику за руку.
– Все будет хорошо, – едва слышно прошептал он.
Не отрывая глаз от строгого лица чиновницы, Марика кивнула.
– Документы в порядке, – наконец объявила та. – Где у нас жених?
Алекс с Марикой переглянулись.
– Вот он.
Девушка подняла на них недоумевающий взгляд.
– Так не пойдет: на нем нет пиджака! А без пиджаков мы не женим.
Не выдержав, Алекс прыснул. Он так боялся за свои документы и справки, а оказалось, что все, что нужно, – это специальный жениховский наряд.
– На, держи! – проговорил Миша, поспешно снимая свой пиджак.
Серо-голубые брюки и коричневое недоразумение с чужого плеча смотрелись весьма колоритно.
– Ты не волнуйся, на черно-белых фотографиях все равно ничего видно не будет, – заверил Алекса Жека. – А мы торжественно клянемся никому не рассказывать, на что ты был похож. Ну, почти никому…
Наконец тяжелые дубовые двери распахнулись, заиграл марш Мендельсона...
Та же самая женщина, что женила Степановых, рассказала Марике и Алексу о том, как надо строить крепкую ячейку общества и в духе чего воспитывать будущих детей. При этом взгляд у нее был такой, словно вместо слов «жених и невеста» ей хотелось сказать «эти два придурка».
Подписи, кольца…
– Ну а теперь молодые могут поздравить друг друга!
То, что после этого должен последовать страстный поцелуй, не пришло в голову ни Алексу, ни Марике.
– Поздравля-я-яю! – хором произнесли они, стараясь четко выполнять все команды.
– Целовать жену-то надо было! – ухохатывался Жека, выползая на улицу. У него была истерика.
Марика с Алексом очумело кивали. С их лиц не сходили улыбки. Теперь, когда самое сложное было позади, они чувствовали себя королями мира.
Их поздравляли, обнимали; Жека щелкал фотоаппаратом.
Миша достал из багажника шампанское и бокалы.
– Ну что, мистер Уилльямс, ты счастлив?
– О, да!
– Тогда выпьем за эту новоиспеченную семейку! – провозгласил он тост. – Горько!
– Эх, повезло тебе с женой! – шепнул Жека Алексу, когда они усадили девочек в машину.– У нее, конечно, нет никакого приданого, кроме фамильного алюминия, но ты внакладе все равно не останешься.
– Что ты имеешь в виду? – не совсем понял Алекс.
– Потом узнаешь. А если не узнаешь, то я сам на ней женюсь, когда она тебя бросит.
В понедельник на семинар по педагогике зашла секретарша канцелярии и сообщила, что студента Степанова вызывают к начальству. К какому именно – она не уточнила, но все сразу поняли, что его зовут в первый отдел.
Миша оглянулся – у Марики был взгляд человека, повисшего над пропастью. Она была уверена, что речь пойдет о ней.
«Врагу не пожелаешь оказаться в ее ситуации», – подумал Степанов.
Было время, когда он буквально ненавидел Марику за то унижение, которому она его подвергла. Но теперь Миша видел перед собой лишь перепуганную девчонку, отчаянно нуждающуюся в его помощи.
«Сделаю все, что смогу», – твердо решил он.
Войдя в кабинет за черной дверью, Миша поздоровался с Петром Ивановичем. У того как всегда было накурено. И еще пахло шоколадными конфетами: на столе стояла распечатанная коробка «Ассорти».
– О, Степанов! – поднялся ему навстречу хозяин. – Как свадьба? Поздравляю, поздравляю! Так ты, стало быть, съезжаешь из общежития?
– Да, к жене.
– Ну что ж… Жаль, конечно, что мы больше не сможем использовать тебя в иностранном секторе, ну да ничего – справимся как-нибудь. Я в свое время тоже по общежитиям помыкался, так что прекрасно тебя понимаю: свой дом всегда лучше. Ты, кстати, бери конфеты – они вкусные! У меня, видишь, тоже сегодня праздник – день рождения.
Миша взял одну конфету, положил за щеку.
– Поздравляю.
– Ладно, болтовня болтовнею, а дело делом. У меня к тебе задание. На очередном собрании вы должны будете исключить Седых из комсомола. А потом мы выгоним ее из института.
