Текст книги "Невеста из империи Зла (СИ)"
Автор книги: Эльвира Барякина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Весть о том, что пиво, которого все так ждали, безвозвратно утрачено, повергла студентов в траур. К тому же Лядов не разрешил ни костер развести, ни песен под гитару попеть.
– Вы все наказаны! – кричал он срывающимся голосом. – Всем идти спать, а то я на вас докладную напишу!
– Тоже мне писатель выискался! – презрительно фыркнул Жека. – Представляю, на что будет похоже собрание его сочинений в конце жизни: тридцать томов кляуз и доносов.
Распоряжение Лядова еще больше сконфузило Степанова: получалось, что их наказали, как маленьких. И чтобы доказать американцу, что «мы тоже не лыком шиты», Миша кинулся организовывать праздник непослушания. С наступлением темноты в первой мужской палате завесили окна, у двери выставили часового и при свете фонарика разлили по стаканам контрабандный портвейн. Правда, трех бутылок на двадцать человек было маловато, но больше все равно ничего не имелось.
Весь вечер ребята осторожно приглядывались к Алексу. От него ожидали какой-то особенной реакции на вареную колбасу в столовке, на ржавый репродуктор, который мог ни с того, ни с сего затянуть «Пчелочка златая, а что же ты жужжишь?».
Но наибольшее любопытство вызвал поход Алекса в деревянный сортир, стоящий в некотором отдалении от общаги. Колхозный плотник, страстный игрок в подкидного дурака, подошел к его возведению с душой: все четыре очка были вырезаны в форме игральных карт: бубны, трефы, черви, пики.
Алекс шел по тропинке, ведущей в туалет, как гладиатор по арене Колизея – под взглядами до крайности заинтригованной публики.
– Ну и как тебе? – не сдержался Жека, когда Алекс вернулся.
Тот пожал плечами:
– Нормально. Сейчас же не зима.
Угостившись портвейном, народ окончательно раскрепостился, и к полуночи Алекса уже считали за дальнего родственника советских людей.
– Как тебе наш колхоз? – сыпались на него вопросы. – А что ты подумал, когда первый раз увидел Москву?
– А русские девушки тебе понравились? – осведомился первый институтский сердцеед Гена Воронов. – Правда ведь, они самые красивые в мире?
Алекс ответил не сразу:
– Красивые девушки везде есть. Трудно сказать, кто лучше.
Народ вокруг заулыбался. Понятное дело, кто же своих сдавать будет?
– Все говорят, что славянки самые симпатичные, – усмехнулся Воронов, допивая портвейн. – Русские, польки, чешки…
– Американки тоже красивые бывают.
– Ну кто, например? Анжела Дэвис? Она же страшная, как моя жизнь!
– Брук Шилдс, Сьюзан Сарандон, Мишель Пфайфер...
– А это кто такие?
– Актрисы! – назидательно произнес Миша.
Он терпеть не мог Воронова. Еще с первого курса между ними возникло скрытое соперничество: Миша пытался взять верх отличными оценками и общественным должностями, а Воронов – альпинизмом, развитой мускулатурой и любовными похождениями. И надо признаться, Мише далеко не всегда удавалось одержать победу.
– Наши девчонки лучше всего ведутся на жалость, – неторопливо рассказывал Воронов Алексу. – Наврешь им, что тебе в детстве не хватало игрушек и витаминов, и они уже твои.
Как всегда, он встревал в разговор, ничуть не сомневаясь, что его мнение всех интересует.
– Кому нужны мужики, которых жалко? – процедил сквозь зубы Миша. – Женщины любят социально активных.
Воронов обротил на него усталый взгляд:
– А тебе-то откуда знать? У тебя небось самое эротическое воспоминание – это когда ты сам себя «молнией» от штанов защемил.
Парни грохнули так, что слышно было на весь колхоз.
Миша сидел пунцовый, пристыженный и совершенно не знал, как ему реагировать. Уйти? Тогда покажешь всем, что реплика Воронова тебя задела. Остаться? Значит, дать понять, что о тебя можно вытирать ноги. И самое противное – Алекс тоже все слышал!
