Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"

Автор книги: Эльвира Барякина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Марика усмехнулась: кажется, Степанову тоже было кому доверить свой зад.

Чиновница Дворца бракосочетаний сказала, что не сможет поженить Алекса и Марику раньше, чем через три месяца.

– У нас очередь, – сурово отрезала она. – С какой стати я должна делать для вас исключение?

Объяснения, уговоры и просьбы отскакивали от нее как от стенки горох. Кроме того, она сказала, что для женитьбы в Советском Союзе от Алекса потребуется семь различных бумаженций: справки, разрешения, письмо от секретаря штата...

Марика вышла из кабинета в состоянии тихой истерики. Лена кинулась к ней:

– Ну? Что там?!

– Плохи наши дела.

– Почему?!

Едва сдерживая ярость, Алекс объяснил суть проблемы:

– По сути дела, они отказали нам. Через три месяца меня уже может не быть в Москве.

Миша задумчиво поскреб в затылке.

– Здесь нужен другой подход. Я знаю сына одной из местных начальниц: он работает в нашем райкоме комсомола. Надо попробовать договориться через него.

– Думаешь, нам стоит дать взятку? – напряженно спросил Алекс.

– Ну да! Так всегда делается: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

Марика молча смотрела на Степанова: человек, которому она была обязана половиной своих несчастий, теперь мог спасти ее.

Марика сидела в своей комнате, ела шоколад и думала об инфляции счастья. Раньше она могла быть счастлива от игрушки за рубль двадцать, а сейчас ей было жизненно необходимо выйти замуж.

Пару часов назад Алекс, Миша и Жека ушли к какому-то знакомому «утрясать проблему». Но в чем заключалось это «утрясание» и что это был за знакомый, Марика не имела ни малейшего понятия.

Ее и злило и радовало одновременно, что Алекс решил оставить ее не у дел. С одной стороны, приятно, когда кто-то решает за тебя все вопросы, но с другой стороны, как же это томительно – ничего не знать!

– Не беспокойся, я все устрою, – пообещал Алекс.

Ага, не беспокойся… Да Марика буквально умирала от беспокойства!

Сегодня баба Фиса, обливаясь слезами, рассказала, что ее тоже вызывали на Лубянку. Ей как автору заявления устроили настоящий допрос с пристрастием: кто, во сколько и к кому приходил, о чем говорил и не ругал ли советское правительство. Под конец насмерть перепуганной бабке велели подписать бумагу: мол, будучи у Марики в гостях, Алекс разгуливал по квартире голышом, а та в свою очередь напивалась и устраивала дебоши.

Баба Фиса все подписала, а потом полдня умоляла соседку простить ее.

«У нее все делается со страху, – с отвращением думала Марика. – Со страху перед ответственностью она доносит на ближних, со страху клевещет, а потом со страху же просит прощения».

Удивительно, но и это известие Марика восприняла почти спокойно. Она была как пружина, сдавленная до предела: дальше жать уже некуда. Ну положит лейтенант Воробейкин в ее личное дело признание бабы Фисы, ну будет там записано, что гражданка Седых – горькая пьяница…

В конце концов, все происходящее было совершенно закономерно. Разве Марика с самого начала не знала, что общаться с иностранцами могут только те, кому это специально разрешено? Знала. Стало быть, теперь настала пора расплачиваться за свои грехи.

Марика смяла в кулаке пустой фантик от шоколадки. Она и не заметила, как подъела все свои запасы сладкого. Как это расточительно – есть шоколад от нервов! Ни вкуса не чувствуешь, ни запаха.

«Надо в комнате убраться, – решила она. – А то я с ума сойду, если буду просто сидеть и ждать».

Резкий телефонный звонок заставил Марику вздрогнуть. «Алекс!» – подумала она, стремительно кидаясь к телефону.

Но это был не он.

– Здравствуйте, – произнес спокойный мужской голос. – Комитет государственной безопасности беспокоит…

– А больше вас ничего не беспокоит? – рявкнула Марика и бросила трубку.

Пошли к черту! Если хотят, то пусть арестовывают ее, но общаться с ними она больше не будет. Точка.

