Текст книги "Любовь вопреки (СИ)"
Автор книги: Эллин Ти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 11. Ярослав
До утра я катаюсь по городу и обдумываю все сказанные пацанами слова и гоняю в голове еще примерно миллион разных мыслей.
Ни к чему в итоге толком не прихожу, но решаю одно: мне катастрофически нужен перерыв.
Мне нужны дни без Маши, потому что я так стремительно в нее влип, что теперь находиться рядом почти больно.
Нужно остыть, привести мысли в порядок, а еще обязательно точно решить, что мне дальше делать со всем происходящим.
Пути тут всего два: либо я наступаю себе на горло и давлю в себе все чувства к Маше, либо… либо я наступаю на горло всему миру и пробую построить с ней что-то красивое, что называется словом “любовь”.
Не факт, конечно, что Маша будет в восторге от такого порыва, но я в любом случае сделаю все, чтобы она была моей, если выберу именно этот вариант.
А сейчас мне нужно просто немного побыть наедине с собой. Без родителей, друзей, девушек, даже работы – возьму отгул на пару дней.
И самое главное – без Маши.
Приезжаю домой рано утром, хочу взять немного вещей и свалить пожить на свою квартиру. Беру то самое важное для себя время, которое, я надеюсь, поможет привести в порядок все мои чувства.
Но дома что-то не так, я чувствую это с порога.
Слышу голос отца и Ленки на кухне, иду туда и не понимаю, почему они в такую рань не спят.
– Тогда не поеду и я, это не обсуждается, – говорит отец. – К черту контракт, я остаюсь с тобой.
– Нет, Игорь! – шепотом орет Ленка. – Ты должен ехать, ты к этому шел больше двух лет. Я останусь, ты поезжай. Это всего на пару дней, тем более что билеты давно куплены.
– А что случилось? – спрашиваю, подходя к ним. Они спорят шепотом и ничего не видят вокруг.
– Маше плохо, – говорит Лена со страхом в глазах, и у меня холодеет все внутри. – Что-то съела, возможно, мы не знаем. Вызвали врача, он обещал примчать примерно через час: он живет на другой конце города и мы буквально выдернули его из постели, его прием начинается через два часа.
– Что с Машей? – я не хочу слушать бредни про врача и прочее. Меня сейчас интересует только одно.
– Ее тошнит, кружится голова, она очень бледная и толком не может спать. Всё было в порядке, мы понятия не имеем, что случилось.
– У нас подпись контакта в Питере завтра, билеты на руках, нужно выезжать, – говорит отец, – но я без Лены не поеду, а она ворчит на меня, – он вздыхает, закатывает глаза, а я просто продолжаю слушать с ужасом.
– Она моя дочь, я не оставлю ее одну! – говорит Лена.
– А ты моя жена. И я не оставлю вас обеих. К черту контракт.
Они снова начинают ругаться, и я понимаю, что толку от их присутствия Маше будет не больше чем от стены в ее комнате.
В голове зудит громкое МашеплохоМашеплохоМашеплохоМашеплохо, и я выдаю первое, что приходит в голову.
– Уезжайте оба, как планировали, с Машей останусь я.
Что я только что сказал?!
Я ехал домой, чтобы взять паузу, а теперь собственноручно выпроваживаю родителей, чтобы остаться с Машей на два дня наедине. Браво.
Сердце больно лупит о ребра, предвкушая эти два тяжелых дня, но я продолжаю стоять на своем, когда Лена твердит, что не оставит дочь.
– Лен, он без тебя всё равно не поедет. Ты будешь ему пилить мозг. От вас помощи ей в таком случае никакой, уж извини. Врач уже едет, лечение назначит, и нам с ней не по пять лет. Скажет лечь в больницу – отвезу, ляжет.