Миша не мог поднять глаз на Петра Ивановича. Он просто сидел и тупо смотрел на стопку поздравительных открыток на его столе.
– А за что мы должны ее исключить?
– За американца. Ты знаешь, что она подала заявление на получение загранпаспорта? Значит, хочет выехать.
– Но ведь ей до диплома всего полгода осталось! – возмущенно начал Миша.
Петр Иванович разом посерьезнел.
– Кажется, она подруга твоей жены, так ведь? – произнес он тихим отеческим голосом.
Миша кивнул.
– Надеюсь, ты понимаешь, что человеку, который рассчитывает на карьеру, лучше не иметь таких знакомых?
И тут Степанова прорвало:
– Седых ни в чем не виновата! Она не совершила никакого преступления!
– Это вопрос не вины, а политики! – отрезал Петр Иванович. – Неужели ты не понимаешь, что, если мы не будем бороться с такими, как она, мы проиграем эту войну на выживание?!
– Да какую войну? Мы ни с кем не воюем!
– Еще как воюем! У нас нет другого пути: либо Запад свалит нас, либо мы его. А выиграть в этой войне мы можем только одним способом: убедить весь мир, что социалистический строй – самый лучший строй на земле.
– Так это и так всем понятно!
– А вот твоей подруге Седых непонятно! Она собралась уезжать отсюда, о чем публично заявила, подав документы в ОВИР.
– Так, может быть, она просто в гости хочет съездить!
– Миша, эта женщина – предатель всего того, что нам с тобой дорого: нашего Отечества, нашей партии, нашего социалистического будущего. Вот сам посуди, что для тебя самое главное?
Миша опустил глаза.
– Родина…
– А для нее – Алекс Уилльямс! – торжествующе воскликнул Петр Иванович. – Чувствуешь разницу?! Она меняет страну на человека. Она сомневается в том, что социализм намного важнее ее личных пристрастий. Ей наплевать на то, что ее связь с американцем вредит нашей политике. Раз сказано: американцы – враги, будь добра, верь. Солдаты не должны сомневаться. Иначе мы не выиграем ни одного сражения.
Внезапно Петр Иванович вспомнил, что рождать истину в споре нерационально: гораздо эффективнее сделать это в приказе. Он пресекся, лицо его преобразилось и вновь приобрело спокойно-профессиональное выражение.
– Назначай дату заседания. К тебе пришлют представителей от райкома комсомола. Составь убедительную речь. В общем, пусть все будет решено единогласно.
– Значит, Марику никуда не выпустят? – уныло спросил Миша, понимая, что обсуждать больше нечего.
Петр Иванович развернул еще одну конфету.
– Она не сможет получить загранпаспорт. Для этого ей потребуется справка с места работы или учебы. Из института ее исключат, а на работу с таким личным делом, как у нее, все равно не устроишься. А ты все-таки подумай, надо ли твоей жене поддерживать знакомство с Седых. Надеюсь, она не дура и не собирается погибать смертью храбрых, но глупых.
Миша вышел от Петра Ивановича на подгибающихся ногах.
Ленку еще приплели сюда… Да она пощечину ему влепит, если он только заикнется о разрыве с Марикой. А с самой Седых было все кончено.
«Насколько же мы не жалеем людей! – в бессильной тоске подумал Миша. – А вдруг они однажды кончатся? Всех растратим, всех раздавим и с кем останемся? Родина – это ведь не земля и не правительство, а именно люди – такие, как есть. Получается, что на словах-то мы эту Родину любим, а на деле…»
Назад на семинар Миша уже не вернулся. Как был, не заходя в гардероб, он вышел на улицу. Достал сигарету.
«А ведь я еще в школу КГБ хотел поступать, – горько усмехнулся он. – И работал бы таким же давильщиком людей, как Петр Иванович, – без тени сомнения в своей правоте».
Запрокинув голову, он подставил лицо ветру.
Или Родина – это все-таки не люди, а что-то иное? Какой-нибудь тайный механизм, который может сплотить воедино, кинуть в бой, заставить отдать последнее… И в то же время – равнодушно переехать тяжелой танковой гусеницей?