ГЛАВА 22. ТАЩИ С РАБОТЫ КАЖДЫЙ ГВОЗДЬ

Переговоры с чиновницей из Дворца бракосочетаний были проведены успешно. Миша действительно разыскал ее сына и с его помощью сумел договориться.

– Вас зарегистрируют вне очереди, если вы раздобудете сто метров электрического кабеля. Им надо свет на дачу провести, а проводов нигде недостать.

Услышав это, Алекс сник.

– Для меня что сто метров кабеля, что ковер-самолет. Где ж я его возьму?

Жека посмотрел на записку с описанием требуемого.

– Кажется, я знаю, где такой украсть, – сообщил он. – У меня есть один знакомый...

Жека от всей души сочувствовал Алексу и Марике, но, когда дело пахло керосином, ему ужасно хотелось сбежать с поля боя. Но как сбежишь? Не объявишь же ребятам, что боишься? Боишься лишиться своего беззаботного образа жизни, боишься загреметь на допрос на Лубянку…

С тех пор как стало известно, что Степанов сотрудничает с первым отделом, Пряницкий впал в депрессию. Они не ссорились с Мишей. Они просто перестали разговаривать.

Еще ни разу в жизни Жеке не доводилось сталкиваться с предательством. Люди вокруг могли быть глупыми, хитрыми, эгоистичными, но не подлыми. И уж тем более подлым не мог быть его друг.

Жека подробно расспросил Марику насчет всего, что произошло с ней на Лубянке. Он хотел удостовериться, что она ничего не напутала. Марика не напутала. И тогда Жека враз разочаровался в человечестве. Беспечный и нахальный ранее, он начал бояться чужих ушей. Даже родственных, даже маминых… Кто знает, кто тебя заложит в следующий раз? Сосед? Однокурсник? Говорящий попугай Кеша? В Советском Союзе нет человека, который хотя бы единожды не нарушил закон: кто ругает на кухне власть, кто кофточки продает по спекулятивной цене, кто во время рабочего времени по магазинам шастает… А уж на Жекиной совести было столько правонарушений, что хватило бы на целую колонию общего режима.

Несколько дней назад он застал Мишу в гостях у Алекса и поначалу даже не поверил своим глазам.

– Ты что, помирился с ним?! – воскликнул Жека, когда Степанов вышел из комнаты.

Алекс виновато кивнул:

– А что делать? Лежачих-то не бьют. Просто представь себе, что ты тоже кого-то заложил, не подумав.

Жека уже не раз пытался просчитать, мог бы он оказаться на месте Миши или не мог. Например, вдруг его арестуют и начнут давить на психику? Жека очень боялся грубых хамов и совершенно не выносил ора. Вывод напрашивался неутешительный: если его будут бить или запугивать, то он выдаст всех с головкой. Просто охренеет от боли и страха и… того.

В результате пришлось сделать вид, что он поверил в Мишино раскаяние.

Знакомым Жеки, который знал, где украсть кабель, был Вовка Коровин, их бывший однокурсник. После того как его выгнали из института за написанный на парте анекдот, он устроился на завод «Красный электроник» и уже там продолжил уголовные традиции своей семьи: регулярно тырил с завода все, что весило меньше полтонны.

При всем при этом Коровин считал себя крайне порядочным человеком.

– А нам партия велела воровать, – убежденно говорил он. – Вон вчера по телевизору говорили: «Благосостояние советских людей постоянно увеличивается». А за счет чего оно будет увеличиваться, если не красть? Зарплату-то нам никто не повышает!

За помощь в краже кабеля Жека пообещал Вовке свести его с полезным человечком во Внешторге, и тот немедля приступил к разработке операции.

В своем деле Коровин был выдающимся специалистом.

На его совести лежал вынос из столовой свиной туши под видом подгулявшего товарища: натянув на свинью телогрейку, брюки и шапку, Коровин с друганом преспокойненько «вывели» ее за проходную.

Транзисторы он вывез с помощью знакомой бригады «скорой помощи». санитары накрыли его окровавленной простыней и погрузили в машину. А вместе с Вовкой за ворота выехала и целая куча дефицитнейших запчастей.