Лена спорит еще около пятнадцати минут, и когда и я, и отец, теряем терпение, мы без слов понимаем друг друга. Он забрасывает Лену на плечо и утаскивает в машину, а я обещаю звонить каждые полчаса и отчитываться о состоянии Маши.
Маша… горе, свалившееся на мою голову.
Я поднимаюсь на наш с ней этаж и пару секунд туплю у двери, прежде чем войти в ее комнату.
У меня руки дрожат как у пятиклассника, когда я открываю дверь, а потом и вовсе замирают все внутренности.
Она бледная настолько, что становится страшно. Под глазами синие, почти серые круги, а сами веки покрасневшие. Губы искусаны до крови, а грудная клетка вздымается слишком медленно и до страшного глубоко.
Что, мать его, могло случиться?!
Я уехал под самый конец, как можно было во что-то вляпаться? И как, блять, можно было допустить, чтобы она во что-то вляпалась?
Я чувствую острый укол вины. Оставил, не уследил. Не должен был бросать.
Мне смотреть на нее больно, еще несколько часов она была похожа на принцессу из моих мечт, а сейчас лежит как труп, даже смотреть страшно.
Подхожу к ней и сажусь на край кровати. Она спит, вроде, но веки дрожат очень сильно.
Беру ее за руку: потная, но ледяная. Поглаживаю костяшками и сам не понимаю, когда, но притягиваю к себе ладонь и целую каждый палец, прижимаясь губами.
Что с тобой, Маш? Ты пугаешь меня. Верни свою улыбку и розовые щёчки, я жить без них не могу.
Она хнычет во сне. Ей плохо. Мне почему-то вспоминается картина: я видел однажды, как парень умирал от передоза прямо на улице, сидя в кустах. Его трясло примерно так же, вид таким же был, только все втройне хуже, конечно, и рвало его без остановки пеной с кровью.
Я не знаю, почему вспоминаю именно это, но мне совсем это не нравится.
Что с моей, сука, Машей?!
Я глажу ее по голове, убираю прилипшие пряди ко взмокшему лбу, поглаживаю пальцами по щеке.
Ненавижу этого врача. Где его носит?!
Я не могу оторвать от нее взгляд. Гоняю в голове разные варианты того, что могло с ней случиться, и в башке всплывает только один. Давид. Тот самый сынок богатого папочки, который другими методами завоевать девушек и не пользуется. Этот мудак пытался лезть к Машке, но я ее увел, а что было потом? После того, когда я уехал?
Предположение “съела что-то не то” отметаю сразу. В том ресторане продукты свежее, чем мы можем себе представить.
А вот вариант с Давидом я отмести не могу. И думаю о нем только чаще и чаще.
Наконец-то приезжает врач. Мне с трудом хватает сил не наорать на него и не закинуть Маше в комнату, схватив за шкирку.
Он осматривает ее, хмурится, задает вопросы, но сама Маша не слишком в состоянии что-то ему отвечать. Говорю за нее, что знаю, и выдвигаю теорию с тем, что ей могли что-то подсыпать. Доктор соглашается, что это может быть оно, и берет кровь на анализ, чтобы точно удостовериться в наших мыслях.
После часа беспрерывного введения ей препаратов в капельницу, она оживает. Ей заметно становится лучше, она перестает быть настолько бледной и у нее чуть поднимается температура, хотя остается еще ниже нормы.
Но по сравнению с тем, что с ней было… Это большой прогресс.
Врач оставляет рекомендации, что с ней делать, и обещает отдать кровь в лабораторию как можно скорее. Нужна еще одна капельница вечером, поэтому он оставляет список лекарств, и дает номер кого-то, кто сможет приехать и прокапать, пока у него будет прием в клинике.
Мне не нужен анализ, чтобы удостовериться, что именно с Машей. Тем более, доктор не опроверг, а почти подтвердил мою теорию. Но я трепетно жду ответа в лаборатории, и хожу вокруг Маши верным служебным псом.
