Текст книги "Любовь вопреки (СИ)"
Автор книги: Эллин Ти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Глава 14. Ярослав
Видимо, я всё-таки недостаточно сильно отлупил урода, раз он нашел в себе силы накатать на меня заяву и рассказать, кто разукрасил его противную рожу.
Либо же наоборот, настолько сильно, что настучал кулаками себе на срок.
Я бегать от закона не собираюсь, конечно, но Машку одну оставлять на несколько лет не лучший вариант. Она один вечер без меня умудрилась в неприятности влипнуть, а если мне трешку дадут? А то и больше. Да с ней что угодно случиться может за это время, и я себе этого никогда не прощу.
Не жалею, что пизды этому уроду дал, просто о последствиях в моменте не думал. А сейчас вот думаю. Когда сижу на заднем сиденье полицейской тачки как настоящий преступник пристегнутый наручниками.
М-да…
Вижу в зеркало заднего вида тачку отца, понимаю, что едет за нами. Как ему-то это всё объяснять? Как вообще разрулить все это, когда батя того идиота – начальник полиции? И везут меня именно в его участок, я на все сто уверен. Еще и пизды пропишут, без этого тоже никак. В протоколе потом напишут, что оказывал сопротивление сотрудникам, и можно будет мутузить меня до отключки.
– Дурак ты, парень, – внезапно говорит мне один из полицейских. – Он же посадит тебя за сына, каким ты тот гавнюком не был.
А, видимо репутация Давида и в кругах его папочки не так уж и прелестна.
– Он сестру мою наркотой опоил, – говорю сразу, не церемонясь, – она чуть не умерла, еле откачали.
– Его тоже еле откачали, – хмыкает, но я и доли сочувствия к сыночку их начальника в голосе не слышу, – хорошо ты его. Занимаешься чем-то?
– На улицах часто дерусь, – жму плечами, даже не думая о том, что это не лучшая информация для полицейских. Хуже уже точно не будет. – Занимался пару лет рукопашкой.
– По побоям заметно было.
Мне странно всё это слышать от ментов, хотя, возможно, это какой-то новый способ добычи информации у них, я не знаю. В любом случае я не собираюсь отмалчиваться. Я бил, признаю. Но за дело, не просто мне подраться вдруг захотелось. Гнуть эту линию до конца буду, а там как пойдет уже. Надеюсь, Машка будет меня навещать, если меня посадят таки. А то я без нее вообще не вывезу тут.
– На выход, – говорит один из ментов, выводя меня из тачки.
Машина отца влетает на парковку у отделения сразу же, папа выходит взбешенный и весь на эмоциях. На меня бесится?
– Ярослав, ни слова без адвоката, понял меня? – киваю. Понял, понял. Пофиг только, что рассказал уже всё, что мог. Правда в протокол ничего никто не писал, надеюсь, что диктофона у них с собой не было.
Меня заводят внутрь, отец остается на пункте пропуска объясняться, кто он такой и зачем его должны пропустить.
Меня как шавку кидают за решетку, временная камера для только задержанных, даже не снимая наручников. Ну зашибись спасибо, мне в кандалах этих жить теперь что ли?
– Посиди тут часок, подумай, потом к тебе полковник Манукян подойдет, с ним разговаривать будешь. Понял?
– Понял. Наручники-то сними, чё я за решеткой сделаю без них?
– Не положено, – говорит беспристрастно и замыкает дверь, уходит.
А я остаюсь. В камере стремные серые бетонные стены и что-то похожее на лавочку у дальней стены. Грязное, вонючее и затхлое помещение просит поскорее убраться отсюда, но я могу ровно столько, сколько раз я по-настоящему целовал Машу. Ноль.
Минут через шесть таки врывается отец. Еще более бешеный и взволнованный.
По пути ко мне его перехватывает один из сотрудников, но папа отмахивается от него, как от назойливой мухи.
Закаленный жизнью, ему на всех насрать.
– Так, – говорит он, запыхавшись, когда подходит к решетке. – Адвокат будет минут через сорок, крутой мужик, он и не такие дела вытаскивал. А теперь скажи мне, какого черта ты натворил.
– Избил сына Манукяна, – закатываю глаза.