Спирт Коровин воровал, замораживая его жидким азотом: шел себе, ледышку перед собой пинал…

«Жалко, что я не женщина, – сокрушался он, угощая Жеку ворованным добром. – А то бы прикрепил себе грелку со спиртом на живот – вот тебе и беременность. А еще в лифчик можно было бы по клизме положить. И глаз радует, и пользу приносит».

Разведка местности показала, что искомый кабель на «Красном электронике» имеется.

– Целая катушка стоит во дворе, – пояснил Коровин.

– Ну а вынести мы ее сможем? – нетерпеливо спросил Жека.

Вовка почесал косматый затылок.

– Помощники нужны. Своих я привлекать не буду – они долю потребуют. Так что пригони мне двух бойцов завтра к полвосьмого утра. Я им скажу, что и как делать.

– Я и Степанов подойдем?

– Сойдете для сельской местности.

Известие о том, что ему придется участвовать в краже, повергло Мишу в глубокую печаль. Пойти на попятную он не мог, иначе весь его план шел псу под хвост: ему обязательно нужно было помириться с Марикой и Пряницким, а через них – со всем остальным миром.

Дурные предчувствия терзали Мишу хуже зубной боли. А что, если Вовка что-нибудь не предусмотрит? А что, если их поймают? Ведь это верный путь за решетку!

– Надо было Алекса позвать, – сказал он Жеке, едва удержавшись, чтобы не добавить «вместо меня».

Но бессердечный Пряницкий лишь покачал головой:

– Нельзя. Его акцент может навести на подозрения. Да и какой из него, к черту, работяга? С его-то хвостом на затылке?

«А из меня какой?!»– хотел было оскорбиться Миша, но промолчал.

Ему уже доводилось бывать на действующем предприятии: во время школьной производственной практики их водили на фабрику.

Мишин тогдашний шок трудно передать словами. Он был интеллигентным мальчиком; его родной стихией были глаженые рубашки, книжки о пиратах, котлеты на обед и выжигание по дереву. А тут его кинули в пыль, грязь, грохот. Десятки дребезжащих станков, рабочие ходят в каких-то страшных халатах, чтобы сказать что-то, нужно орать…

– Ты еще не видел, что творится в кузнечных цехах, – «утешил» его руководитель практики. – Вот там работать – это да…

Производственная практика преподнесла Мише множество открытий. Он вдруг понял, что совершенно не разделяет восторга страны перед пролетариатом. И это было очень странным ощущением. Он чувствовал, что не понимает рабочих: они разговаривали матом, они пили водку и дрались, они халтурили и не особо заботились о качестве своей продукции. А переходящие красные знамена и почетные грамоты, столь важные для Миши, были им до лампочки. Одним словом, они были для него настолько чужими, что он даже боялся их.

Усилием воли Миша пытался сбить с себя спесь по отношению к рабочим, но у него ничего не получалось. Каждый раз, входя в фабричные ворота, он вспоминал роскошное здание обкома, куда однажды заезжал вместе с папой. Там были мраморные лестницы, красные ковры и полированные двери кабинетов. Там обитали настоящие хозяева жизни. Это ведь только в книжках труд работяг считался самым почетным. Любой ребенок знал, что главное в жизни – должность и связи.

Но чем больше Миша презирал рабочий класс, тем шире была его улыбка, тверже рукопожатие и слаще слова. Он прекрасно понимал, что думать-то человек может все, что угодно, но если он хочет оказаться среди служащих обкома или КГБ, ему нужно соблюдать правила игры.

Полвосьмого Миша и Жека были на месте у проходной.

Вовка уже ждал их.

– Значит, так, – деловито произнес он, – я сейчас с той стороны прикачу катушку, а вы пока постойте здесь. Я потом скажу вам, что надо делать.

И пропев «Тащи с завода каждый гвоздь: ты здесь хозяин, а не гость», Вовка скрылся за воротами.

Миша тревожно смотрел на черные толпы народа, стекающиеся к проходной. Усталые лица, среди мужиков – половина алкоголиков. И никакого просвета, ничего слаще морковки!

– Никогда не пойду на завод! – пробормотал он себе под нос.

Жека насмешливо посмотрел на него:

– А я бы пошел. Только не в работяги, разумеется.

– А в кого? В инженеры? Так они в два раза меньше работяг получают!

– Если уж идти на производство, то только в толкачи.