Как я мог хотеть отдохнуть от нее? Как я вообще собираюсь прожить без нее хотя бы несколько минут?
Маша все еще очень слаба, но теперь она практически спокойно спит, вздрагивая лишь временами.
Я ненавижу этого ублюдка. Если моя теория подтвердится – я размажу его по стенке. И мне будет плевать на его влиятельного папочку и кого бы то ни было еще.
Я снова сажусь на край ее кровати. Мне постоянно приходится проверять, как она дышит, не стала ли еще холоднее, не хнычет ли во сне от плохого самочувствия. Проверяю скорее для собственного успокоения, а еще для того, чтобы провести с ней больше времени.
Ленка, кстати, реально звонит каждые полчаса. Не говорю ей пока о теории, не хочу портить им поездку и вырывать ее сердце такими новостями. Приедут домой – расскажу всё. А пока говорю, что поставили капельницы и она уже идет на поправку. Этого будет достаточно.
Уже поздно вечером звонит врач. Говорит, что заедет поставить капельницу сам, заодно расскажет об анализах.
– В ее крови действительно обнаружены сильнодействующие наркотические вещества. Доза не опасна для жизни, да и для здоровья в целом, но вот такой разовый эффект после принятия дать вполне может. Мария ведет здоровый образ жизни и на ее вес этого в целом было более чем достаточно, чтобы вызвать такой эффект. Я добавлю еще пару лекарств и через пару дней, я думаю, ей будет сильно лучше. Потом назначим восстанавливающее лечение, чтобы точно исключить негативное воздействие на органы.
– Я понял, – говорю, что понял, а у самого в голове гудит уже от ненависти. Я убью его. Собственными руками.
– Ярослав, вы понимаете, что я не сообщу в полицию, хотя обязан, только потому что ваш отец – мой хороший друг, и вы попросили сохранить тайну. Но если нужно будет дать заключение против того, кто сделал это с Марией, я готов пожертвовать даже местом в частной клинике, но предоставить все подтверждающие бумаги.
– Да, спасибо, док, думаю, это не понадобится.
Я справлюсь сам.
Док остается ставить Маше капельницу, а я пользуюсь тем, что у меня есть час времени, пока Маша в надежных руках.
Говорю ему, что мне срочно нужно отъехать, и звоню Димону, обрисовываю ситуацию.
Я бы мог и всех пацанов позвать, но это будет слишком палевно. Мне нужна тишина, максимальная непринужденность, и Димон, у которого кмс по рукопашке.
Он отзывается сразу, и через двадцать минут мы, заряженные ненавистью, паркуемся в ста метрах от дома этого ушлепка.
Я знаю, где он живет, потому что я, хоть и не хочу, но с детства варюсь в этих папиных кругах, пока он только начинал бизнес, и когда поднял его на крутой уровень.
Мудак живет в элитном поселке и постоянно устраивает тусовки у себя дома, но сегодня у него подозрительно тихо.
Мы перебираемся через забор, минуя одного охранника дома, и попадаем сразу в дом.
О том, что больше у него охраны нет, я тоже знаю. Идиот думает, что всесильный. Хорошо, что мы сильнее.
Я вхожу внутрь и морщусь от противного запаха: здесь разит наркотой, дымом, какой-то еще херней и вонючим алкоголем.
Он – мерзость.
Но в доме пусто. Видимо, остатки какой-то из его тус.
– Слыш, – зову я, не желая делать и лишнего шага в этот притон. – Давид. Иди, поговорим.
Он спускается со второго этажа с сигаретой в зубах через минуту, и зависает, глядя на нас.
Нравится?
– Какого хера тебе здесь надо? – спрашивает он, а голос уже подрагивает. Бойся, родной. Мне нравится.
– А какого хера ты по русски не понимаешь с первого раза? Я не ясно объяснил, что Машу трогать не надо? Она не одна из твоих шлюх, которые за косяк и дозу герыча ноги раздвигают. И не та, кто за это на все готов. Но ты же не понимаешь, да?
