Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"
Автор книги: Эльвира Барякина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
В июне она получила бумагу из ОВИРА: «Отказать в выдаче загранпаспорта гражданке Седых М.А. в связи с напряженностью отношений между СССР и США».
– Через шесть месяцев можете подать еще одно заявление, – сказала ей чиновница. – Мы его рассмотрим.
Марика вышла на улицу как пьяная. Все ее тело превратилось в растерзанный, кровоточащий кусочек плоти. Совсем недавно она видела, как машина наехала на голубя: пух, перья в разные стороны… Машина умчалась вдаль, даже не остановившись, а полураздавленный голубь все бился в луже крови, цепляясь за свою искалеченную жизнь.
«Я голубь. И меня раздавили», – как в бреду, бормотала Марика.
Как она молилась, как жаждала любви! И вот дождалась. Но оказалось, что нести ее – выше человеческих сил. И выхода другого нет: либо все бросить, либо умереть под ее тяжестью.
ГЛАВА 27. ВЕРНИТЕ МОЮ ДЕВОЧКУ
Алекс уехал полтора года назад.
Раз в две недели Марика получала от него письмо: «Люблю тебя. Как ты?»
Письма всегда опаздывали месяца на два. Международная почта ездит долго, потому как с пистолетом, а тот тяжелый, да и торопиться нам некуда.
Вся корреспонденция неизменно вскрывалась. Иногда кагэбэшник, который читал письма Алекса, даже не старался запечатывать как следует конверты. Со временем Марика научилась вычислять, когда он уходит на больничный, когда у него отпуск. Задержится письмо больше, чем на семь дней, – заболел, на двадцать четыре рабочих дня – поехал отдыхать.
Каждую неделю Алекс пытался звонить в Москву, но в половине случаев связь обрывалась еще до того, как они с Марикой успевали обменяться парой слов.
Зато какое было счастье, когда он все-таки прорывался! Эти звонки были единственным свидетельством того, что Алекс реально существует в этом мире.
Вопреки всему, поначалу они еще надеялась, что все как-нибудь разрешится. В конце концов, если гражданка Седых не устраивает свое государство, не легче ли выслать ее куда подальше? Оказалось, не легче. В ОВИРе Марике каждый раз говорили одно и то же: «Пока мы не можем выдать вам документы. Приходите через шесть месяцев». Но и через шесть месяцев, и через двенадцать, и через восемнадцать ничего не менялось. Чиновники даже не сочувствовали ей: «А-а, уехать хочешь? Значит, ты ненавидишь свою Родину!» И как им объяснить, что Марика никого не ненавидела, что она всего лишь любила своего мужа и хотела быть с ним рядом?
Алекс тоже пытался что-то сделать: звонил на телевидение, писал статьи, обращался к сенатору… Но в Америке к нему относились точно так же, как к Марике в СССР. Его не понимали: «Зачем тебе эта русская? Она же наверняка коммунистка и алкоголичка! Они в России все такие».
Как советский народ видел за словом «США» не живых людей, а агрессивных империалистов, так и американцы видели за словом «Россия» злобных оккупантов, которые хотят поработить весь мир.
«Врагом можно считать только того, кого не знаешь, не понимаешь и боишься, – думала Марика. – Вроде бы чего проще: давайте объяснимся, давайте скажем друг другу, что мы хотим простых вещей – любви, здоровья и хорошей работы. Черта с два! Мы упрямо будем повторять то, что нам говорят по телевизору: Они – наши враги, они хотят нас завоевать!»
Впрочем, в СССР существовала и другая категория людей – тех, кто наоборот обожествлял Запад. Для них все советское уже заранее было отвратительным, а все иностранное – замечательным. Но, по большому счету, что они знает о Западе? Ничего. США являлись для них красивой мечтой, которой никогда не суждено сбыться.
Они создавали себе Америку на дому: покупали импортные шмотки, слушали зарубежную эстраду, вставляли в речь английские словечки… За последнее время Марика познакомилась с подобными ребятами: через своих приятелей Жека организовывал ей частные уроки английского, чтобы она могла хоть немного заработать.