Несколько секунд Миша ожесточенно рылся в памяти, пытаясь вспомнить что-нибудь злое, хлесткое и остроумное, чтобы изничтожить Воронова на месте. Но в голове было пусто, как в студенческом холодильнике.
Все уже давно забыли о произошедшем и перешли к обсуждению радиолюбительства (у кого какая станция и кому что удалось передать в эфир), а Миша все еще сидел и переживал свой позор.
А Пряницкий тоже был хорош – вместо того, чтобы помочь другу в трудную минуту, он похвалялся тем, как у него на кухне хорошо ловится «Голос Америки».
– А ты слушаешь западные радиостанции? – спросил у Миши Алекс.
– Не слушал и никогда слушать не буду, – проворчал тот. – Они только помои на нашу страну льют.
– Откуда ты знаешь, что они льют, если никогда не слушал? – вновь съехидничал Воронов.
Окончательно на всех разобидевшись, Миша поднялся, делая вид, что ему надо отлучиться покурить. Впрочем, всем было все равно, куда и зачем он идет. Этим дуракам было гораздо интереснее с Вороновым и Алексом.
Выйдя на улицу, Миша достал из кармана пачку сигарет. Кругом было темно, из окон общежития доносились сдавленные смешки, в деревне лаяла одинокая собака.
Жизнь была как-то неправильно устроена. Миша уже не раз подмечал, что окружающие весьма неохотно признают в нем лидера.
«У меня не получается быть необыкновенным, – с тоской подумал он. – Для того, чтобы тебя уважали, нужно, чтобы тебе завидовали не по мелочи, а по крупному. Вон Жека может все достать, у Воронова получается общаться с женщинами, Алекс – вообще американец… А я кто? Я никто. Какой-то дохлый член факультетского комитета… И даже девушки меня не любят».
В подобные минуты самоуничижения Мише хотелось либо умереть, либо показать всем кузькину мать. Конечно же, он знал, что наступят времена, и он станет серьезным государственным деятелем, будет ездить на черной «Волге» и выступать на съездах…
«А Жека в тюрьму сядет, – тешился будущим отмщением Миша, – Воронов сифилис где-нибудь подхватит, а у остальных и вовсе не жизнь, а болото будет».
Над местью американцу он долго думал, но так и не смог изобрести надлежащее бедствие. Армия? Алекс и так свое отслужил. Проработка по комсомольской линии? У них в Америке в принципе нет никаких комсомолов. Арест за спекуляцию? Так спекуляция – это вообще основа их буржуйской экономики.
«Ну ничего, – успокоил себя Миша, – если все-таки выяснится, что он шпион, то мы его посадим. А если нет, то тогда… тогда он не будет жить при коммунизме!»
ГЛАВА 7. АГЕНТ ИМПЕРИАЛИЗМА
Никаноровна выделила под художественную мастерскую Красный уголок.
– Что тебе требуется для работы? – спросила она Алекса. – Тишина? Покой?
– Хорошая глина, – отозвался тот.
С хорошей глиной в колхозе была напряженка – в ближайших оврагах водилось только какое-то недоразумение.
– Сделай Ленину голову из папье-маше, – присоветовал Алексу Жека.
Но Миша тут же забраковал эту идею:
– А если дождь пойдет? Представляешь, если на глазах у комиссии голова раскиснет, а потом вообще отвалится?
– Ну, можно еще из пластилина… А сверху зубной пастой покрасить, чтобы было одного цвета с туловищем.
В конце концов посланный в город Гаврилыч привез поделочной глины и мешок алебастра, так что проблема с материалом была решена.
– Еще мне нужен образец, – сказал Алекс. – Я вашего Ленина плохо в лицо знаю.
По распоряжению Никаноровны в Красный уголок перетащили все имеющиеся в наличии почетные грамоты, знамена и юбилейные рубли.
– Справишься? – с надеждой спросила она Алекса.
– Постараюсь.
– Постарайся, миленький, постарайся… А то ведь мне тоже голову открутят.
В обмен на восстановление утраченных ценностей Алекс получил право общаться с колхозниками. Более того, Никаноровна распорядилась, чтобы школьники провели для него пару опросов и показали ему свои песенники и дневники друзей.