– Не надо было бросать девчонку одну, – он противно улыбается и подходит ближе, словно бессмертный. Ну-ну. – Ей стало скучно, я помог развесели…
Я кайфую от звука, с которым ломается его нос.
Во мне еще никогда не было такого острого желания кого-то убить, но я чувствую, что реально готов. Разорвать на куски и скормить бродячим собакам, потому что большего этот урод просто не достоин.
Я себя не контролирую, пока Димон караулит охранника, и если что, будет брать того на себя. Я бью его руками и пинаю со всей силы ногами, отбивая органы и ломая ребра.
И чувствую облегчение. От этого чувства мне немного становится страшно, и я отлетаю от него, замечая, что лицо уже превратилось в кашу.
Я бы убил. Кажется, смог бы. Но я подведу отца. И брошу Машу. А я не могу так…
– Она могла умереть из-за тебя, ублюдок! – ору ему в лицо, напоследок пиная его в живот.
Мудак стонет.
Вызываю скорую на адрес с анонимного звонка и выхожу. Я не хочу, чтобы ему помогали, но я, блять, не могу сесть за убийство и оставить Машу одну в этом конченом мире.
Димон стоит на крыльце дома и курит с таким видом, словно он уже хозяин этого дома. А у меня руки дрожат от адреналина и происходящего пиздеца.
– Выйдем через главный, – говорит Димон и идет по тропинке именно туда.
– А охрана?
– Спит, – отвечает он с улыбкой, и мне кажется, что мы оба уже психопаты.
Когда едем по домам, встречаем скорую, которая мчится туда. Надеюсь, сука, ты будешь страдать.
Завожу Димона домой и еду сам. Сразу иду в ванную на первом этаже, чтобы никто меня не видел в таком виде. Запускаю стирку, смываю с себя все следы крови, обрабатываю сбитые в мясо кулаки. Дышу.
Я готов убить за нее. Я готов был придушить его или запинать ногами до смерти, без шуток. За то, что он заставил ее страдать, я заставил страдать его.
Я готов за нее убить… И как я теперь могу думать о том, чтобы отдохнуть от ее?
Глава 12. Ярослав
Я всю ночь не отхожу от неё. Она спит почти спокойно, пару раз только просыпаясь, чтобы попросить выпить воды.
Лекарства помогают очень быстро, док правду сказал, что ей скоро станет легче, но я все равно не могу отойти от неё.
Во-первых меня все ещё колотит от адреналина на фоне произошедшего в доме этого мудака. Я бил его так, как никогда и никого. И реально готов был убить. Я даже не знаю, как остановился. Только мысль о том, что тогда меня посадят и Маша на долгие годы останется одна не дала мне закончить начатое. Наверное.
Я дрался сотню раз в своей жизни, в одиночку и толпой на толпу, но никогда не чувствовал такой злости.
И если до этого момента я думал, что могу ошибаться в своих чувствах к ней, нужно просто отдохнуть, перезагрузиться, забыться в другой девушке, то сейчас… Я, блять, просто с ума сойти как влюбился в Машу. Я люблю свою сестру. Финиш.
Четыре утра. Она спит, а меня до сих пор потряхивает. От адреналина и от понимания, что я вляпался в какой-то лютый пиздец.
Что мне делать со своими чувствами? Подумаю об этом немного позже, когда Маша придёт в себя. Пока я просто сижу рядом с ее кроватью на полу и как умалишённый глажу ее по волосам, надеясь, что это делает ее сон немного спокойнее.
Когда это случилось со мной?
Скажи мне кто-нибудь пару недель назад, что я буду вести себя как идиот, я бы поржал ему прямо в лицо и закатил глаза в излюбленной привычке. Сейчас я аккуратно целую Машу в плечо и накрываю его одеялом, чтобы больше не было соблазна.