Манукян каким-то образом папиным партнером является. Ну или что-то около того. Поэтому его сынок и был на том вечере, собственно говоря. Не стесняясь подсыпать наркоту девушкам, браво.
– Сын… – говорит папа на выдохе, прикрывая глаза и сжимая пальцами переносицу. – Ну как так, а?
– Пап, это из-за него Машке плохо было. Он еще при мне к ней клинья подбивал, а потом, когда я ушел, он ей наркоту подсыпал. В анализах нашли, док сказал, доза для Маши приличная, хорошо вовремя поняли и начали лечение. Еще грамм и она умереть могла. Я как узнал – с катушек съехал, вот и поехал к нему домой и навалял ему.
Я вижу, как лицо отца багровеет от гнева и злости. Он не осуждает меня. Сам бы также поступил.
– Анализы на руках? – спрашивает сквозь зубы.
– Да. И док сказал что даст показание, если надо. Всё есть. Только доказательства, что это именно он – нет.
– Найдем, – он сам на себя не похож, ударяет ладонью по стальным прутьям решетки и уходит куда-то, снова отмахнувшись от одного из ментов.
Я ни черта не понимаю, но покорно сажусь на эту убитую лавку и просто жду. Чего или кого – понятия не имею. Жду.
Телефон забрали, ключи забрали, всё забрали, даже заняться нечем. Смотрю в потолок и на стены этого семизвездочного отеля и усмехаюсь себе под нос: докатился, Яр. Позорю отца, снова. Если эта история всплывет, его бизнесу скорее всего придет если не пиздец, то будет приличная такая яма, в которую очень долго его компания будет падать.
Не хочу подводить отца. Но что я должен был делать?!
Я не знаю, сколько времени проходит, когда ко мне заходит хоть кто-то. Тут время не сосчитать, тянется медленно, просто звиздец. Как люди годами сидят? Это с ума сойти можно.
– Ярослав Игоревич? – спрашивает мужик в костюме. Киваю. – Я ваш адвокат, Игорь Владимирович просил приехать. Обрисуйте мне ситуацию, будьте добры.
Рассказываю ему всё как есть. Я всё еще не собираюсь ничего ни от кого скрывать.
В конце нашего разговора влетает отец. Злой, всклоченный. Его нервы этот день знатно потрепал.
– Валера, за мной, – зовет он адвоката и снова куда-то уходит.
Я подозреваю, что он там решает мою проблему, вполне возможно, с тем самым Манукяном, отцом Давида. Не знаю, каким способом, не удивлюсь, что он ему тоже морду начистит. Я, в конце концов, в него уродился таким.
Мне отчаянно хочется услышать и увидеть, что происходит там, куда ушел отец и увел адвоката, но я не могу ничего, кроме как сидеть в вонючей камере и тупо ждать. Я в буквальном смысле со связанными руками.
Проходит вечность, мне кажется, как я вижу отца, адвоката и… Манукяна. Последний особенно недоволен, мои вроде как спокойны. И чего ожидать.
– На выход, – рычит он, открывая двери. Я встаю, выхожу и останавливаюсь напротив него, протягивая руки с наручниками. Запястья уже звиздец как замлели и болят, а еще кожа натерлись. Хрен знает, для каких гномов делают эти наручники, но для меня они точно маловаты.
– Повезло тебе, – психует он, разговаривая сквозь зубы. Нарочно сильно дергает наручниками, причиняя мне боль. – Понял, сопляк? Скажи спасибо, что он жив остался.
– Это вы скажите спасибо, – говорю ему в лицо, видимо, где-то сожрав пилюлю со смелостью, ну или с бессмертием. – И следите за своим сыночком. Рано или поздно за такие выходки его точно кто-то прикончит.
Я перегнул, конечно, но может хоть у него хватит мозгов донести своему отпрыску хоть что-то в этой жизни?
Мы выходим через минуту, я потираю запястья и чуть шикаю от боли, а папа идет молчаливой скалой.
На парковке мы прощаемся с адвокатом, тот говорит обращаться при случае и уезжает, оставляя нас двоих.
– Расскажешь? – прошу его, усаживаясь в машину. Быстро я, конечно, срок отмотал.