Фольклорная коллекция Алекса быстро пополнялась. По сути, он учил язык заново: как оказалось, ни рафинированная бабушка, ни авторы учебников понятия не имели о том, как правильно выражаться по-русски. Чего стоили одни проклятия, посылаемые Гаврилычем в адрес продавщицы тети Дуни!
«Потомки наверняка оценят мои труды и назовут в мою честь какой-нибудь славный корабль в составе Тихоокеанского флота», – думал Алекс.
Кстати, Гаврилыч после случая с памятником воспылал к нему бурной любовью.
– Я теперь твой должник, – говорил он и беспрестанно пил за здоровье Алекса все, что горит.
В ход шел «Тройной одеколон», политура и даже жидкость для полоскания зубов, неосторожно оставленная Алексом на умывальнике.
– Хорошая у тебя самогонка, – нахваливал Гаврилыч своего благодетеля. – Больше нету? Сам выпил, да? Ну ничего, мы с тобой можем к бабке Нюре съездить. Она такой первач гонит – о-о! А песни поет лучше всякого радиоприемника. Если что, ты мне свистни: мне собраться – только подпоясаться.
И все бы было хорошо, но только планы Алекса насчет Марики не спешили воплощаться в жизнь.
Поначалу он все ждал от нее какого-то знака. Ведь тогда, после случая с памятником, он явно произвел на нее впечатление. Этот взгляд, это смущение, эти осторожные слова – все свидетельствовало о том, что у него есть шансы на быструю победу.
Однако время шло и ничего не менялось.
Они встречались на посиделках у общего костра или на крыльце общежития, иногда говорили на какие-то незначительные темы, но Марика еще ни разу не дала ему шанса на что-то большее. Можно было подумать, что она вообще избегает его.
«Может, у нее все-таки есть парень? – в растерянности думал Алекс. – Или она лесбиянка?»
Порасспрашивать ее однокурсников он стеснялся: проявлять внимание к женщине, которая тебя не хочет, было несолидно.
С горя Алекс даже начал ухлестывать за другой девушкой, Валей Громовой. Но и это не произвело должного эффекта. Марика оставалась замкнутой и неприступной, как дворец китайского императора.
Солнце не по-осеннему припекало. Воздух был свеж и чист, из рыжего леса на краю поля доносился грибной запах.
Распределившись по бороздам, студенты занимались сбором урожая: девушки выбирали картошку из земли, а парни оттаскивали ее к дороге.
Марика неторопливо складывала картофелины в ведро. Половина из них была искромсана уборочным комбайном – он был неисправен и слишком высоко срезал пласт земли. Но нормативы студентам засчитывали по весу, поэтому все не стесняясь скидывали и порченые, и непорченые клубни в одну кучу.
Вчера Лядов на линейке орал, что это саботаж, что из-за студенческой нерадивости сгниет половина урожая.
«Ну и пусть сгниет, – думала Марика. – Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем».
Честно говоря, ей уже до смерти надоело это вавилонское рабство. Вот было бы здорово собрать вещички и нынче же поехать домой, в Москву! Кто тебя держит? Никто.
Никто, кроме общественного мнения. Попробуй только отказаться работать! Все тут же начнут пальцем показывать: мол, гляньте-ка на эту единоличницу! Оторвалась от коллектива, себя лучше всех считает. Белоручка!
А это стыдоба, каких мало, ибо чернозем под ногтями почетен даже для дирижеров камерных оркестров.
Хорошо тем, кто имеет блат в деканате! С его помощью можно устроиться так, что и боги будут завидовать: от поездок на картошку тебя освободят, на прогулы будут смотреть сквозь пальцы, на всех экзаменах поставят на балл выше. С Марикой в группе училась Танечка Самсонова, у которой папа работал в Совете министров: так она вовсе не знала, что такое колхоз или уборка территории вокруг института.
Ее привилегии прятали как постыдную болезнь. Все оформлялось как бы по закону – с помощью всевозможных спецраспоряжений и справок. Просто от кого-то эти справки принимали, а от кого-то нет.
«Элита! – завистливо вздыхал Жека, глядя вслед великолепной Самсоновой. – А мы с тобой, Седых, черная кость, синие воротнички. И никогда в жизни нам не пробиться в эти заоблачные дали. У нас папы рожами не вышли».