От сострадания, беспомощности и гнева Мише хотелось плакать.
«Родина моя! Скажи, что тебе от нас нужно? Мы принесем, мы сделаем, мы все силы положим на то, чтобы тебе было хорошо. Только люби нас! Береги нас! Ведь мы – дети твои».
ГЛАВА 25. МЛАДШИЙ ПТЕНЕЦ
Марика отправила телеграмму родителям: «Волнуйтесь. Прибуду в субботу колбасным. Ваш младший птенец».
«Колбасный» – так издревле называли поезд «Москва – Горький» за стойкий запах копченой колбасы, укоренившийся в его вагонах. Командировочные и гости везли из столицы все, что только можно: сыры, апельсины, бананы, шпроты, сосиски… Ничего этого в горьковских магазинах не видали с незапамятных времен.
Марика помнила, что в детстве она ждала папиного возвращения из Москвы больше, чем прихода Деда Мороза. Папа привозил «деликатесы». Он всегда появлялся в доме под утро. Света и Марика, еще в ночных рубашках, с ликующим визгом неслись на кухню, где на столе стоял рыжий портфель. Гордясь добычей, папа по очереди доставал гостинцы, а Света и Марика подпрыгивали от нетерпения: «Еще! Еще!»
А теперь уже они сами привозили в дом полные сумки продуктов, чем неизменно восторгали родителей.
Марика долго думала, как сказать родным о том, что она вышла замуж. Телефонные разговоры несколько раз подходили к тому, чтобы выложить им всю правду, но она так и не смогла пересилить себя. Слишком уж четко ей представлялись и папино недоумение, и мамины испуганные слезы.
Но после того как Миша передал Марике свой разговор с начальником первого отдела, она поняла, что дальше тянуть некуда. «Я ни о чем не жалею, – повторяла она свою оправдательную речь перед родственниками. – Есть вещи, которые важнее института и важнее карьеры».
Когда-то Марика надеялась, что после замужества ее жизнь изменится: все-таки вместе со штампом в паспорте у их с Алексом любви появлялось законное право на существование. Но все осталось на своих местах: Марика все так же не решалась привести его к себе, все так же ничего не могла рассказать сестре, все так же дергалась от каждого телефонного звонка.
Общество не одобряло браков русских с иностранцами, и с этим ничего нельзя было поделать.
Ох, как же Марике хотелось, чтобы родители встали на ее сторону! По сути, она именно за этим и ехала в Горький – искать себе союзников. Ведь насколько легче переживать трудные времена, когда хоть кто-то одобряет то, что ты делаешь!
Ей отчего-то казалось, что ее родители обязательно должны полюбить Алекса. Но при всем своем желании она не могла взять его с собой: город Горький был закрыт для иностранцев, ибо в нем понастроили слишком много военных заводов.
«Я подготовлю родителей морально, а потом привезу их в Москву и познакомлю с Алексом,– решила Марика. – А мама поможет мне повлиять на Свету, чтобы та не сердилась на меня. Мама – лучший миротворец в мире».
Приезжая в Горький, Марика всегда немного волновалась. Было как-то странно, что здесь ничего не меняется: то же здание вокзала, та же автобусная остановка, та же серая громада универмага напротив.
Папа – в пахучем овчинном тулупе и лохматой шапке – встретил ее на платформе.
– Дочка! Привет! – закричал он зычным басом. Выхватив у Марики сумки, он расцеловал ее в обе щеки. – Ну? Как ты? Нормально доехала?
– Нормально.
Марика обожала, когда папа ее встречал. Когда она была маленькой, он всегда заходил за ней после музыкальной школы или тренировок по художественной гимнастике.
– Вот бы мой папа меня так любил! – говорила ей с завистью одна школьная подружка. Своего отца она ненавидела и боялась – он был алкоголиком и регулярно ее бил.
О, папа Марики был совсем другим! Даже сейчас он суетился вокруг нее и рвался проявить широту души:
– Так, ты стой здесь, а я сейчас поймаю такси!
– Да ладно, на общественном транспорте доедем, – уверяла его Марика.