Придурок.
Надо уйти. Она спокойно спит, и мне надо бы вздремнуть, завтра я все ещё один с Машей, док приедет через пару часов ее капать.
Оставляю еще один поцелуй на лбу и выхожу из комнаты, не закрывая двери.
Не сплю. Не могу уснуть как ни пытаюсь. Вслушиваюсь в каждый шорох и начинаю отходить от драки… теперь перед глазами лицо избитого урода. Я не жалею о содеянном. Но немного тошнит от самого себя.
Зачем Маше такой? Она стала настоящей женственной красоткой, с ней рядом нельзя быть таким варваром. А я…
А я вырываюсь из своих мыслей от звонка в домофон. Док.
Впускаю его и сразу замечаю его взгляд, упавший на мои кулаки. Да, они в мясо. Да.
Поясу руки в карманы домашних спортивных штанов, давая понять, что обсуждать не собираюсь. Но и док не тупой, он прекрасно все понимает.
Весь час капельницы я не захожу к ним в комнату, а потом, когда провожаю дока, поворачиваюсь и вижу вверху лестницы Машу.
Она стоит чуть пошатываясь и я лечу к ней через три ступеньки, банально боясь, что она потеряет ориентир и кубарем упадёт вниз.
– Выздоровела? – рычу на нее, подбегая т хватая ее на руки. – Зачем встала?
– Я писать хочу… – говорит она, краснея, лежа у меня на руках. – Сюда вышла с тобой поздороваться.
– Привет, – выдыхаю, пытаясь успокоиться. Писать это хорошо, до этого у нее было обезвоживание и она даже не ходила в туалет. Это жесть просто как страшно, оказывается. – Пошли.
Под «пошли» я имею в виду: «держись крепче, я отнесу тебя до уборной».
– Ярик, мне неудобно… – шепчет дурочка мне в шею, когда мы заходим в туалет.
– Неудобно шубу в трусы заправлять, остальное удобно. Позовешь, я отнесу назад. А не позовёшь – пеняй на себя.
Я не знаю, что могу ей сделать, конечно, но пытаюсь звучать убедительно. В конце концов отнести ее мне гораздо проще, чем лечить ее травмы, когда она упадёт от головокружения.
Она верит моим угрозам, видимо, потому что через три минуты негромко зовёт меня своим излюбленным «Яри-и-ик».
Отношу ее в кровать и снова укрываю одеялом, как маленького ребёнка. Хочется лечь рядом и долго-долго обнимать. Стараюсь держаться.
– Док сказал, что тебе надо поесть, я принесу.
Удивительное рядом: пока они делали капельницу, я готовил бульон по его назначению. Даже попробовал: это съедобно.
Собираю ее больничный завтрак на поднос и несу Маше в комнату. Она полулежит на кровати и кусает губы, странно смотрит на меня, но отчего-то молчит.
– Спасибо, – шепчет, когда подхожу к кровати и ставлю поднос на ее ноги на подушку. – Стой, – она ловит мою руку своими пальцами и у меня по всему телу пробегает ток. Как в идиотских фильмах, честное слово. – Это что, Ярик?
Она про раны, конечно. Слепой бы заметил.
– Отжимался на кулаках, ничего особенного, – отмахиваюсь и силой забираю руку из ее пальцев. Силой, потому что забирать вообще не хочется. Я всегда буду это чувствовать теперь? Жесть.
– Ты плохо врёшь, – придуривается и смотрит на меня.
– Кушай, Маша, тебе нужно.
Я впервые за эти сутки выхожу из ее комнаты добровольно и почти с лёгкостью.
Почти.
Ленке говорю, что Маше лучше. Не рассказываю о том, что случилось. Теперь сомневаюсь, стоит ли им говорить правду, когда они приедут. Какой смысл? Главное – Маша в порядке. Остальное херня.