А Марике хотелось попасть в элиту! Хотелось выделяться из толпы, хотелось, чтобы никто не смел ей указывать, что делать и что не делать. Денег, в конце концов, хотелось: чтобы ходить по институту, помахивая заграничной сумочкой, и ездить не в метро, а на собственной машине. Но Марика не видела путей, как всего этого добиться.
– Эй, Седых! – подбежал к ней запыхавшийся Лядов. – Сгоняй до правления, отдай эту записку Никаноровне. Надо, чтобы сегодня дополнительный грузовик прислали.
Марика сунула листок бумаги к себе в карман. Идти было далеко, но она все равно была рада, что у нее появился повод отлинять от работы.
Не торопясь она дошла до правления. Никаноровна была у себя и с кем-то ругалась по телефону.
– Не дадите денег на овощехранилище – на следующий год все то же самое будет! – кричала она. – Да! А из собственных средств пусть вам Пушкин строит!
Марика положила записку на стол. Никаноровна кивнула, не глядя:
– Можешь идти.
Посчитав свою миссию выполненной, Марика вышла в коридор. И тут заметила на противоположной двери надпись «Красный уголок». Интересно, американец здесь или не здесь?
После случая с памятником Марика долго думала и наконец изобрела повод, под которым можно было бы подойти к Алексу. «Навру ему, что я корреспондент студенческой газеты и мне нужно взять у него интервью», – решила она.
Но пока Марика собиралась с духом, бесстыжая Валька Громова успела сходить с Алексом в лес по грибы. Узнав об этом, Лядов тут же созвал комсомольское собрание. Громову вывели на середину и начали стыдить: мол, порядочная девушка никогда не позволит себе заигрывать с американцем, ибо это компрометирует все страны Варшавского Договора.
Громова рыдала и клялась, что между ними ничего такого не было, но Лядов был неумолим:
– Мы не знаем, чем вы там занимались, да нас это и не касается. Нас интересует, как ты, комсомолка, могла пойти на такой шаг? На твоем примере мистер Уилльямс легко убедился, что при желании он может завербовать кое-кого из наших несознательных граждан. Или же ты все-таки поступила осознанно?
Этот инцидент существенно поубавил Марикин романтический энтузиазм. Действительно, вдруг Алекс какой-нибудь агент империализма? Свяжешься с ним, а потом оправдывайся сколько влезет: «Я не знала», «Я не думала». Береженого, как известно, бог бережет, а небереженого конвой стережет.
Негласные правила гласили, что общаться с представителем капиталистической страны следует только на глазах у всего коллектива и желательно под присмотром ответственного товарища. Хотите – устраивайте с ним диспуты, учите его играть в пионербол или сами записывайте за ним тексты группы «Лед Зеппелинг», но только чтобы все видели и слышали, что между вами происходит.
А Марика так не могла. Ведь это не общение, а какая-то свиданка в тюрьме получается. Алекс ужасно интриговал ее своей необычностью, недоступностью и в то же время открытостью. Казалось бы – подойди и возьми. А как возьмешь, если тут же хай поднимется: «А-а, за иностранцем бегаешь! За кусок колбасы продалась?»
Единственным способом не впадать в искушение было не встречаться, не видеть, не слышать. Пусть им занимаются те, кому себя не жалко.
Осторожно, как вор в чужом доме, Марика приоткрыла дверь в Красный уголок.
Алекс сидел посреди комнаты – в фартуке, с закатанными по локоть рукавами. Перед ним на листе фанеры лежала недоконченная голова Ленина.
Марика застыла, размышляя, что бы ей предпринять. Войти? Спросить о чем-нибудь?
Почувствовав ее присутствие, Алекс обернулся.
– Привет! Заходи! – махнул он перепачканной рукой.
– А… А Миши Степанова здесь нет? – испуганно произнесла Марика.
Алекс смотрел на нее улыбаясь.
– Он ушел за сигаретами.
– Понятно…
Марика совершенно не знала, что бы еще такое сказать. Смущение, растерянность, опасение быть застуканной на месте преступления сковали ее до немоты.