– В доме Давида стоят камеры. Одна из них была четко направлена на твое лицо, когда ты его бил. Там только слепой не разглядит. Сам Давид пока без сознания, но жить будет. Вроде даже дурачком не останется.
– Хуже не будет уже.
– Это было безответственно, сын, – говорит папа, спокойным и холодным тоном отчитывая меня. – В конце концов маску надо было надевать, или еще что-то. Я не ценю разборки таким способом, но очень ценю твое желание заступиться за Машу. Но впредь, прежде чем махать кулаками, подумай головой, хорошо?
– Как разрулили-то? – спрашиваю то, что волнует больше всего.
– Мы с этим Манукяном служили вместе. Дружили. Сейчас он мне с бумажками часто помогал, на людей разных выходил с его помощью, связи нужные вязал. А я ему процент. Короче, давно друг друга знаем. Я к нему, а он рогом уперся – посажу и всё. Пришлось ему объяснить по-русски. В любом случае мой рассказ ему не понравился. Про Машу, про кучу таких случаев, о которых еще тогда в газете писали. Я за Машку пообещал найти ему всех девушек, кто пострадал от рук его сынишке и дать делу такую огласку, что погоны бы только так полетели. И головы заодно.
– И что, он согласился замять?
– Разорвали все рабочие отношения с ним, поговорили. Он бы все равно согласился. Я бы дошел до таких людей, где и его сынишку засадили бы. А так он обещал сам с ним разобраться. А дела твоего и не было даже. Всё на словах Манукяна.
– Спасибо, папа, – тяну ему руку, когда мы выходит из машины уже около дома.
– Не за что, сын, – отвечает он, и жизнь становится чуточку лучше.
Глава 15. Маша
Мне кажется, что я умру сейчас. Его уводят полицейские, Игорь бросается за ними, а у меня сердце отрывается и падает вниз, пробивая, кажется, даже пол под ногами.
Какого черта? Что он натворил? Какие тяжкие телесные? Что происходит?
Мне кажется, я чувствую себя куда хуже, чем все дни, пока я болела. У меня точно сейчас же лопнет голова и я просто рухну на пол от изнеможения.
Я никогда не знала, что можно так сильно волноваться за чужого человека, но сейчас у меня буквально рвутся на части все органы. Потому что это из-за меня. Потому что из-за меня он влез в эту авантюру и увели его только что в полицию тоже из-за меня.
А если его посадят? Как жить с этим? Как жить… без него.
Я не понимаю, что чувствую, даже с мыслями нормально собраться и то не могу. Меня тошнит, очень сильно, и я просто стою и смотрю на эту чертову дверь и жмурюсь от звука двигателя машины. Они уезжают. Вместе с ним.
Перевожу взгляд на маму. Она стоит в ужасе, схватившись руками за голову. Они только приехали из рабочей поездки, они устали и им нужен отдых, а тут…
– Дочь, что он натворил? – спрашивает охрипшим голосом. Да если бы я понимала хоть что-то! Мне кажется, я понимаю и знаю, а в следующую же секунду ловлю себя на мысли, что не знаю совершенно ничего. Абсолютно.
– Я не знаю, мам, я… Я ничего не пойму.
Бреду к дивану и сажусь на него, упираясь локтями в колени. Опускаю голову. Дышу.
Внутри какая-то каша, как в голове, так и в области сердца. Я не выдержу, если его посадят, я не выдержу, не выдержу, я не…
– Не посадят, – говорит мама, и я вздрагиваю, понимая, что говорила эти слова вслух. Чёрт. Невнимательная идиотка. – Игорь поможет ему. Он не позволит, я уверена.
Мама садится рядом. Гладит меня по волосам и молчит. И я молчу. Потому что а что говорить? Я чувствую себя паршиво, но ему там явно хуже. Что там делают с ним? А если бьют? А если заставляют признаваться в чем-то? А если что-то пишут? А если Игорь не справится и его всё-таки посадят?
Встаю. Не могу сидеть на месте. Мне отчаянно хочется ему помочь, но я понимаю, что толку от меня нет. И так во всем виновата. Это из-за меня всё…
– Мань, сядь, – говорит мама, употребляя мое детское прозвище. Терпеть его не могу, если честно, но сейчас в целом плевать. Пусть будет Мань. Не так уж и плохо, да? – Нужно постараться успокоиться. Иди ко мне.