– А это кто? – не понял Миша.

– У-у, есть такие легендарные личности… – Глаза Жеки осветились мечтательным огнем. – Они делают так, чтобы чиновники верили припискам, директора выполняли невыполнимый план, а правоохранительные органы не сажали их за это. Очень доходная должность, между прочим.

«Ох, криминальная ты рожа!» – подумал про себя Миша. Но вслух ничего не сказал. Пока еще он не мог позволить себе такой роскоши, как упреки, – у самого рыльце было в пушку.

В этот момент из ворот проходной показался Вовка с огромным щитом ДВП, поперек которого было начертано: «Объезд».

– А это зачем? – спросил Миша.

Коровин поворотил к нему сияющее лицо.

– Ну грех было не вынести! – проговорил он, едва сдерживая радость старателя, напавшего на золотую жилу. – Мамке на дачу отправлю. Самое главное, вохрушки видят, что я «дорожный знак» несу – так хоть бы кто мне чего сказал!

Установив «знак» у дороги, Вовка повернулся к подельникам:

– Ну что, готовы? Тогда слухайте сюды…

Надвинув шапки на глаза, троица отважно ринулись к проходной.

– Пропуск! – грозно рявкнула дежурная вохрушка.

– Да не нужен нам никакой пропуск! – отмахнулся Вовка. – Нам кабель велено протянуть в этом помещении. Вон, видишь, я катушку подогнал? Все на ваших глазах и будем делать.

Катушка была вкачена внутрь, и «монтеры» принялись за работу.

Делалось все тщательно и основательно: прибивались скобы, на них закреплялся кабель… Катушка все ближе и ближе передвигалась к выходу.

– Зачем провод проводите? – осведомился начальник смены, заглядывая в дверь.

Вовка разогнулся, стер трудовой пот с лица:

– Начальство ваше велело.

– А, ну работайте, работайте…

Через полчаса кабель был протянут по всей длине проходной и выведен на улицу. Еще через пару минут катушка закатилась за угол и вместе со знаком «Объезд» была погружена в поджидавший неподалеку грузовичок.

– Вот и готово! – хихикнул Вовка, хлопнув Мишу по плечу. – Как там у поэта Некрасова?

Да не робей за Отчизну любезную:

Вынес достаточно русский народ.

Вынес и эту дорогу железную,

Вынесет все, что Господь ни пошлет.

– Алло, Седых! Это твой друг Пряницкий тебе звонит. Что ты делаешь?

– Радуюсь. Жека, я не знаю, как мне вас благодарить! Вы с Мишкой буквально спасли нас! Мы с Алексом ходили во Дворец бракосочетаний и обо всем договорились: нас поженят двадцатого декабря!

– Поздравляю! Значит, ты больше не питаешь ненависти к Степанову?

– Питаю, но гораздо меньше. Но я уже придумала, как мне быть: я куплю ему какой-нибудь подарок на свадьбу, мы будем квиты, и тогда я вновь смогу ненавидеть его в полном объеме.

– Откуда у тебя деньги, Седых? Ты же только вчера жаловалась, что полностью растратилась!

– А у меня есть бутылка из-под шампанского, куда я складываю пятнадцатикопеечные монетки.

– И много ты накопила?

– Почти до самого горлышка.

– Хм… Слушай, Седых, а давай, мы вместе подарим Степановым твой подарок?

– Ты что, тоже обанкротился?

– Я вчера с ребятами в преферанс полночи проиграл.

– Понятно. И все-таки я хочу дарить свой подарок только от себя.

– Седых, ну имей совесть! Ты же все равно не знаешь, что подарить Степановым. А я знаю! Давай соглашайся: твои финансы, мои идеи!

– И что ты предлагаешь?

– Подарим Мишке Коран. На арабском. Я видел такой на толкучке – кожаный переплет, куча пыли и следы доисторических мышей.

– Другие варианты имеются?

– Как тебе картина «Трудящиеся всех стран с надеждой смотрят на СССР»? Размер: три на сто двадцать метров.

– Не пойдет.

– Рога от троллейбуса? Ящик пудры «Лебяжий пух» 1909 года изготовления? Увеличенная фотография Бобби с растопыренными ушами?