Я курю в окно на кухне, когда до слуха доносится звук разбитой посуды. Твою мать, Маша!
Я лечу к ней и за эти несколько секунд у меня перед глазами проносится сотня развития событий. Самое страшное, что ей снова могло стать плохо.
Но Маша сидит на краю своей кровати и плачет, а у нее ног – чашка из-под чая, тарелка для супа и ложка. Но все целое, ковровое покрытие спасло.
– И куда ты собиралась? – быстро убираю все не поднос и ставлю на прикроватную тумбочку. Сажусь на корточки у ее ног и кладу руки на колени. Что уж. Хуже не будет.
– Хотела убрать за собой. Меня бесит, что я беспомощная.
– Ты болеешь, Маша. У тебя ещё слабость, нужно лежать, понимаешь или нет?
– Мне стыдно, что ты со мной носишься… – говорит глупышка. – Ночами не спишь, дерёшься.
– Маш…
– Ну что я, дура по твоему? Слепая, глухая? Я все понимаю. И все слышала. Откуда отравление поняла. И что кулаки у тебя об его лицо сбиты – тоже. Знаю, что маме ты ничего не сказал. Знаю, что не спишь, наблюдая за мной, что волнуешься. Что легко отделалась тоже знаю.
Хмыкаю. Всезнайка какая.
Она смотрит прямо в глаза, не давая отвести взгляд и начать дышать. Сумасшествие какое-то…
– Я только одного не знаю, – говорит она, и мое сердце начинает лупить в ребра так сильно, что я почти задыхаюсь от боли.
– Что? – спрашиваю хрипло.
– Я очень чутко сплю, и… – ну все. Это край. – Я чувствовала все твои поцелуи. Все до единого. Я не понимаю… что это значит, Ярослав?
– Тебе было неприятно? – спрашиваю какую-то несусветную чушь.
– Н-нет… не было. И всё-таки?
Я не знаю, что ей сказать.
Влюбился я, Маша, как идиот влюбился за неделю и жить не могу без тебя больше. Не могу не трогать, не целовать не могу, не получается! Хочу схватить тебя и вжать в себя, чтобы каждой клеточкой тебя ощущать. Такой вот я слабак. И признаться вслух сил не хватает.
– Маш, тебе нужно поспать.
– Нет, ответь мне! Что все это значит?
Это значит, что я люблю тебя.
Молчу.
Но тянусь вперёд и целую ее. И да пошло оно все.
Глава 13. Маша
Ярослав не отвечает на мои вопросы. Он только тянется ко мне и оставляет поцелуй на моей щеке, заставляя прикрыть глаза от этой щемящей нежности.
Я, честно, до последней секунды думала, что он поцелует меня по-настоящему. Более того, я видела в его глазах, что он хотел сделать именно это. Но передумал в последний момент и чмокнул меня в щеку, а потом сказал, что мне всё-таки нужно поспать и вышел из комнаты.
Поспать, наверное, и правда нужно. Я всё еще чувствую сильную слабость и головокружение, так быстро, к сожалению, всё это не проходит.
Только вот спать не получается совсем. Я так много думаю, что, кажется, все мысли в голове просто не помещаются и она вот-вот лопнет.
Зачем он меня целовал… Ну, то есть, я умом понимаю, зачем, но сложить два плюс два не могу. Совсем недавно мы терпеть не могли друг друга, кусались постоянно и радовались, когда нам удавалось не видеться какое-то время. А сегодня он заботится обо мне так, что мурашки по коже, и целует в плечо, пока сплю, окутывая каким-то немыслимым теплом.
Самое странное, что мне действительно ведь было не противно. Не неприятно. Я не соврала, когда ответила ему на этот вопрос, потому что… Ну, потому что мы ведь оба никогда не считали друг друга братом и сестрой и вообще хоть какими-то родственниками. Мы всю жизни были чужими людьми, которые терпеть не могли друг друга, потом не виделись год и внезапно подружились.