Она раскрывает руки для объятий и я сажусь рядом, с удовольствием ныряя в них. Снова как в детстве. Когда она успокаивала меня, когда я плакала из-за разбитых коленей или очередного бросившего меня семилетнего ухажера.
Мы сидим так очень долго. Мне кажется, я даже умудряюсь задремать на какое-то время, потому что когда открываю глаза, понимаю, что от долгого сидения в одной позе у меня затекла нога.
Я выпрямляюсь и смотрю на маму. Она молча сверлит взглядом стену.
– Не звонили? – спрашиваю хрипло и прокашливаюсь.
Она отрицательно качает головой. Никто ничего не знает… До сих пор.
Я очень волнуюсь, правда. Мне необходимо знать, что с ним, иначе просто умру, я клянусь. Глаза начинает щипать от понимания происходящего. Нанесение тяжких телесных – это серьезное обвинение, и за это действительно могут дать срок.
Стираю пальцами сорвавшиеся с ресниц слезы и стараюсь взять себя в руки. Не время. Мы всё еще не узнали, что там происходит.
– Мань, – внезапно зовет меня мама, и я поворачиваюсь к ней. – А что между вами с Ярославом?
Я застываю на этих словах и абсолютно точно перестаю дышать.
– В каком смысле? – мой голос дрожит слишком явно, но скрыть это не выходит. Я практически в ужасе.
Как некстати вспоминается всё, что было между нами. И пусть это “всё” в сравнении с чем-то практически “ничего”, но для меня… это многое. Его забота, нежные касания, легкие поцелуи, разговоры обо всем и ни о чем, взгляды…
– Вы не ладили все эти годы, – поясняет мама свои догадки, – а сейчас ведете себя так, словно самые близкие люди в жизни друг друга. Он в тюрьму готов за тебя сесть, ты рыдаешь сидишь, волнуешься. Что это?
– Мы просто выросли и подружились, – говорю, опуская глаза. Я не то чтобы верю самой себе. Потому что между нами явно что-то большее, чем просто дружба. Что именно я понятия не имею, у нас как-то не было времени обсудить. Точнее, я пыталась, но толком никуда этот разговор не привел.
– Ты уверена? – спрашивает мама. В ее словах нет укора, только любопытство, и мне немного становится легче от этого. Самую малость.
– Мам, если честно, всё так сложно, что…
Я не успеваю договорить. Да и к лучшему. Потому что входная дверь открывается и через пару секунд на пороге гостиной появляются Ярослав с Игорем.
Я бегу к нему не контролируя себя, бросаюсь на шею и начинаю громко плакать. Мне в целом всё равно, что подумают мама с Игорем, я так волновалась, что мне очень срочно нужно это выплеснуть.
Я обнимаю крепко, изо всех своих сил и реву дурочкой в грудь, чувствуя, как он обнимает в ответ, поглаживая руками по спине и волосам.
– Не реви, Маш, всё хорошо, – шепчет он мне, но я толком ничего не слышу из-за собственных слез. Нахально отвоневываю себе еще несколько минут такой слабости, просто обнимая его на пороге гостиной и пачкая одежду слезами.
Когда приходит успокоение, я чувствую сильное смущение. Наверняка же на эту сцену смотрят мама с Игорем… Блин.
Медленно отстраняюсь от Ярослава и оборачиваюсь, но в гостиной их не нахожу.
– Где родители? – шепчу, спрашивая у Ярослава.
– Ленка увела папу на кухню. Идем туда.
Мысленно благодарю маму и иду за Ярославом. Мама накрывает на стол и я сажусь рядом с Яриком, делая вид, что вообще-то и не плакала на груди братишки так, словно он мой муж, которого забирают на войну.
– Ну, – говорит мама, заканчивая с сервировкой стола и усаживаясь рядом с Игорем, – а теперь по порядку. Кто что натворил, кого за что забрали, и как освободили. Нам всем нужно понять, что вообще тут творится.