Однажды Марике пришлось учить группу евреев, которые собирались эмигрировать в США. Все они уже получили свои загранпаспорта и теперь только ждали оформления бумаг в посольстве. Никто из них никогда не выезжал дальше Львова, и они с жадностью расспрашивали Марику о странностях капиталистического мира:
– Что такое чек? Что такое кредитная карточка? А что такое фривэй?
Она пересказывала им то, что слышала от Алекса. Ей было завидно. Ну почему мир так несправедливо устроен: есть у тебя соответствующая национальность – можешь на что-то надеяться; нет – сиди и не высовывайся.
Марика пыталась рассказать им о трудностях, которые ждут иммигрантов на первых порах, но они не слушали. Пока они ждали своих виз, им физически необходимо было верить в то, что Запад – это рай. Эти люди теряли здесь все. Вообще все. И ничего не знали о своей будущей жизни. Поэтому прекрасные иллюзии были то, без чего они не могли дышать.
Со временем Марика научилась обходиться без постоянной работы. Помимо уроков английского она занялась фарцой. Сначала Пряницкий уговорил ее помочь одному художнику продать его картины, потом они перешли на торговлю латвийским бельем, а потом Жека устроился водителем-дальнобойщиком в автоколонну, и это открыло для них новые коммерческие перспективы.
Водители ездили по всей стране и прекрасно разбирались в том, где чего можно перекупить по дешевке. Из Прибалтики Жека вез жвачку, колготки и трикотаж, из Астрахани – балык и икру, с Украины – дефицитные запчасти. А Марика через своих учеников создала целую сеть по распространению дефицитного добра.
– Интересно, а как по-русски называется твоя профессия? – посмеивался над ней Жека. – На Западе ты была бы бизнес-леди. А у нас кто? Спекулянт-баба?
Но Марика вовсе не считала, что фарца – это ее призвание. Поначалу ей вообще было ужасно неудобно требовать с людей деньги. Ее всю жизнь учили, что торговля – это что-то постыдное. Помнится, в детстве бабушка отправила ее на рынок продавать котят. «Что выручишь – все тебе на мороженое», – сказала она. Но Марике было так стыдно что-либо продавать, что она разбила свою копилку, выгребла оттуда мелочь и отдала ее соседу Гоше, чтобы тот сходил на рынок вместо нее.
Теперь же Марика с легкостью справлялась с ролью продавца. Она научилась исподволь рекламировать свой товар; врать, что сшитые в кавказских аулах штаны являются подлинными «Адидасами», ловко уходить от милицейских облав...
– Боже, моя сестра – спекулянтка! Я все маме расскажу! – стыдила ее Света. Впрочем, благородное негодование ничуть не мешало ей носить поставленные Марикой костюмы и краситься ее косметикой.
Они опасались друг друга, как опасаются случайные попутчики, попавшие в одно купе: днем они рассказывают анекдоты, пьют вместе пиво и делятся продуктовыми заначками, но ночью прячут все ценное под подушку, а сапоги и пальто убирают под сиденье: кто знает, что на уме у твоего соседа?
Света сама догадалась, что Марику выгнали из института за общение с иностранцем. Она также знала, что сестра получает от него письма и что тот время от времени звонит ей. Но это была тема, не подлежащая обсуждению. Свету и злило и расстраивало, что у Марики есть какие-то тайны от нее, но она ничего не могла с этим поделать.
– Надеюсь, ты все-таки не делаешь ничего противозаконного, – вздыхала она.
– А если делаю, то что? – поднимала брови Марика. – Пойдешь доносить на меня как баба Фиса?
Света просто бесилась от подобных сравнений.
– Это все твой Пряницкий! Он тебе дороже, чем родная сестра!
– Точно, – бессовестно соглашалась Марика. – А знаешь почему? Потому что Жека в любом случае будет на мой стороне. А вот ты меня поддержишь, только если это будет безопасно для тебя самой.
Света обижалась, дула губы, не разговаривала по три дня… А потом – что ж делать? – шла на мировую.