Горький, город детства… Она смотрела в окошко автобуса и улыбалась. Здесь был совсем другой, отличный от московского, мир. Потише, помедленнее, поспокойнее… Прянично-разноцветный «Детский мир», мост через замерзшую Оку, дома, заводы, дымы…
Папа шумел на весь автобус, рассказывая дочери, что сосед снизу, Гоша Тимофеев, все спрашивал, когда она вернется домой.
– Говорит, соскучился очень. Сколько вы с ним не виделись? Полгода? Год?
При этих словах сердце Марики болезненно сжалось.
Гоша был ее одноклассником. Они с ним часто выходили к подъезду встречать мусоровозку, потом прятали пустые ведра под лестницей и мчались во двор играть. Однажды эти ведра кто-то спер – Марике ничего не было, а Гоше бабушка надрала уши.
– Устроился слесарем в цех, – хвастался Гошиными успехами папа. – Большие деньги зашибает. Девчонки за ним табунами ходят, а он все о тебе вспоминает – ни на кого смотреть не хочет.
Сейчас сказать папе, что Тимофееву придется подыскивать себе другую невесту, или пока подождать?
– Приехали с орехами! – продекламировал папа, когда они подошли к родному подъезду.
– Доченька! – воскликнула мама, открыв им дверь. – А похудела-то как! Да дай я на тебя насмотрюсь-то!
В квартире витали запахи жареного-пареного – как всегда, мама наготовила целую кучу еды. Марике выдали ее старые зеленые тапочки, проводили на кухню, вымыли привезенный ею апельсин. Мама сияла и пыталась одновременно накормить ее, напоить и расспросить.
– Может, молочка хочешь? Я только что свеженького принесла.
В Москве молоко продавалось в картонках, а тут – только в тяжеленных стеклянных бутылках, которые потом надо было сдавать. Марика помнила, как ее посылали в магазин: «Купи кефира, сметаны, молока…» Едва допрешь все это до дома.
Мама села напротив дочери, подперла щеку ладонью.
– К нам сейчас дядя Петя придет, обедать будем…
Судя по звукам, папа уже выдвигал стол на середину большой комнаты.
– Мать, скатерть-то у нас где?
– На антресоли!
– На какой?
Папа никогда не помнил, что где лежит. Если ему не задавали направление, то он не мог найти даже собственную бритву.
Марика смотрела на весь этот бедлам и волновалась все больше и больше. Как сказать? Как пресечь эту веселую суету?
«Позже. Вечером во всем признаюсь, – решила она. – Пусть хоть сейчас немного порадуются».
Родителей было жалко до кома в горле.
Вскоре затрещал дверной звонок и в квартиру ввалился бородатый дядя Петя, мамин брат – злостный бабник и алиментщик.
– Ба! Невеста! – радостно заорал он, увидев Марику. – Мать, ты видала, какая у нас невеста вымахала?!
– Иди руки мой! – велела ему мама. – Обед стынет.
Обедать дядя Петя любил почти так же сильно, как ухаживать за женщинами, и потому поспешил в ванную.
– Ну что, Москва-то еще стоит? – спросил он, когда все уселись за стол.
Марика наложила всем салату.
– Из «стоящего» разве что мой институт и остался.
– Так им и надо! – искренне порадовался дядя Петя. Он не любил москвичей за то, что «они все под себя подмяли».
Мама держала Марику за руку и рассказывала ей свои новости:
– Представляешь, у нас на проходной демонтировали Доску почета и разрешили передовикам забрать свои фотографии. А какая-то мадам взяла и украла Цыганова!
Потом, по заведенному порядку вещей, они начали ссориться с дядей Петей:
– Нарожал кучу детей, а о потомстве заботиться и не думаешь! Ты когда алименты последний раз платил? Не помнишь? Ничего, государство тебе все припомнит!
– Я человек благородный! – бил себя кулаком в грудь дядя Петя. – Еще не было такого, чтобы женщина подала на меня в суд.
– Ну так подаст! Тоже мне рыцарь непечатного образа! Развел тут гарем!
Папа тронул под столом дочкину коленку:
– Пойдем курить?
«Курить с папой» было одним из любимых развлечений Марики. Они выходили на лоджию, открывали форточку и болтали о том о сем.