– Ну… начать должен, видимо, я, – говорит Ярослав, опуская голову. – На том вечере, когда Маше стало плохо, к ней подкатывал этот му… Давид. Не знаю, слышали вы или нет, но слава о нем ходит мягко говоря не очень, но батя мент отмазывает от всего. Он опаивает девчонок, везет их домой, пользуется конечно без их согласия, а потом говорит что они были пьяные и на всё согласны. Я увидел, что он лезет к Маше и поговорил с ним. А потом уехал. А он, видимо, мои разговоры до конца не понял. Короче, на том вечере Машка не отравилась, – он поднимает взгляд на меня и пару секунд молча смотрит, а потом переводит его на родителей и продолжает: – Он подсыпал ей наркотики. Док сделал анализ сразу, как я заподозрил, всё подтвердилось. Доза стремная, но жизни в целом не угрожало. А вот состоянию и здоровью – да. Никто не знает, что было бы, если бы она допила тот коктейль.
– Боже… – всхлипывает мама, закрывая ладонями лицо.
– Короче, пока док был тут и капал Машку, я поехал к нему. Не мог не поехать. Разворотил ему морду и ни о чем не жалею. Только о том, что в живых его оставил, наверное.
– У него сломаны ребра, отбита селезенка, перелом руки, многочисленные ушибы, кажется, отбита почка, не помню, – говорит Игорь. – Перелом носа, что-то с челюстью ну и в целом лицо в мясо.
– Ярик, – шепчу, услышав этот ужас. Как нужно было его бить? Чем он руководствовался в тот момент? Что чувствовал? – Как так…
– Не жалею, Маш, – говорит со злостью. – Заслужил.
– Узнали они очень просто, – снова продолжает Игорь. – Яр когда уезжал оттуда, вызвал скорую. Те ментов, конечно, оттуда донесли до отца. А в доме их стоят камеры по всему периметру, и на одной из них точно видно, что выходящий из дома человек в крови – Ярослав. Такие вот пироги.
– Ну, дальше вы видели, – говорит Ярик. – Забрали, в камеру кинули, там папа решал.
– Начальник не хотел сдаваться, но сына он любит явно меньше, чем бабло. Ублюдлок, – выплевывает Игорь. – Отлистал ему, разорвал все рабочие отношения, намекнул, что у меня тоже есть связи и при случае я найду, как доказать, что его сынок поступал гораздо хуже моего.
– Ну, как-то вот так, – финалит Ярослав, и в комнате повисает звенящая тишина.
К еде, конечно, никто и не притронулся. Я не знаю, о чем думает каждый из них, но я думаю только о том, что Ярослав забил на то, что этот Давид сын полицейского и пошел ему мстить за то, что тот сделал со мной…
Это выбивает почву из-под ног и я просто поднимаю взгляд на Ярослава и смотрю в упор, не понимая, что чувствую, и что вообще должна чувствовать.
Во мне тонна благодарности а еще банальный шок, потому что никто и никогда не хотел заступаться за меня так, как это делает он. И ведь он даже не спрашивает. Он просто делает. Когда Игорь перечислял травмы, я немного испугалась его жестокости, но потом поняла, что на самом деле этот урод залужил гораздо большего.
– Будь аккуратнее, сын, – внезапно говорит Игорь. – Такие люди просто не отступают.
– Всё будет в порядке.
– Игорь, идем, пожалуйста, на улицу. Мне нужно подышать.
Мама тянет Игоря буквально силой за собой, оставляя нас наедине.
И мы сидим просто молча за столом. Ярослав смотрит в сторону, а я только на него, не зная, что вообще говорить, и стоит ли что-то. Хотя… Нет. Кое-что точно стоит.
– Я очень испугалась, – шепчу хрипло, и наконец-то он поворачивается ко мне. Тянусь и обнимаю, продолжая говорить, пока он прижимает меня к себе близко и крепко. – Спасибо тебе. Но, пожалуйста, не делай так больше, хорошо? Мне больно думать о том, что тебя могут у меня отнять. Кто тогда будет рядом в любой ситуации? Как выяснилось, только ты такой человек. А я дура издевалась над тобой всю жизнь.
– Да ладно, Маш, всё в прошлом. Я всегда буду тебя защищать. И всегда будут получать те, кто поступает с тобой плохо, поняла?