– Я, пожалуй, придумала, – задумчиво проговорила Марика. – Надо подарить Степанову повестку в КГБ. Вместе с посыльным в придачу. Он будет у него жить.

– Седых, ты жестокая женщина! А что, кагэбэшники опять к тебе наведывались?

– Нет. Они мне звонят, а я бросаю трубку.

– Знаешь, мне кажется, они просто ревнуют тебя к Алексу.

– Они и к тебе с удовольствием будут ревновать. Я уверена, что мой телефон прослушивается.

– Да? Ой! Ну тогда пока!

Жить Миша с Леной решили у нее. «Москвичом буду, – с удивлением думал про себя Степанов. – И Ленина комната будет моей комнатой».

Правда, он до сих пор отчаянно стеснялся ее родителей. Он кое-как пережил «серьезный разговор» с отцом насчет Лениной беременности, но вот маменькины вздохи ужасно его нервировали: она полагала, что ее дочери еще рано рожать и что Миша «всю жизнь девочке испортил». И ведь не объяснишь ей никак, что он тут ни при чем!

«Как я при ней буду в домашних трениках ходить? – заранее ужасался Степанов. – А выстиранные трусы как сушить? А сексом как заниматься, когда им с тестем все будет слышно?»

О Ленином ребенке Миша старался не думать. «Его пока что нет, – уговаривал он себя. – А как появится, там что-нибудь решим».

У Лены были свои сложные взаимоотношения с животом. При Мише она вообще старалась не упоминать о беременности, а если уж упоминала, то с досадой. При родителях – беспомощно улыбалась и разводила руками: так уж, мол, получилось. Но Миша знал, что наедине с собой Лена с нежностью гладит свой живот и поет ему песенки.

В последнее время она была взвинченная и слезливая, как заболевший ребенок. Белое свадебное платье носить отказалась, утверждая, что в нем она похожа на холодильник. К Мише то ластилась, то изводила его беспричинной ревностью; и под конец он уже мечтал, чтобы день свадьбы наступил как можно скорее. Он очень надеялся, что, закрепив его за собой, Лена хоть немного успокоится.

Но самое главное, кража кабеля и дача взятки сделали Мишу, Алекса и Жеку кем-то вроде братьев по оружию. Почти все свободное время они проводили вместе, обсуждали какие-то планы, делились мыслями…

«Кто бы мог подумать, что я буду дружить с американцем! – удивлялся Степанов. – И куда девался мой хваленый патриотизм? Я же всю жизнь ненавидел иностранцев!»

– Фигня это была, а не патриотизм, – сказал Жека, когда они разговорились на эту тему. – Как можно одновременно ненавидеть несколько миллиардов незнакомых тебе людей? Это уже, извини меня, патология какая-то!

– Все равно я гораздо больше люблю наших, советских! – возразил ему Миша.

Но Жека тут же его перебил:

– Врешь ты все! Ты любишь Лену, маму, своих близких… А к жителям какого-нибудь Урюпинска ты совершенно равнодушен. Да даже здесь, в Москве, ты что, едешь в метро и прямо-таки обожаешь каждого пассажира? Людей не за национальность, а кое за что другое любят.

«Все верно, – вздыхал про себя Миша. – Вот взять, к примеру, Алекса… Никто из наших не хотел меня прощать, а он простил. Хотя ему больше всех от меня досталось».

И при этих мыслях у Миши теплело на сердце от благодарности.

ГЛАВА 23. СВАДЬБА

Свадьба, товарищи, это небольшое, но очень стихийное бедствие.

В семь утра Марика – разряженная и завитая – была у Лены. К этому времени невеста уже успела поссориться с папой, заключить с ним мир и вновь довести себя до нервного срыва. Ее двоюродная сестра, маникюрша из парикмахерского салона, взялась подводить ей стрелки на веках, в результате чего Лена стала похожа на нечто среднее между индейцем сиу и посмертной маской Петра Великого.

Час ушел на то, чтобы смыть это безобразие, успокоить заплаканные глаза чайными примочками и накрасить их заново. Писаной красавицы не получилось, но теперь, по крайней мере, Лена никого не пугала.

В довершение всех бед на свадебном платье лопнула «молния»: оказалось, что со времени последней примерки Ленин живот существенно вырос.