Баба Фиса тоже в последнее время не особо выступала. После очередного концерта на тему «Я вот сейчас милицию вызову!» Марика заявилась в ее комнату с четырьмя двадцатипятирублевками в руках.
– Баба Фиса, вы знаете, что такое физическая расправа? – осведомилась она.
На всякий случай старушка попятилась от нее.
– Чего тебе надо-то?
– Так вот, – невозмутимо продолжила Марика, – если я еще раз услышу, что вы кого-то собираетесь вызывать, я вызову Сережку-алкаша из тридцать пятой квартиры. Он за сто рублей не то что вам, родной матери голову открутит. Так что выбирайте: либо вы живете мирно и не суете нос в чужие дела, либо подыскиваете себе уютное местечко на кладбище. Даже если вас не убьют, вы умрете здесь, дома. Потому что, пообщавшись с Сережей, вы не сможете встать с кровати, а мы со Светой вам стакана воды не подадим. Понятно?
После этого разговора баба Фиса стала называть Марику только по имени-отчеству. А уж вид бредущего по двору Сережки приводил ее в суеверный ужас. Баба Фиса кланялась ему в пояс, улыбалась и, только когда тот удалялся на безопасное расстояние, шептала себе под нос: «У-у, наймит капитализма!»
У Лены Степановой все сложилось как нельзя лучше: Миша работал в парткоме на мебельной фабрике, Костик ходил в ясли и при этом умудрялся не болеть, сама Лена устроилась в школу. Пару месяцев назад ее родителям удалось исхлопотать для них отдельную квартиру, так что благополучию Степановых можно было только позавидовать.
Уверившись в незыблемости своего счастья, Лена постепенно прибрала власть в доме к рукам. Она исходила из принципа «Муж – голова, а жена – шея: куда хочу, туда верчу», но, по большому счету, это всех устраивало. Она одновременно умасливала Мишино мужское самолюбие и оберегала его от множества мелких проблем, которые при его чувстве ответственности давно бы довели его до инфаркта.
Степанов тоже не мог нарадоваться на свои жизненные успехи. Единственное, что его огорчало, так это «порочные связи» его семейства. Мишин лучший друг был законченным спекулянтом, а подруга его жены – и спекулянткой, и тунеядкой, и женой американца в одном лице. Но высказывать кому-либо свои опасения Миша не смел. Во-первых, Марика и Жека регулярно обеспечивали его дефицитом, а во-вторых, у них с Леной однажды уже был разговор о «неправильности» Марики. Все закончилось слезами, упреками и хлопаньем дверьми, и у Миши не хватало духу повторить этот эксперимент.
Лена изо всех сил пыталась поддержать Марику в ее несчастье. Впрочем, та никогда ничего от нее не требовала. У нее было чем утешить себя. Оставшись одна, Марика уходила в свои воспоминания и играла ими, как дети играют в куклы. Это был ее особый, скрытый от посторонних взглядов мир.
Каждый предмет, до которого Алекс дотрагивался, приобрел для нее таинственный смысл: на этом кресле он сидел, этой ручкой писал записку... И хоть чернила в ней давно высохли, Марика не могла ее выбросить. Для нее это было что-то священное.
Алекс признавался ей по телефону, что с ним происходит то же самое.
– Странная у нас любовь, – усмехался он. – Мы с тобой как язычники: придумали себе идолов, и давай на них молиться!
А Марике представлялось, что ее любовь похожа на дельфина, спасшего утопающего в открытом море: только благодаря ей она все еще не шла ко дну. Но в последнее время ее все чаще и чаще обуревали сомнения: а что, если дельфины далеко не всегда спасают людей? Ведь мы знаем рассказы только тех, кого они вытолкали к берегу. А что, если есть те, кого они увели в море?
Марика боролась с подобными мыслями как с извращенной ересью. «Я жду, я верю!» – заклинала она себя. Но кто бы знал, как это тяжело – ждать неизвестно чего!
Алексу запомнилось, как самолет заходил на посадку в Лос-Анджелесе. Солнце садилось, и все вокруг было розово-рыжим. Земля внизу напоминала кожу очень старой женщины, а город – карту самого себя. И как-то не верилось, что в недрах этой карты могут кипеть страсти и вершиться судьбы: с высоты человеческая жизнь казалась совершенно игрушечной.