Киваю. От этих слов внутри всё буквально кипит.
Я в сотый за сегодня раз стираю со щек слезы и тянусь к Ярославу, чтобы чмокнуть его в щёку с благодарностью.
Но он не ожидает этого, и поворачивается ко мне, чтобы что-то сказать, но… Но тут наши губы встречаются. Мимолетно, еле ощутимо, но мы так и зависаем оба, касаясь краешками губ и переставая дышать.
– Яр… – шепчу прямо в губы.
– Маш, я… Прости меня, ладно?
Он извиняется за то, что в следующую секунду прижимается к моим губам, сокращая то ничтожное расстояние, которое оставалось между нами. Он не целует глубоко, осторожно ласкает мою нижнюю, потом верхнюю губы, пока я сижу пораженно и не знаю, что говорить.
А потом он отстраняется.
А я встаю и дрожащими ногами ухожу в комнату. Мне нужно подумать. О многом.
Глава 16. Ярик
Я снова не сплю. Это уже похоже на бессонницу, или я просто медленно съезжаю с катушек?
Происходит какой-то лютый пиздец. Всё одним огромным снежным комом накатывается и накатывается, и ни одна из проблем решаться не спешит. Не удивлюсь, если завтра случится еще что-нибудь, что добьет меня окончательно.
Я не знаю, сколько уже времени, но примерно, думаю, часа три или четыре ночи. Я просто лежу и смотрю в потолок, думая обо всем на свете. В основном о Машке, конечно…
Вот зачем я полез? Еще и извинился перед поцелуем, правильный, чтоб меня… Как будто мое тупое извинение хоть чем-то поможет накатывающему пиздецу. Или сгладит мой тупой поступок.
Машка ушла сразу же и до сих пор я не видел ее. Она не выходила из комнаты, и это помогло мне принять окончательное решение о переезде.
Я просто поеду в свою квартиру и всё. Не думаю, что папа или Ленка расстроятся от этого. Скорее, наоборот, легче жить станет. Машке так точно. Ей достался далеко не лучший в мире братец, хочу уже спокойствия для неё.
В ночной тишине слышу негромкий скрип кровати Маши. Сначала думаю, что просто ворочается во сне, но потом слышу негромкие шаги. Напрягаюсь. Ей плохо? Почему встала ночью?
Смотрю на часы: три тридцать, как я и думал.
Она входит в ванную и закрывает за собой дверь, а мою не трогает. Видимо, думает, что я сплю и это необязательно.
Я не запрусь к ней в ванную, конечно, хотя и несомненно мне хотелось бы, но всё равно поражаюсь ее уверенности и беспечности.
Пару минут слышится какая-то возня, а после я слышу шум воды. Точно за стенкой.
Она в половину четвертого решила принять душ? Значит, не спала. Почему?
А вдруг по той же причине, что и я? Вдруг думала о нас? О том поцелуе? О наших взаимоотношениях и о том, что вообще со всем этим делать и как жить дальше.
Мне хочется, чтобы она думала обо мне, но я понимаю, что для ее же блага лучше бы об этом в целом никогда не вспоминать.
Я стараюсь не закрывать глаза, чтобы не представлять Машку в душе, потому что из-за отчетливого шума воды картинки в голове рождаются слишком яркие. Я чёртов извращенец, раз так хочу свою сестру.
Спустя минуту раздается голос. Честности ради, она неплохо поет. Но не среди ночи же! Хотя, родителей разбудить не должна, там внизу ни черта не слышно. А я… а я слушаю. Даже с удовольствием.
– Да-а-авай всё сохраним, как первый наш фотоснимок. Со мной ты непобедим, с тобой я непобедима…
Я не знаю, что это за песня, но у меня от этих слов, еще и произносимых Машей, душу выворачивает. Со мной ты непобедим… А ведь правда. Я ради её улыбки на все готов, хоть горы свернуть, хоть шею любому мудаку, что посмеет ей хоть как-то навредить. Жалко только, что наша история обречена заранее и что все мои подвиги, если их можно назвать таковыми, никакого результата не принесут.