– Нитки! – кричала мама. – Надо зашить, пока жених не приехал!

Все кинулись искать швейные принадлежности, но из-за того, что бабушка вчера помогала Лене убираться, найти ничего не удалось.

Невеста готова была снова удариться в слезы.

– Я что, так и пойду регистрироваться с дыркой в правом боку?

Наконец коробку с нитками и иголками отыскали в духовке.

– А куда мне ее было девать? – оправдывалась бабушка. – У вас и так все углы забиты!

В этот момент зазвенел дверной звонок.

– Жених! – закричали двоюродные сестры.

Мама – все еще в бигуди и халате – кинулась к себе в комнату.

– Не открывайте!

– Откройте!

Лена галопом понеслась в коридор. Марика, не успевшая до конца зашить на ней платье, побежала следом «на нитке».

Наконец дверь кто-то открыл.

– Здравствуйте, девочки! – раздался надтреснутый старческий голос. – Я прадедушка Константин Эрнестович из Мытищ.

Бывшему красному командиру, орденоносцу и народному заседателю было девяносто шесть. Голова его была абсолютно лысой, из ушей торчал пух, а костюм по фасону напоминал одеяния эпохи немого кино. И тем не менее прадедушка был чрезвычайно представительной фигурой.

– Леночка, вы выглядите ну точь-в-точь как моя жена-покойница! – сделал он комплимент невесте.

Лена несколько побаивалась Константина Эрнестовича. Прадедушка был надменен и деспотичен, всех называл на «вы» и любил вдаваться в воспоминания, которые надлежало внимательно слушать.

Его истории разительно отличались от того, что передавали по телевизору и печатали в газетах, поэтому потомки, как правило, прадедушке не верили. Впрочем, тот об этом не догадывался: из уважения к его возрасту никто никогда с ним не спорил.

Лена помнила, как в детстве Константин Эрнестович рассказывал ей «сказки»:

– Я, сударыня, удивлялся всего два раза в жизни и с тех пор больше не удивляюсь.

– А чему? – заинтригованно спрашивала его правнучка.

Глаза прадедушки подергивались дымкой воспоминаний.

– В семнадцатом году после кадетского училища я отправился принимать свой полк. Приехал в штаб, а там какие-то пьяные рожи шатаются. Я спрашиваю: «Где командир?» А они мне: «Мы за него. А тебя мы сейчас расстреляем как классово чуждый элемент».

– Так чему же ты удивился? – не понимала Лена.

– Да я думал, это бандиты были, а это оказались революционные солдаты, новая власть.

– А второй раз?

– А второй раз в тридцать седьмом. Кто-то написал анонимку в НКВД, что до революции я был офицером и угнетателем трудового народа. Чудом не посадили.

– Так удивился-то ты чему?

– Да какой же я угнетатель, когда я не успел начать угнетать!

В общем, Константин Эрнестович был поистине эпохальной личностью.

Проведя инспекцию по квартире, прадедушка нашел, что в ней «много непорядку». Лениной бабушке, его дочке, было обещано «надрать уши», а Марике сказано, что она «персик и душка».

– Визгу от вас – как от мартовских кошек, – под конец заявил он женщинам. – Где у вас тут тишина и покой? Мне отдохнуть с дороги надо.

Тишину прадедушке обеспечили в родительской спальне. Константин Эрнестович сел в кресло и только собрался было вздремнуть, как ему на глаза попался стоявший под кроватью ящик с ркацители. Не то чтобы прадедушка был алконавтом… Нет! Просто он являлся большим ценителем благородных напитков.

Через пятнадцать минут Константин Эрнестович уже с удовольствием прислушивался к шуму в голове. Ему было хорошо. На улице светило солнышко, впереди маячили радужные перспективы свадебного гулянья.

«Ленка-то на сносях: неужели праправнука дождусь?» – удивился третий раз в жизни Константин Эрнестович.

В этот момент на балконе что-то зашуршало. «Голуби», – подумал прадедушка. Но, повернув голову, он узрел нечто иное.

За окном маячили ни много, ни мало… ангелы. Все трое были в серебристых одеяниях и как бы воспаряли, постепенно поднимаясь над парапетом. Потом большенький приоткрыл балконную дверь и шагнул в комнату.