В первые дни Алекс все никак не мог осознать, что он вернулся. Белая терраса, кресло с пушистым пледом, колибри в ветках рододендронов… Все было знакомым и родным, но в то же время он не чувствовал себя дома.
И дело было не в том, что он скучал по Советскому Союзу – напротив, впервые за последние месяцы Алекс ощущал себя в полной безопасности. Просто дом – это то место, где ты можешь быть спокойным и счастливым. А Алекс не был ни спокоен, ни счастлив. Отчаянно, до исступления и самоистязания, он скучал по Марике. Не было ночи, чтобы она не снилась ему. Или, может, он думал о ней во сне? Мысли текли, текли…
«Я ни разу не видел тебя в летнем платье. У тебя наверняка есть какое-нибудь голубое, шелковое. Ты идешь в нем по улице, а ветер обвивает юбку вокруг твоих ног…»
Очнувшись от своих видений, Алекс долго лежал, уставившись взглядом в потолок. И на смену этим полуснам-полутоске приходило исступление: «Господи! Ну лиши Ты меня сновидений! Я ведь не о многом прошу!»
А еще Алекс думал о том, что невольно сделал Марику несчастной. Раньше она была уверена в том, что живет в самом справедливом государстве, руководимом самыми выдающимися чиновниками. Она чувствовала себя под защитой и смела не бояться своего будущего.
Но с появлением Алекса вдруг оказалось, что многое вокруг устроено неправильно. Он не открывал ей глаза, он сам поначалу не очень понимал, что происходит. Просто они с Марикой, сами не желая того, взбаламутили тихую гладь советской системы, и на поверхность всплыли вопиющая ложь, бессердечие и бессмысленная агрессия государства против человека.
И как жить, если ты видишь все это? Единственное, что может спасти в таких случаях, – это слепая вера в правильность курса и непогрешимость руководителей.
«Эта вера как героин, – думал Алекс. – Отбери ее – и у человека будет ломка; оставь – и получишь медленную деградацию и смерть. Причем не только отдельных людей, но и вообще государства в целом».
Ведь неслучайно в СССР ненавидели всех, кто покушался на веру, – диссидентов, правозащитников, эмигрантов. Они лишали людей главного – иллюзии счастья. А за такие преступления не прощают.
И ничего нельзя сделать. И никому не поможешь. Оставалось только удивляться, как в таких условиях кто-то умудряется быть сильным, умным и добрым.
У Алекса тоже началась «ломка». «Кто я теперь? – думал он. – По паспорту – американец. По происхождению – помесь народов. По убеждениям… Да идите вы все к черту! Нет у меня никаких убеждений! Отдайте мне мою девочку! Все остальное не имеет ни малейшего значения!»
Целый месяц он провел в одиночестве дома. Сесть за диссертацию было выше его сил. В университет он не ходил, на приглашения друзей не отвечал. Слишком страшно было наткнуться на испуганно-любопытные расспросы и поздравления с тем, что ему наконец-то удалось сбежать из «Империи Зла». В США была своя героиновая вера, которая не допускала мысли, что там Алекс был гораздо счастливее, чем здесь, в Лос-Анджелесе.
Скомканные простыни, на которых они с Марикой засыпали, ее накрученное на голову полотенце, аромат ее крема для рук – у этого счастья было столько знамений и признаков!
Алекс миллион раз корил себя: надо было остаться в СССР! Преступником, нелегалом, беженцем – кем угодно, лишь бы быть вместе с Марикой. А он вместо этого взял и уехал.
Неужели с самого начала не было понятно, что «сделать все правильно» ему не удастся? Эти «правила» писались не им и не для него. И бесполезно было ждать от них какой-то разумности: мол, если сделать все по закону, то рано или поздно тебе воздастся. Никому ничего не воздастся! Никому!
Слава богу, что хоть мама ни о чем его не спрашивала. Каким-то внутренним чутьем она поняла, что пока Алекса надо оставить в покое. И все же она менялась в лице, видя, как он кидается к телевизору, когда начинали показывать что-нибудь о Советском Союзе.