С Ярославом здорово, правда. С ним классно проводить время, болтать обо всем подряд, и главное, с ним вообще ничего не страшно. Он делает для меня столько хорошего, что это отзывается в душе каким-то немыслимым теплом.
Именно поэтому я не особенно понимаю, как на все это реагировать. С одной стороны, все это до ужаса неправильно и странно. С другой же… разве неправильно?
За этими мыслями мне всё-таки удается уснуть, и просыпаюсь я уже ближе к вечеру. В доме звенящая тишина, и я даже думаю, что Ярослав куда-то ушел, пока не спускаюсь вниз и не нахожу его дремлющим на диване в гостиной.
Он очень смешно обнимает подушку и мне внезапно хочется оказать ему хотя бы долю той заботы, что он оказывал мне.
Я чувствую себя лучше после такого долгого сна, поэтому мне хватает сил на то, чтобы снова подняться наверх, взять теплый плед и спуститься обратно, чтобы накрыть Ярика и дать ему еще немного поспать.
Я подхожу к нему тихо и осторожно накрываю пледом, но он тут же открывает глаза и мы застываем в этой неловкости на бесконечно долгие пятнадцать секунд.
Он смотрит на меня снизу сонным взглядом, я стою над ним, сжимая в кулаках края пледа и не отвожу от него взгляда.
Что между нами творится?
– Я не хотела тебя разбудить, – говорю негромко, – только укрыть, чтобы ты не замерз.
– Спасибо, – отвечает смешно хриплым ото сна голосом. – Я не планировал засыпать, но как-то само вышло.
– Ты очень мило пускал слюни на подушку, – решаю я подшутить над ним и разрушить эту дурацкую неловкость. Отхожу от него на пару шагов и направляюсь на кухню, чтобы заварить чай. Не могу же я вечно лежать и пользоваться добротой Ярика, в конце концов.
– Ты тоже довольно мило храпела, – подкалывает в ответ, проходя вслед за мной на кухню. Я только фыркаю и показываю ему язык, решая ничего не отвечать. Я ведь знаю, что не храплю. Надеюсь. – Хорошо себя чувствуешь?
– Да, спасибо, уже лучше. Во многом благодаря тебе.
– Док приедет через пару часов с капельницей, – говорит мне Ярик, ничего не отвечая на мою реплику. – Завтра должна быть совсем огурцом. А сейчас надо поесть, – он подходит к плите и включает ее, видимо, собираясь разогреть мне ужин.
– Я сама накрою, ладно? И, может… посмотрим какой-нибудь фильм?
Я просто не знаю, как еще мы можем избавиться от этой неловкости, витающей в воздухе после всего. Я не виню Ярослава и не собираюсь ссориться от произошедшего. И темы для разговора заводить тоже не буду. Захочет – сам поговорит. А пока мы будем просто жить, наверное, это лучший вариант.
И следующие два дня мы действительно просто живем. Ярик даже работу берет на дом, говоря, что пока не может меня оставить одну, и потом показывает мне всякие прикольные штуки на своем ноуте, пока делает важные задачи.
Мы смотрим фильмы вечерами, долго выбирая и споря, что же включаем сегодня, вместе ужинаем и завтракаем, даже болтаем о детстве, родителях и друзьях.
Он обещает познакомить меня со своими, кстати. Почему-то называет их гопниками, но если они все такие же гопники, как сам Ярослав, то эта компания мне точно должна понравиться.
Ярик очень много шутит, постоянно поднимая настроение, когда на меня накатывает грусть от произошедшего со мной, и не дает грустить ни минуты.
Он ударяется рукой об стол случайно, сбивая только начинающие заживать костяшки, а потом шипит от боли, когда я берусь это всё обрабатывать, не понимая, как можно было так драться, чтобы сбить кулаки настолько сильно.