Как старый коммунист и красный командир Константин Эрнестович не верил в загробную жизнь, но это зрелище потрясло его до глубины души. Сдавленно вскрикнув, он подхватил со стола большую деревянную линейку и, как саблей, наотмашь рубанул ею пришельца.

Получив по куполу, ангел замолотил то ли крылами, то ли передними лапками и громко выругался матом.

От этой запредельной жути прадедушка заорал.

– Дедуля, ну это же я, жених! – стаскивая с головы шлем, сказал небесный воин.

За несколько дней до свадьбы Миша заглянул в пожарную часть, где служил один из его приятелей, Коля Гребенкин. Там, в застекленном шкафу, он узрел нечто: сияющие серебром термокостюмы.

– Такую температуру выдерживают, что ой-ей-ей! – похвастался Коля. – Мы в них на учения в прошлый раз ходили.

– А можно я их возьму у вас не надолго? – восхищенно прошептал Степанов.

– Зачем?

– Ну это же почти рыцарские доспехи! Представляешь, если я заявлюсь в них на выкуп невесты? Там же все в обморок от восторга попадают!

Коля обещал все устроить.

Сценарий был проработан от и до. Накануне вечером Миша взял ножовку и спилил замок на чердачной двери в соседнем подъезде. Теперь дело оставалось за малым: залезть на чердак, через пожарную лестницу проникнуть в Ленину квартиру и похитить невесту в обход жаждущих выкупа подружек.

И вот настал час «икс». Облачившись в сверкающие термокостюмы, жених, Жека и Коля выбрались на крышу.

– Ждут! – хихикнул Пряницкий, глянув вниз на собравшихся у подъезда подружек.

– Пусть ждут, – снисходительно отозвался Миша.

«Эх, жалко никто нас на камеру не снимает!» – думал он, перебираясь с лестницы на балкон. Посвященная в заговор Марика специально оставила дверь приоткрытой, так что похитители беспрепятственно проникли в квартиру. Но тут их встретил Константин Эрнестович.

Термокостюм был рассчитан не только на запредельные температуры, но и на солидные механические нагрузки. Но куда ему было противостоять разбушевавшемуся прадедушке! После его меткого удара на лбу у Миши выросла здоровенная шишка, переливающаяся всеми цветами радуги.

Сбежавшиеся со всей квартиры женщины принялись жалеть пострадавшего.

– Мама! Где у нас пудра? – причитала Лена.

– Я, пудренный, в ЗАГС не пойду! – отмахивался Миша.

Константин Эрнестович смущенно топтался рядом.

– Забинтуйте его, да и дело с концом. Будет не жених, а загляденье: как будто только что с фронта вернулся.

«Хочешь нормальную свадьбу – бери в жены сироту», – отметил про себя Жека. Он всегда предпочитал учиться на чужих ошибках.

Шишку замазали, прадедушку успокоили, подружкам выдали бутылку шампанского, чтобы не расстраивались.

Вывернувший из-за угла свадебный кортеж усиленно загудел.

– Ну что, поехали жениться? – спросил Миша невесту.

– Поехали, – согласилась та.

И тут будущая теща торжественно вытащила из кладовки потертого полуметрового пупса и потребовала усадить его на крышу машины. Выяснилось, что этот франкенштейн был их с отцом свадебным талисманом.

– Жека, миленький, – обратилась она к свидетелю, – проследи, чтобы с ним ничего не случилось! Это семейная реликвия – память для потомков.

Пряницкий поклялся личным счастьем, что с куклой все будет в порядке.

Вдвоем с Алексом они кое-как усадили ее на крышу и привязали ленточками.

– Интересно, почему на меня всегда навешивают самые дурацкие обязанности? – сокрушался Жека. – Я что, так похож на идиота?

– Спеши делать добро, Жека! – укоризненно сказал ему Алекс.

– Ага, спеши… Поспешишь – людей насмешишь!

– Ну садитесь все, что ли! – прокричала Марика, выскочив из невестиной машины. – На регистрацию опоздаем!

Разумеется, по дороге пупс был утерян.

– Жека! Ты же обещал, что ничего не случится! – разрыдалась теща. – Ты обязан его найти!