Однажды Алекс застал, как она потихонечку заглядывает в ящик его стола, где он прятал фотографии Марики. Первой его реакцией было подбежать, вырвать их, закричать, что это непорядочно – лазить по чужим вещам. Но кое-как он сумел взять себя в руки.
Не замечая присутствия сына, мама смотрела на изображение девушки в светлом свитере.
Мамина жизнь была проста и понятна. У нее была хорошая работа, отношения с бойфрендом, сезонные распродажи и вера в выигрыш в лотерею. Она всей душой хотела помочь своему ребенку, ну да что она могла сделать?
– А пускай твоя Марика выедет в Западную Германию, – пыталась придумать она выход из ситуации. – Тебе туда виза не нужна, и вы запросто сможете встретиться.
Алекс только вздыхал:
– Мам, Марика не может выехать из страны без загранпаспорта.
– Ах да! – расстраивалась мама. – Я забыла. А что, если она подаст в суд на правительство? Ведь так можно и деньги выиграть и паспорт получить.
Советские реалии были для нее непостижимы.
«Бедная! Как она, должно быть, переживает за меня», – с грустной нежностью думал Алекс.
Нужно было как-то устраиваться в жизни, и до конца лета он проработал в банке. А с сентября ему предложили место преподавателя в колледже.
Алекс вновь начал ходить с Хесусом в спортзал, болтаться по друзьям и вечеринкам…
Появлялись и исчезали какие-то девушки. Почему-то они запоминались ему не лицами и словами, а какими-то деталями: расстегнувшимися сумками, запахом кондиционера в машине, следом от браслета на руке.
Все не то! Грубо, чересчур натянуто... Алекс понимал, что разучился быть милым и вежливым, но ничего не мог с собой поделать.
Он хотел видеть рядом с собой только одну женщину – ту, которой поразительно шла голубая курточка и чья родинка на шее была похожа на каплю шоколада.
Наступило лето 1985 года. Друзья и родные уже не спрашивали Алекса о его жене. Всем было ясно, что он больше никогда ее не увидит.
ГЛАВА 28. ТЫ НУЖНА МНЕ ЖИВОЙ
Жека Пряницкий как всегда устроился лучше всех.
Началось все с девушки по имени Наташа. Жеке вообще нравились женщины из серии «Нам не к лицу отсутствие попы», а тут еще оказалось, что Наташина мама работает в уголовном розыске, а папа служит дальнобойщиком-международником.
Пряницкий понял, что ему обязательно надо быть вхожим в столь ценный дом. Он начал издалека: водил Наташу на выставки собак, читал ей стихотворения Пушкина, писал на асфальте многометровое: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»
Разумеется, барышня не смогла устоять перед подобным напором. «Я тебя тоже!» – шепнула она после того, как Жека подарил ей плюшевого зайца размером с хорошего кабанчика.
Но самым большим испытанием для Пряницкого стало приглашение на смотрины: мама–следователь наконец-то решила, что подобная страсть достойна вознаграждения, и позвала Жеку на чай.
Пряницкий был готов ко всему: что его будут спрашивать о серьезности намерений, о планах на будущее, о резус-факторе… Но разговор за столом неожиданно перешел на интеллектуальное наследие В.И. Ленина.
– Ну он же четко сказал в «Как нам реорганизовать Рабкрин», что это противоречит самой идее марксизма! – горячился Наташин папа.
Мама смотрела на него тяжелым милицейским взглядом.
– Абсолютно неправильный подход! Вспомни речь на Втором съезде!
И самое страшное, что в спорах принимала участие вся семья, включая старенькую бабушку, Наташу и ее младших сестер.
Жека был в шоке. В институте он исправно посещал лекции по истории КПСС, но ему и в голову не приходило, что подобная мура может на что-нибудь сгодиться.
Целую неделю Жека ходил в библиотеку и читал Ильича. К следующей встрече с Наташиными родителями он был подготовлен лучше любого инструктора по идеологической работе. «Ну спрашивайте! – думал Пряницкий. – Я вам такое выдам – своих не узнаете!»