– А тебя в ЦРУ не будут ругать за то, что ты помогаешь нам восстанавливать памятник Ленину? – наконец спросила она, показав на работу Алекса.
– Будут, – согласно кивнул он. – Но если ты обещаешь хранить это в тайне, то, может быть, все обойдется.
– Можно подумать, никто из ваших студентов не проходил подготовку в ЦРУ!
– Шпионов забрасывают совершенно через другие каналы, – благодушно объяснил Алекс. – Делать это через вузы нецелесообразно: мы же все время на виду и все прекрасно знают, кто мы и откуда.
– Но ты же служил в армии! Мне Жека сказал!
Глаза Алекса загорелись.
– А ты расспрашивала его обо мне?
– Нет! Он… Он сам как-то сболтнул.
– А я так надеялся!
«Он понял, что я интересуюсь им!» – в испуге подумала Марика. Ох, нужно было срочно доказать ему обратное!
Приблизившись к голове Ильича, она оглядела ее со всех сторон:
– Слушай, я что-то не пойму: ты кого хотел изобразить? Веру Никаноровну? Или Олимпийского Мишку?
– Ленина, улыбающегося пролетариату, – отозвался Алекс.
– Прости, а чем он улыбается?
– Ртом.
– А я думала, это ухо…
– Ну что поделать! Кто-то разбирается в искусстве, кто-то в сборе картошки.
Марика кинула на Алекса воинственный взгляд: ах, ты дразниться?!
– Тебе тоже не стоило лезть в сферу искусства, – насмешливо произнесла она. – У вас, у американцев, нет ни одного мало-мальски известного художника.
– Если ты о них не знаешь, то это не значит, что их нет.
– Ну назови хоть одного!
– Морзе, Хомер, Рокуэлл…
– И что они нарисовали? Этикетку к кока-коле? Кто их знает? Никто! А наши Шишкин, Айвазовский и прочие известны по всему миру!
– Ты удивишься, но большинство людей на этой планете не знают, как называется столица вашей страны.
– Чушь какая! Все прогрессивное человечество с неослабевающим вниманием следит за... за...
Это была стандартная фраза, которую постоянно повторяли и по телевидению и по радио, но Марика – хоть убей! – не могла сейчас вспомнить, за чем именно надо следить человечеству.
– В общем, по-настоящему культурные люди прекрасно знают выдающихся русских художников! – торжественно заключила она.
Алекс поскреб лоб, оставляя на нем след глины:
– А что еще должен знать по-настоящему культурный человек?
Марика вопросительно посмотрела на него:
– То есть?
– Ну, ты же не позволишь ухаживать за собой грубому и некультурному типу вроде меня, – пояснил он. – А так у меня будет шанс исправиться.
Марика смотрела на него, не понимая. «Ухаживать»?! Что он имеет в виду?
– У тебя ничего не выйдет, – сказала она, на всякий случай отступая к двери.
На лице Алекса отобразилось неподдельное разочарование.
– Почему?
– Потому что гусь свинье не товарищ!
– И кто из нас кто?
Но Марика не расслышала его последней фразы. Разволновавшаяся, в растрепанных чувствах, она выскочила из Красного уголка и чуть ли не бегом ринулась вон из правления.
Выйдя за околицу, Марика присела на поваленное бревно у дороги, чтобы немного отдышаться и прийти в себя.
Ухаживать… Он что, издевался или действительно она ему настолько понравилась?
При мысли об этом Марика непроизвольно улыбнулась. А что, было бы забавно соблазнить американца! Такое еще не приходило ей в голову.
«А ведь я смогла бы!» – с неожиданной смелостью подумала Марика.
Перебрав в памяти подробности их разговора, она окончательно развеселилась.
«В следующий раз, когда мы останемся наедине, поведу себя эдакой кошечкой, – решила Марика. – Намурлычу ему с три короба, дам себя по шерстке погладить… Он и оглянуться не успеет, как влюбится в меня».
Ох, лишь бы только он не оказался шпионом! Но Марике настолько не хотелось в это верить, что она и не стала.
Миша рассчитывал, что в деревне все сложится примерно так же, как в Москве: Алекс будет сам по себе, весь остальной мир сам по себе, а он, как человек облеченный доверием, будет между ними посредником.