Он говорит мне, конечно, что подрался со стеной, но я ему мало верю.
И если я обычно против драк и вообще не могу на такое смотреть, то тут… Мне почему-то не страшно думать о том, что он мог кого-то избить ради меня. Хотя несомненно это не лучшее решение проблемы. Но после того, когда я думала, что просто умру на своей кровати той ночью, я решаю засунуть свои принципы далеко и надолго.
А утром следующего дня приезжают родители. И мамино чувство вины за то, что она уехала и бросила меня одну тут чуть ли не умирать витает в воздухе слишком густой смесью.
Слова о том, что со мной был Ярослав, который сделал все, для того, чтобы мне стало лучше, она почти не слышит, хотя находит пару секунд для того, чтобы обнять его и поблагодарить.
– Всё еще не понимаю, что с тобой могло случиться, – причитает мама, ощупывая моё лицо, чтобы понять, нет ли у меня температуры. Сумасшедшая женщина.
– Главное, что сейчас всё в порядке, – обнимаю маму. Я не сержусь, что она все-таки уехала. На самом деле я даже рада. Во-первых, она бы тут устроила настоящий лазарет и эти дни казались бы мне бесконечностью. А во-вторых… всё это время очень сблизило нас с Ярославом. Вчера мы даже задремали на одном диване, пока смотрели фильм, и я проснулась у него на плече, пока он все еще мирно сопел.
Так мы выяснили, что оба не фанаты детективов. И что у Ярослава очень удобное плечо.
– Я рад, что ты в порядке, – подходит Игорь, целуя меня в лоб. – Спасибо, сын, за помощь, – он обращается к Ярославу, а у меня от этого тает сердце. Они так сложно общаются в последнее время, что такие слова очень дорогого стоят.
Игорь подходит пожать руку Ярику, но по дому внезапно разносится звонок.
Мама подходит к домофону и снимает трубку, а потом округлившимися от шока глазами смотрит на всех нас и шепчет:
– Там полиция…
Сердце замирает на пару мгновений, а потом начинает стучать так быстро, что становится больно.
Игорь выходит во двор, чтобы открыть им дверь, или сделать еще что-то, а я в упор смотрю на Ярослава, пытаясь без слов спросить, что же он натворил.
Но он смотрит в пол, и мы оба понимаем, что незванные гости приехали именно по ему душу.
Игорь входит в гостиную с двумя полицейскими через несколько минут, хмурясь так сильно, что я впервые замечаю несколько морщин на его лбу.
– Добрый день, – здороваются полицейские. – Мы ищем Ярослава Игоревича, проживающего по этому адресу.
Мне отчаянно хочется закричать, что таких тут нет и вообще они ошиблись адресом, именем и всем чем угодно.
Но Ярослав сам делает шаг вперед и говорит:
– Это я.
– Молодой человек, вы обвиняетесь в нанесении тяжких телесных повреждений некому Манукяну Давиду Сергеевичу. Мы вынуждены вас задержать до выяснения обстоятельств, пройдемте с нами.
Что за…
Что он наделал?! Какие тяжкие телесные? Что там творилось?..
Мама ахает, прикрывая рот рукой, а Игорь опускает голову и шумно выдыхает.
Ярослав в свою очередь подходит к полицейским и даже не старается никак отпираться.
Я помню, что говорит Ярослав. Давид – сынок начальника местного отдела полиции. Как с ними бодаться-то тогда?
Господи, Ярослав, что же ты натворил…
Его уводят как преступника, пока в комнате дышать становится так тяжело, что я даже закашливаюсь, только потом замечая, что давлюсь собственными слезами.
В глазах Игоря я вижу, что он понимает, о каком Давиде идет речь, и он хмурится только сильнее.
– Я поеду за ними, – говорит Игорь нам с мамой, когда Ярослава выводят из дома. – Отставить слезы. Разберемся.
И мне так отчаянно хочется ему верить…