Во время очередного чаепития Жека непринужденно пересказал «Государство и революцию», блеснул текстами приветственных телеграмм и, подглядев под столом в шпаргалку, перечислил Апрельские тезисы. Надо ли говорить, что Наташа и ее родители были сражены наповал?
«Вот ведь создал господь безумную семейку! – подумал Жека, направляясь в туалет. – Делать им, что ли, нечего, как классиков марксизма-ленинизма изучать?»
Включив свет, он заперся в санузле и тут застыл, открыв рот. Увлечение хозяев творчеством Ленина объяснялось довольно прозаично: на полочке над унитазом стояло полное собрание сочинений вождя, постепенно употребляемое по назначению. Оказалось, что дефицит туалетной бумаги сказывался даже на семьях дальнобойщиков.
Впрочем, бдения в библиотеке не пропали для Жеки даром: Наташин папаня, Денис Давыдович, высоко оценил его знания. Все без исключения дальнобойщики регулярно проходили проверку на благонадежность, поэтому у Давыдыча отработался условный рефлекс – вставать по стойке «смирно», заслышав хоть что-то, касающееся идеологии.
Жека сразу смекнул, что его призвание – автомобильные перевозки. Во-первых, зарплата высокая, во-вторых, почти неограниченные возможности в спекуляции. Но самое главное – дальнобойщики ездили в загранкомандировки.
Наташин папа был не просто водилой, но еще и начальником. И Жека тут же принялся подбивать к нему клинья. Подластиться к старику оказалось не так уж и сложно. Давыдыч всю жизнь мечтал о сыне, а жена, как на грех, рожала одних девок. Да плюс теща. Да плюс кот Барсик, который в конце концов оказался кошкой Барсихой. Так что погрязший в бабье Давыдыч обрадовался Жеке, как родному.
Вскоре Пряницкий уже был полноправным членом автоколонны. А еще через восемь месяцев он впервые пересек государственную границу СССР.
Сначала были рейсы в Польшу и Чехословакию. Потом его выпустили в Финляндию. Жаль, что никто не сфотографировал, с какими глазами Жека ходил по славному городу Хельсинки!
У этих поганых капиталистов было все: сколько хочешь маек с надписями, глянцевых журналов, купальников и бензопил! А в СССР… Жека ничего не понимал: какого черта мы до сих пор строим коммунизм, когда он уже существует? Отъезжаешь немного от Выборга – и вот он, родимый!
– Первая поездка в капстраны – самая тяжелая, – усмехался, глядя на него, Давыдыч.
Жека брел за ним по улицам Хельсинки и совершенно не ощущал никакого счастья. Он так ждал этой поездки, так рвался за границу… И для чего? Только для того, чтобы обнаружить, что бывшая провинция Российской империи бьет СССР по всем пунктам, кроме войны и космоса?
Вечером они с Давыдычем забрались в кабину МАЗа и раздавили бутылочку беленькой.
– Ответьте вы мне Христа ради: почему??? – расчувствовался Жека.
Давыдыч смотрел на него, пряча под усами улыбку:
– Вот скажи мне: на кого работает наша страна?
– Как на кого? На народ, на государство…
– А у них – на человека. Чувствуешь разницу? Они все свои силы бросают на то, чтобы человеку жилось хорошо: стиральные машинки делают, утюги разные, сковородки… А нам важнее, чтобы нас все боялись и уважали – вот мы и работаем на танки да ракеты. Тебе лично нужен танк?
– Покататься разве что… – усмехнулся Жека.
– Во! А государству нужен! Причем не для обороны (у нас на это ядерное оружие имеется), а для того, чтобы установить во всем мире социализм. А сказать по совести, на кой черт нам поддерживать кубинцев или каких-нибудь там никарагуанцев? Нам что, так важно, при каком строе они будут жить? Вон финны вообще не суются в чужие дела и горя себе не знают!
– Получается, мы тратимся на то, что, по большому счету, нам не нужно, – задумчиво проговорил Жека.