Когда она переходит к следующему куплету, я встаю, натягиваю домашние штаны и выхожу на балкон, потому что это просто какое-то издевательство уже.
На улице прохладно, шел дождь, кажется, а я в одних штанах. Но пофиг. Остудиться даже полезно иногда.
Усаживаюсь на диванчик, у нас тут на балкончике целая гостиная под открытым небом, и достаю сигарету, подкуривая и наслаждаясь горьким дымом, проникающим в лёгкие.
Папа вечно психует на меня за эту привычку, но сигареты так круто успокаивают, что я не смогу отказаться, даже если захочу. Иначе точно съеду с катушек и отцу придется носиться со мной, как с мелким.
Выкуриваю одну, смотрю на звездное небо. Красиво. Тянусь за второй сигаретой и закуриваю снова, потому что от одной не особо удалось освободить мысли от всего этого.
Полоска света от включенной лампы в комнате Маши попадает на балкон и я жмурюсь, подавляя желание зайти к ней.
Но она меня опережает, выигрывает, как всегда. Выходит ко мне на балкон, в одном сука полотенце и с пледом в руках.
– Холодно, Ярик, – говорит негромко и усаживается рядом со мной, прикрывая нас двоих мягкой тканью. Она подтягивает колени к груди и обнимает их, на меня не смотрит, хотя сейчас я точно понимаю, что думаем мы об одном и том же.
– Почему ты не спишь? – решаюсь спросить, делая очередную затяжку и выдыхая дым в противоположную от Маши сторону, чтобы не мешать ей запахом.
– А ты почему? – отвечает вопросом на вопрос, и я усмехаюсь. Ну, теперь точно ясно. Парочка, чтоб меня… – Зачем ты куришь? Вредно же, – говорит погибель моя, и я машинально кручу и рассматриваю сигарету в руках.
Делаю затяжку, сразу еще одну, чувствуя, как легкие горят огнем от этого, и выбрасываю окурок, выдыхая в небо ровные колечки дыма.
– Да я бы бросил с удовольствием, но не получается. Всё время происходит что-то, от чего хочется курить.
– Почему сейчас хочется? – она поворачивает ко мне голову и пытается смотреть в глаза, пока я смотрю точно прямо, не давая ей такой возможности. Или себе. Потому что если я снова так близко посмотрю ей в глаза – я снова не сдержусь. А ей не нужно это. Мы до сих пор ни разу нормально не обсудили всё то дерьмо, что происходит, куда еще усложнять-то? Потом вообще не выпутаемся.
– Машка, иди спать, пожалуйста, – говорю негромко, почти упрашивая её об этом. Нам обоим было бы проще, если бы она ушла к себе, а я бы продолжил мерзнуть на балконе без ее заботливого принесенного пледа.
– Я не хочу уходить, – она пожимает плечами, а я упираюсь локтями в колени, закрываю глаза и сжимаю челюсти. Ну почему так сложно-то, а? – Ты пугаешь меня…
Она шепчет эти слова совсем близко ко мне, а потом внезапно касается пальцами моей щеки. Прикосновение лёгкое, как пёрышко, едва заметное. Она водит кончиками пальцев по щеке, переходит к уху, обводит его, а затем перемещается к волосам. Проводит по совсем коротким на висках и затылке, а потом к макушке, где чуть длиннее. Машка касается ноготками кожи головы и я чуть не падаю ей на ноги и не сворачиваюсь у них мурлыкающим котенком, как это приятно.
Она гладит меня по голове пару минут, и я понимаю, что успокаивает это гораздо сильнее, чем курение. Расслабляюсь как давно не расслаблялся, и как только понимаю это, Машка проводит пальцами по губам, и я напрягаюсь сильнее прежнего.
– Сегодня снизу, – шепчет она и я сглатываю Не поднимай эту тему, черт, только не сейчас… – Ты целовал меня. Зачем?
– Потому что хотел, – отвечаю самую тупую, но правду. Я безумно хотел ее поцеловать.
– А сейчас хочешь?
Я поворачиваюсь к ней и смотрю в глаза. Она немного напугана, но спрашивает со всей серьезностью. Сидит в одном полотенце, черт возьми, дрожит как воробушек, но вместо того, чтобы уходить и греться, она задает мне такие вопросы, от которых волосы дыбом становятся.