Но Алекс ни в грош не ставил его посредничество: гулял там, где хотел, общался с кем вздумается… Да еще и постоянно подтрунивал над Мишей:
– Зря ты все время за мной ходишь: люди могут подумать нехорошее. У вас ведь существует уголовная ответственность за гомосексуализм.
Что такое гомосексуализм – Миша не знал, но Жека Пряницкий с охотой просветил его. В результате Степанов перестал приближаться к Алексу более чем на метр.
Тем временем бессовестный американец развлекался, как только мог. Уже на второй день по приезде он затеял с мужской половиной отряда игру в войнушку. Он изображал из себя злого американского сержанта, а все остальные соответственно были новобранцами.
– Lock your stinking bodies, you, maggots! – орал на них Алекс. – Подтянитесь вы, опарыши!
Правда, потом ему пришлось неоднократно «упасть-отжаться» уже под советские армейские команды.
– Я тебе говорил, что Алекс – мировой мужик! – радовался Жека.
Но Миша совершенно не разделял его восторгов.
Никаких шпионских действий Алекс не предпринимал, ничего такого не делал… Ну пойдет к какой-нибудь бабке, запишет за ней три страницы ерунды… Ну, полдня провозится с глиняной башкой… Потом на костер с ребятами отправится. А там пойдут в ход дешевые сигареты, пиво и ожесточенные споры.
– Правда, что у вас все операции делают без анестезии? – на полном серьезе спрашивал Алекс.
Народ катался со смеху.
– Ага! И еще мы ходим в шкурах и с каменными топорами за пазухой.
Вообще, выяснилось, что американцы имеют очень смутные представления о жизни в СССР. Алекс искренне полагал, что советские гаишники имеют право пристрелить водителя за превышение скорости, что коммунисты хотят завоевать весь мир и что все советские люди мечтают эмигрировать в США.
Впрочем, Алекс тоже изрядно веселился, когда Лена Федотова начинала перечислять ему основные «прелести» капитализма:
– Во-первых, в Америке каждый четвертый – безработный или бездомный. Во-вторых, у вас на улицах постоянные перестрелки. Богачи купаются в роскоши, а у бедняков нет денег даже на то, чтобы ходить в школу. Не говоря уж о медицине.
– Ничего подобного! – оправдывался Алекс. – У нас есть безработные, но их не так много. Бездомные – это вообще, как правило, алкоголики.
– Вот видишь! – торжествовала Лена. – У вас еще и алкоголизм есть!
Но Алекс и не думал сдаваться:
– Большинство американских школ бесплатные. Медицинские услуги покрываются страховкой.
– А кто Олимпиаду – 80 продул? У нас было восемьдесят золотых медалей, а у вас сколько? Ноль без палочки!
– А мы вообще бойкотировали вашу Олимпиаду, потому что вы вторглись в Афганистан!
– Вот вам и засчитали поражение за неявку.
«Никакой Алекс не шпион, – в сердцах думал Миша. – Просто балбес и пустозвон. А мне тут возись с ним».
И от этих мыслей было тяжело и пакостно на душе, как от дела, не оправдавшего возложенных на него надежд.
Марика опоздала на обед и прибежала, когда все уже поели.
– Ты где болтаешься? – рявкнул Лядов, встретив ее на крыльце.
– Федотовой плохо стало, и я ее к фельдшеру водила.
– Плохо ей, видите ли… Иди ешь быстрее!
У Лены действительно последнее время были проблемы со здоровьем: то голова закружится, то давление скакнет, то тошнота накатит.
– Сначала кормят черт-те чем, а потом возмущаются, что у них дети болеют! – сердилась пожилая фельдшерица, выписывая Лене какие-то таблетки. – Еще раз прихватит, приходи – я тебе освобождение дам: поедешь в город. А то не хватало, чтобы у тебя аппендицит или еще что похуже нашли.
Марика отвела подругу в общежитие.
– Тебе что-нибудь принести?
Лена лишь вымученно покачала головой.
– Ничего не надо. Иди поешь сама, а то Лядов ругаться будет.
Марика села за столик в углу. Доведет себя Ленка! Ну разве можно так страдать по какому-то мерзавцу? Ведь даже болеть начала!