– Но дело-то не только в этом, – продолжил свою мысль Давыдыч. – Главное, нашему человеку невыгодно шевелить мозгами. У нас же равенство! Умный ты, глупый – все одно будешь получать столько, сколько тебе государство определило. Есть у нас в автоколонне механик Гришка Лапин: такие штуки придумывает – закачаешься! Я ему сто раз говорил: «Возьми патент!» А он только смеется: «Делать мне нечего – годами по чиновникам бегать!» Что ему с того патента? Медаль на грудь? Денег-то приличных ему все равно никто не заплатит.
Жека согласно кивнул:
– Все верно… Я слышал, что директора заводов как огня боятся изобретателей. Из-за них надо оборудование переделывать, персонал переучивать. А план кто выполнять будет? Начальству же не будущие прибыли, а план дорог.
– Вот поэтому и отстаем, что работаем по старинке: на голом энтузиазме да из страха перед тюрьмой, – невесело проговорил Давыдыч. – А мир-то уж давно поменялся: сейчас те живут богато, кто постоянно что-то изобретает и внедряет. Впрочем, недолго нам осталось трепыхаться-то…
– Почему? – насторожился Жека.
– Мне тут один знающий человек по секрету сказал: цены на сырье стремительно падают.
– И что?
– А то! Как думаешь, за счет чего мы еще худо-бедно держимся на плаву? Полезные ископаемые за границу продаем: нефть, газ и тому подобное. И без этих денег мы жить не в состоянии. Уже сейчас в магазинах ничего не достать, а дальше только хуже будет. Так что, если можешь, делай заначки – пригодится.
Дабы не искушать советских людей буржуйскими товарами, командировочных дальнобойщикам давали до обидного мало. А про то, чтобы поменять советские деньги на марки, даже речи идти не могло: рубли за границей совершенно не котировались.
Жека бродил по финским универмагам и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Глаза разбегались, руки тряслись, хотелось всего, много и сразу.
Однако он подметил, что его коллеги не особо страдают от отсутствия наличности. Каждый из них что-то прикупал домой: шмотье, продукты, игрушки…
Оказалось, что советские дальнобойщики давно уже приспособились возить в Финляндию контрабандную водку и выручать за нее валюту. Спрос был бесперебойный: в финских магазинах алкоголь стоил в несколько раз дороже.
Правда, в последнее время добывать спиртное стало труднее. Партия взяла курс на беспощадную борьбу с пьянством и алкоголизмом: цены поднялись, половину винзаводов позакрывали. У магазинов выстраивались дикие очереди, мимо которых было опасно проходить: в момент открытия толпа нередко заносила прохожих внутрь.
Но дальнобойщики быстро нашли решение проблемы: за пару импортных колготок любая зав винным отделом выдавала им через черный ход все что угодно. Так что вскоре контрабандный бизнес вновь заработал как часы.
Водку прятали в прицепах, днищах контейнеров и даже в топливных баках. Советские таможенники по старой, длящейся много лет дружбе не особо досматривали водил, а вот финны зверствовали вовсю: пойманным с поличным безжалостно закрывали въездную визу.
У Давыдыча был свой секрет ремесла: у пассажирского сиденья его МАЗа стояла пара очень неновых и очень нечистых кирзовых сапог, заткнутых грязными портянками. Бутылки с водкой размещались прямо в них. И ни разу никто из брезгливых финнов так и не рискнул дотронуться до этой пакости.
Со второго рейса в Финляндию Жека тоже принялся обогащаться. В Москве его познакомили с неким народным умельцем, который смастерил для него небольшой, но вместительный тайничок. Причем все было сделано настолько хитро, что его совершенно нельзя было обнаружить ни по звуку, ни по замерам.
Сбыт приобретенных за границей шмоток взяла на себя Марика Седых, и вскоре их с Жекой прибыли достигли небывалых высот.
– Во буржуи! – ворчал на них Миша Степанов. – Советский человек не может быть таким богатым! Подарить подруге целую корзину французской косметики! Даже я своей жене таких подарков не делаю!
– И зря! – отвечала ему Лена.