– Всегда хочу.
Ну, вот и всё. Не так уж было и сложно. Теперь она и без длинных речей всё знает, а я… А я сдохну прямо тут, кажется, вот и всё.
– Знаешь, мне просто кажется, что… Мне кажется, что я тоже хочу.
Несколько слов, каждое как выстрелом в лоб. И в сердце. И по всему телу хаотичными пулями.
Она стреляет в упор, а я стою у стены и с удовольствием принимаю все эти пули. Потому что из ее рук и яд выпил бы не задумываясь.
И я пью его, ровно когда она приближается ко мне и целует. Потому что эти чувства – чистый яд, который погубит нас в конечном итоге.
Но остановить это невозможно. Потому что разум отключается в секунду, а руки, губы и вообще всё тело подчиняется отныне только ей.
Я беру Машу за шею и притягиваю к себе ближе, целуя без единой капли стеснения. Потому что она отвечает с таким же рвением, жмется близко и возвращает руку к моему затылку, проводя ладошкой по короткому ёжику.
Мне срывает крышу. Когда я целовал ее, понятия не имея, как она может на это отреагировать, я действовал так аккуратно, как только мог. Сейчас же Машка отвечает мне, ничуть не уступая мне в жадности этого поцелуя, и все запреты и замки просто катятся к черту сразу же.
– Машка, – отрываюсь от нее и покрываю поцелуями щеки, скулы, перехожу на шею. – Машка, ты мне крышу сносишь, я ничего поделать с собой не могу.
– Яр… – она стонет тихонько, и прижимается еще ближе ко мне, когда я отрываюсь от шеи и снова целую в губы.
Это сумасшествие. Мы сумасшедшие абсолютно точно. Потому что стонем тихо друг другу в губы, потому что целуемся так, словно нам это позволено, потому что мерзнем на балконе, но уйти отсюда и оторваться друг от друга просто не находим сил.
На краю сознания бьется мысль о том, что срочно нужно всё это остановить, но я отмахиваюсь от нее и пускаю всё на самотек.
Машка целует мои скулы и щеки, когда я опускаю голову снова и касаюсь губами и языком тонких девичьих ключиц и хрупкой шеи. Она такая вкусная, что я схожу с ума. И не аромат ягодного геля для душа делает ее такой вкусной. Это именно ее вкус. Её кожи. Неповторимый. Сладкий.
Я прижимаю Машу к себе катастрофически близко, она уже стоит на диванчике на коленях, чтобы была возможность максимально сократить расстояние. Сжимаю руками талию, вожу ладонями по спине, а потом замираю, потому что…
Потому что её чертово полотенце падает. Вместе с моей выдержкой.
Потому что даже намека на белье под этим чертовым полотенцем нет.
Я дышу. Кажется. По крайней мере я очень стараюсь. Машка зависает точно как и я, не убирая рук от моей головы.
Её грудь в катастрофической близости от моих губ. Я могу наклонить голову и захватить ее соски в плен одним коротким движением, но мне нужно держаться.
Дыхание слишком громкое, я замечаю мурашки на ребрах и животике Маши, опускаю взгляд ниже и окончательно дохну.
Твою. Мать.
Просто твою. Чёртову. Мать.
– Маша, уходи спать, быстро, – говорю ей, прижимаясь лбом к ее плечу. Закрываю глаза, чтобы не соблазняться, но талию не нахожу сил отпустить. – Просто уйди и ляг спать, и мы сделаем вид, что ничего не было, ладно?
– Я не собираюсь…
– Маша! – рявкаю, перебивая ее. Поднимаю голову, снова глаза в глаза. Вынос мозга.
– Я сказала, что я не собираюсь делать вид, что ничего не было. А еще, – она переводит дыхание и кладет ладошку мне на щеку, – а еще я сказала, что не собираюсь уходить от тебя сейчас.
– Я сгорю в аду, – говорю сквозь зубы, зажмуриваюсь и сжимаю челюсти.
– Я хочу сгореть с тобой.
И… всё.
Просто нахрен всё. Выдержку, весь мир, осуждающих, непонимающих. Всех до единого. Нахрен. В ту же секунду.