– Ничего не понимаю, – вдруг произнес невдалеке от нее голос Алекса. – Почему в меню написано «Суп с фрикадельками», а мне выдали «Суп с фрикаделькой»?
Марика подняла на него взгляд.
В столовой, кроме них двоих, никого не было. Даже повариха, стоявшая на раздаче, и та куда-то удалилась по своим делам.
– Привет! К тебе можно присоединиться? – весело спросил Алекс, подходя к Марикиному столику.
Вспыхнув, она пододвинула свой поднос, освобождая ему место:
– Можно.
Все то, что она собиралась сказать ему при встрече, вылетело у нее из головы. Она просто смотрела на Алекса и улыбалась: до того он ей нравился – голубоглазый, загорелый, с золотистой щетинкой на небритых щеках.
И в этот момент в столовой появился Лядов. Остановившись в дверях, он выразительно постучал по наручным часам.
Марика моментально сникла. Этот негодяй наверняка собирался торчать у нее над душой и мешать ее личной жизни.
Алекс сидел спиной к входу и потому не видел Лядова. Но он тут же заметил перемену в Марикином лице.
– Ты что такая суровая? – спросил он.
– Просто я американцев не люблю, – проговорила Марика убитым голосом. Лядов ни в коем случае не должен был догадаться о ее чувствах к американцу.
Алекс изумленно поднял брови.
– И за что ты нас не любишь?
– За то, что ваш колорадский жук ест нашу картошку.
– Всего-то?
Марика бросила взгляд на Лядова, с любопытством прислушивающегося к их разговору.
– А еще вы ядерную бомбу на Хиросиму и Нагасаки сбросили.
– Я?! – искренне изумился Алекс. – Я ничего ни на кого не сбрасывал.
– Но это же ваши сделали!
– А из-за ваших человечество изгнали из рая, началась Троянская война и родился Гитлер!
Марика в удивлении уставилась на него.
– Причем тут наши?
– Ну ты же женщина! Значит, все женщины мира – это «твои».
– Алекс, ты ничего не понимаешь!
– Что именно?
– Седых, ну имей совесть! – простонал на всю столовую Лядов. – Мне что, три часа тебя ждать?
Марика вскочила и, не прощаясь, понесла свой поднос к раздаче.
Все. После такого разговора об Алексе можно было позабыть.
Она вернулась с работ злая и голодная. К ее удивлению, Лена уже совершенно оклемалась от своих утренних недугов и теперь сидела на подоконнике и наведила марафет.
– Ты куда собралась? – спросила ее Марика.
Поплевав в коробочку с тушью, Лена подкрасила правый глаз.
– Миша Степанов сказал, что сегодня в клубе будут танцы.
– И ты решила пойти?
– А что, в общаге, что ли, весь вечер сидеть? – беспечно отозвалась та. – Туда, кажется, все наши идут.
– Ну и иди, – вздохнула Марика. Внезапные перемены в Ленином настроении не переставали ее удивлять.
– А ты?
– А мне все равно надеть нечего. Светка положила мне только ватные штаны.
– Ну я дам тебе какую-нибудь юбку! – Бросив зеркальце и тушь в косметичку, Лена подскочила к подруге. – Там же весело будет!
Но Марике хотелось упрямиться, ворчать и занудствовать.
– Ну кого я там не видала? Воронова, который вчера с перепою облевал нам все крыльцо? Ах, да! Он прекрасен!
– Ну хотя бы с Пряницким потанцуешь, – не сдавалась Лена.
– Мы с ним уже объяснились в любви, так что необходимость в танцах отпадает.
– Так, значит, не пойдешь?
– Не пойду, – отозвалась Марика. – Проведу вечер в размышлениях о загадках бытия. Вот ты знаешь, почему между Ближним и Дальним Востоком лежит Средняя Азия? И никто не знает! А вопрос, между прочим, очень актуальный.
Марике действительно никого не хотелось видеть. А в особенности Алекса.
Жека решил пойти в клуб в своих фирменных белых штанах.
– Да грязь же на улице! – принялся увещевать его Миша. – Пока дойдем до клуба, перемажешься по самое не балуйся.