– Потому что я честный человек! Я живу на зарплату! А твои Седых с Пряницким наверняка Родину продают!
– Ой, можно подумать, родины – самый ходовой товар на Западе!
Впрочем, Миша ворчал только для проформы. Втайне ото всех он и сам брал взятки за быстрое и безболезненное решение партийных вопросов.
Стояло лето. В садах поспела клубника, и Лена позвала всех к себе на дачу.
Жека прикатил на новенькой, только что перекупленной у знакомого грузина «пятерке». Он чувствовал себя миллионером и постоянно водил всех смотреть на свою «ласточку».
– Седых, а ты видала, какие у меня чехлы на сиденьях? – призывно вопрошал он. – Таких нигде не достать!
– Да видала, видала! – отмахивалась от него Марика. Ей гораздо интереснее было возиться с Костиком. Она щекотала его травинкой, тот заливисто хохотал и кричал детским басом: «Да-а-ай!»
Жека топтался вокруг нее, как конь.
– А в багажнике у меня запаска лежит… И аптечка… Ты видела мою аптечку?
Бессовестные окружающие совершенно не разделяли его восторга. Все посмотрели на его машину, поздравили, взяли с Пряницкого обещание покатать… и занялись своими делами. В результате Жекина «пятерка» стояла у забора, как несчастная сиротинушка.
– Ну ладно, пошли смотреть твои чехлы, – смилостивилась над ним Марика. – А то ведь ты так и не отвяжешься.
Жека гостеприимно распахнул перед ней пассажирскую дверцу.
– Во какие! – хвастливо воскликнул он. – Настоящий велюр! Ты сядь, сядь! Его надо попой чувствовать!
Рассмеявшись, Марика села внутрь салона. Забежав с другой стороны, Жека плюхнулся на водительское сиденье.
– А ведь я даже не мечтал завести себе машину! – сказал он, нежно поглаживая руль. – Некоторые годами в очереди стоят, чтобы вшивый «Запорожец» купить. А у меня – во! «ВАЗ-2105»! Ты, кстати, не хочешь такую же? Я могу посодействовать.
Марика перевела на него помрачневший взгляд.
– А зачем?
– Как – зачем? Чтобы ездить! А потом лет через пять можно будет и о «Волге» подумать.
– Лет через пять? – переспросила она. – Ты думаешь, что лет через пять я буду все еще здесь?
Жека смущенно примолк. Он как-то позабыл, что у Марики несколько иные планы на будущее.
– Помоги мне уйти в Финляндию, – внезапно проговорила она.
Жеке показалось, что он ослышался.
– Не понял…
– Я не могу больше ждать! Понимаешь, они не берегут мою жизнь. Им наплевать на то, что я трачу ее бог весть на что. Хотя у меня уже могла бы быть семья, дети… – Она горестно кивнула на Костика, бегающего по траве.
Жека откинулся на сиденье.
– А ты вообще в курсе, что финны не дают политического убежища и всех «узников совести» возвращают назад, в СССР?
Марика криво улыбнулась:
– Да, я знаю. Но у меня есть два выхода: либо перейти границу со Швецией (они не выдают беженцев обратно), либо просить убежища в американском посольстве.
– Разбежалась! – фыркнул Жека. – Так они тебя там и ждут с распростертыми объятиями!
Марика в запальчивости схватила его за руку:
– Они обязаны меня принять! Я жена гражданина США!
– Да они тебя даже внутрь не пропустят без документов! Что ты им предъявишь? Советский паспорт и свидетельство о браке на русском языке?
– Поэтому надо сделать так, чтобы Алекс приехал в Финляндию и встретил меня там.
Некоторое время они сидели молча. Марика смотрела на Жеку, ожидая его приговора.
– Ну, хорошо. Допустим, я смогу позвонить Алексу из Хельсинки и договорюсь с ним о месте и времени вашей будущей встречи… Там телефоны не прослушиваются. Но ты можешь мне объяснить, каким образом ты собралась переходить границу?
– Ты мне поможешь.
– Если меня поймают на переправке беженки, то мне вообще-то срок грозит, – деликатно напомнил Жека.