Оставив ленту свидетеля на попечение Алекса, Жека кинулся на поиски.

Пупс, вернее, то, что от него осталось, был обнаружен на перекрестке почти у самого Лениного дома. К тому времени по нему успело проехаться несколько автомобилей.

«Патологоанатом, блин! – подумал про себя Жека, собирая бренные останки в пакетик. – Ну, сейчас мне влетит!»

Тем временем сотрудница Дворца бракосочетаний уже начала читать напутствие молодым:

– Сегодня мы собрались в этом зале, чтобы поприветствовать двух молодых людей, готовящихся создать новую ячейку советского общества. Приятно видеть их радостные лица…

Впрочем, лица жениха и невесты были весьма далеки от радости.

– Где твой свидетель? – не разжимая губ, шептала разъяренная Лена. – Нам расписываться надо, а его все нет и нет. Кольца-то у него?

– У него, – уголком рта отвечал Миша.

– Если у нас не будет свадьбы, то у Пряницкого будут похороны.

Жека торопился, как мог. Поймал какую-то машину, домчался до Дворца бракосочетаний, взлетел по лестнице.

– Ты где шлялся?! – зашипели на него Мишины родители. – Иди к молодым!

Растолкав взволнованных родственников, Жека встал на свое место рядом с женихом и невестой.

– Мы верим, что они смогут пройти свой жизненный путь рука об руку… – продолжала читать церемониймейстерша.

– Принес? – спросил Миша, оглянувшись на Пряницкого.

– Принес.

– Отдай тетеньке!

– Зачем?

– Жека, я тебя сейчас убью! – довольно громко прошипела Лена.

Церемониймейстерша поперхнулась на полуслове и с сочувствием посмотрела на Мишину шишку, просвечивающую сквозь десятки слоев пудры.

– …и будут терпимо и бережно относиться друг к другу.

Бодрым строевым шагом Жека подошел к ней и вытащил из пакета голову пупса.

– Держите! Ничего, что по ней проехались пару раз?

Церемониймейстерша вскрикнула, кто-то заржал, теща забилась в истерике.

– Кольца где?! – рявкнула на Жеку невеста.

– Ах, кольца!

Алекс внимательно следил за всеми подробностями советской свадьбы. Через несколько дней ему самому предстояло пройти все то же самое.

Оказалось, что первым делом новобрачные должны покататься по городу.

«Красная площадь – фотографироваться, пить шампанское, носить невесту на руках, – запоминал Алекс. – Могила Неизвестного Солдата у Кремлевской стены – возложение цветов. Скверик у Большого театра – распитие шампанского. Памятник Карлу Марксу – возложение цветов. Ленинские горы (смотровая площадка) – распитие шампанского и танцы под радиоприемник».

– Мы тоже будем возлагать букеты? – шепотом спросил Алекс у Марики, когда они вновь загрузились в машины.

Она улыбнулась ему:

– А куда же мы их будем девать? К себе я взять ничего не смогу – у меня дома Света и баба Фиса. Так что придется тащить все в общагу.

Алекс представил свою комнату, заваленную цветами, как гримерка примадонны.

– Ладно, букеты отдадим памятникам.

– Цветы – это еще полбеды, – усмехнулась Марика. – Главное, чтобы нам не надарили всякого барахла. А то у Ленки уже четыре мясорубки!

– Пять мясорубок, – проворчал Алекс. – Мне Жека сказал, что это самый лучший презент для молодоженов.

Марика сочувствующе сжала его руку. Сама-то она подарила нечто такое, что всегда пригодится в хозяйстве: бутылку из-под шампанского, набитую десятикопеечными монетами.

По дороге назад свадебный кортеж наткнулся на уличную елку с механическими фигурами сказочных героев.

– Все идем туда! – объявила Лена.

Гости тут же кинулись кататься с горок, орать и бегать вокруг аттракционов, а молодожены отправились фотографироваться рядом с Дедом Морозом.

Дед Мороз, без сомнения, являлся шедевром кукольного искусства: богатый кафтан, борода, изящные поклоны публике... А уж запряженный в его сани олень и вовсе был неподражаем: он столь естественно перебирал ногами, что его вполне можно было принять за живого.