Пряницкий только отмахнулся:
– Можно подумать, ты не перемажешься! Путь к сердцу женщины как раз лежит через белые штаны! Я ими уже соблазнил четырех студенток, одну школьницу и одну даму бальзаковского возраста. Вот бы еще презервативов где-нибудь отхватить, и был бы полный боекомплект.
– У меня есть, – сказал Алекс, доставая из рюкзака здоровенную картонную коробку. – Угощайтесь, если кому надо.
Ребята столпились вокруг него. Даже Миша, сроду ничего не бравший у Алекса, и тот не удержался – взял одну штуку на всякий случай.
– Тоже такую коробочку хочу! – проговорил Жека, распихивая добычу по карманам. – Я перед отъездом зашел в нашу аптеку и спрашиваю: «Презервативы есть?» А кассирша мне в объявление тычет: «Товары повышенного спроса отпускаются только инвалидам и участникам Великой Отечественной войны». Вот ответьте мне, на фига инвалидам резиновые изделия номер два?
– Это у вас презервативы так называются? – улыбнулся Алекс.
– Ну да! Слово «презерватив», между прочим, неприличное, и благовоспитанные люди всегда говорят либо «изделие номер два», либо «гандон».
– А что же тогда «изделие номер один»?
– Противогазы, – отозвался Миша. – Презервативы – это для личного пользования, а противогазы – для нужд гражданской обороны. Поэтому они стоят на первом месте.
«Пошел этот Ибрагим к чертовой бабушке! – в сердцах думала Лена. – Он еще сто раз обо всем пожалеет! У меня будет муж, дети, а он так и останется одинокий и никому не нужный».
Поход на деревенскую дискотеку значился первым пунктом в ее плане отмщения. Лена уже представила себе, какой фурор она произведет там с помощью новых туфель и кофточки с рюшками, но судьба-злодейка с самого начала смешала ей все карты. Выйдя из общежития, Лена обнаружила, что идти по мокрой глине на шпильках практически невозможно: каблуки либо проваливались в раскисшую землю, либо разъезжались в разные стороны. Кроме того, Лена жутко натерла ноги.
Отстав от остальных девчонок, она кое-как ковыляла по темной дороге.
«Господи, не надо было мне никуда идти! – чуть ли не стонала она. – Марика небось сейчас в теплой постельке лежит, журнал «Юность» читает, а я скачу здесь, как цирковая собачка».
Деревенский клуб располагался в здании бывшей церкви, стоявшей в некотором отдалении от правления. Внутри уже вовсю гремел магнитофон, в окнах, забранных витиеватыми решетками, гуляли отблески светомузыки.
Чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, Лена остановилась перед афишей, оглашавшей «Правила поведения на танцевальных вечерах»:
На танцевальные вечера трудящиеся должны приходить в легкой одежде и обуви. Танцевать в рабочей и спортивной одежде воспрещается.
Танцевать в искаженном виде запрещается.
Танцующий должен исполнять танец правильно, четко и одинаково хорошо как правой, так и левой ногой.
Женщина имеет право в учтивой форме выразить неудовольствие по поводу несоблюдения мужчиной положенного расстояния в три сантиметра и потребовать объяснения в учтивой форме.
Курить и смеяться следует в специально отведенных для этого местах.
– Пьянствовать будешь? – осведомился кто-то за Лениной спиной.
Напугавшись, она резко обернулась. Слава богу, это был всего лишь подвыпивший Пряницкий.
Жека уже успел наплясаться, разлохматиться и расстроить кое-кого своим внешним видом. Несколько местных парней сидели на лавочке перед церковью и взирали на него с нескрываемым отвращением.
– Гляньте – вырядился в подштанники! – довольно громко произнес один из них.
В ответ Жека лишь высокомерно усмехнулся:
– Деревенщины! Это же высокая мода!
Лена взяла его за локоть и потащила прочь.
– Ты, кажется, хотел меня чем-то угостить. – У нее было смутное предчувствие, что Пряницкий сегодня получит по рогам.
В кустах за церковью Воронов разливал коктейль «Поцелуй тети Клавы». Волшебный напиток готовился так: в полстакана дешевого портвейна вливалась солидная доза водки и немного пива.