– Ну, как у тебя там дела? – интимно спросил папа, когда им удалось ускользнуть из-за стола. – Кавалеры есть?
– Угу.
– А учеба как?
– Нормально.
– А в самодеятельности участвуешь?
– Регулярно.
Папа вздохнул: ему вспоминалась его собственная боевая юность.
– Слышь, дочка… Я тут разучил одну частушку… Может, тебе пригодится? Для самодеятельности или еще для чего-нибудь… – И, нагнувшись к Марикиному уху, папа тихонечко запел:
– Наконец-то убедилась:
Не в того опять влюбилась.
У миленка, кроме пьянства,
Никакого постоянства.
– Ну чему ты ребенка учишь? – высунулся из комнаты дядя Петя. – Я в тыщу раз лучше частушку знаю:
– Тискал девку Анатолий
На бульваре, на Тверском,
Но любить не соизволил:
Слишком мало был знаком.
У папы и дяди Пети всегда было так: они постоянно чем-то мерялись – кто знает больше марок пива, кто дольше сможет продержаться без сигарет, кто лучше в «очко» играет.
На этот раз они на спор пытались вспоминать частушки. Мама, смеясь, смотрела на их потуги, обнимала дочь и спрашивала, почему та ничего не ест.
Два дня пролетели совершенно незаметно: вечером в воскресенье уже нужно было уезжать, а Марика так никому ничего и не сказала.
«Я слишком сильно их люблю, – думала она, глядя на лица провожавших ее родственников. – Пусть будут счастливы. Хотя бы еще немножечко».
Приближалось Рождество. Бобби купил на базаре угловатое страшилище – елочку, и по всему иностранному сектору тут же распространился особый, праздничный аромат хвои.
Вскоре выяснилось, что Рождество в СССР вообще не отмечают: двадцать пятое декабря было точно таким же рабочим днем, как и остальные. Рождественские обычаи – елку, подарки и прочее – здесь применяли к Новому году.
Алекс заранее спросил Жеку:
– Что у вас принято делать на новогодние праздники?
Пряницкий в задумчивости наморщил лоб:
– Ну, можно по магазинам пробежаться. Под конец года обычно много всего хорошего выбрасывают.
– Да нет же! Как у вас принято праздновать?
– А-а… Ну я давно уже хотел съездить на улицу Горького и поприставать к девчонкам. Хочешь со мной?
Слава богу, у остальных были несколько иные планы: родители Лены уезжали в гости к друзьям, и Степановы пригласили всех к себе.
Днем тридцать первого декабря Алексу предстояло узнать, что же будет с визами.
Они пошли в международный отдел вместе с Ховардом.
– Ничего, образуется, – попытался приободрить он Алекса.
В институте витало особое новогоднее настроение: на окнах белели вырезанные из бумаги снежинки, под люстрами качались шарики. В международном отделе тоже вовсю готовились к празднованию: на столе уже стояли тарелки с конфетами и мандаринами.
– С Новым годом! – завидев вошедших, поздоровался Виктор Павлович, начальник отдела.
– С Новым годом!
– Жаль, ничем не могу тебя порадовать, – произнес он, возвращая Алексу его заявление. – Остальных ребят нам удалось отстоять, а тебе, видимо, придется уехать. В министерстве придрались к твоей самовольной поездке в Выборг. Так что не обессудь.
Тут у Виктора Павловича зазвонил телефон и он поспешно схватился за трубку.
– Нет, но это возмутительно! – начал кипятиться Ховард. – Что они себе позволяют?!
Алекс покачал головой:
– Пойдемте.
Он почти не слушал Ховарда.
Значит, до двенадцатого февраля ему придется уехать. И нет такой силы, которая бы могла перечеркнуть написанное поперек заявления «Отказать». Что делать? Остаться в СССР нелегалом? Но ведь это не выход: поймают – арестуют.
– Идиотизм какой-то! – возмущался на весь коридор Ховард. – И ведь самое поганое, что никто из этих визовых бюрократов и знать тебя не знает и зла тебе не желает. Они просто боятся за свои задницы: вдруг наверху подумают, что они слишком лояльны к потенциальным противникам?
