Текст книги "В разводе. Ты нас недостоин (СИ)"

Автор книги: Элль Ива

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

36

Марина Аркадьевна перестала звонить, впечатлившись приказом сына. Больше я не получала от неё никаких вестей и смогла в кои-то веки расслабиться. Эта неприятная женщина была мастер по воздействию на мои и без того раненные нервы. На несколько дней я про неё забыла, наслаждаясь спокойствием, своими детьми и привыкая к новой жизни.

Натан пока не заикался ни о чём – видимо, боялся меня спугнуть лишний раз. Про кольцо не было ни слова. Коробочка так и лежала в складках одеяла.

Зато Вероника звонить мне не перестала. Я не разговаривала с этой странной женщиной. Просто заблокировала номер и забыла, как страшный сон.

Прошло два дня. Натан исправно был в офисе, но приходил каждый раз пораньше, чтобы понянчиться с детьми. Он в них души не чаял. Я смотрела на эту картину, как он увлечённо с ними возится, и в душе что-то оттаивало, как будто весна наступала.

Сегодня, пока он в офисе, с детьми сидит няня, а я еду к матери в больницу – давно у неё не была. Сообщу новости, что всё-таки с Натаном мы нашли общий язык. Быть может, все недавние события в деталях перечислять не буду, не стоит лишний раз её беспокоить. Но обнадёжу, что всё у меня более-менее налаживается.

Захожу в приёмный покой, поднимаюсь на этаж. Шагаю в палату, мягко улыбаясь – я довольно-таки соскучилась по маме. Она писала мне сообщение о том, как у неё дела. Я отвечала, что у меня всё хорошо, нейтрально, но теперь пора пообщаться плотнее, зарядить её позитивом для выздоровления.

Шагаю в палату – и вижу Марину Аркадьевну.

А это какого чёрта тут делает? Кто её сюда пустил, чёрт побери?

Смотрю – и сердце начинает болезненно колотиться. Не было печали… Бывшая свекровь смотрит на меня злыми глазами. Её лицо кажется припухшим, заплаканным.

Мама сидит на кровати, у неё растерянный вид. Она оборачивается:

– Что происходит? – интересуется вместо приветствия. – Почему на тебя жалуются?

Я ей не отвечаю, слишком зла.

– Марина Аркадьевна, вы что тут делаете?

– Да вот, говорю твоей матери, кого она воспитала!

– Какое вы имеете право что-то вообще ей говорить? Зачем вы сюда пришли? Для чего трясёте здесь своими проблемами? Они здесь совершенно не нужны! – цежу.

– Да, быть может, ты и права. Но я не могла не поделиться…

– Мама, – смотрю на родительницу укоризненно, – нашла кого слушать. Ты же знаешь эту женщину, как облупленную.

Та хмурится:

– Мне это всё очень не нравится.

– Мне тоже, – закатываю глаза.

Марина Аркадьевна шагает ко мне, глядя, как на врага.

– Ты испортила жизнь моему сыну… и мне, – всхлипывает горестно, – своим появлением в его жизни…

Ну да, конечно. Но почему-то даже Кирилл говорил мне обратное. Я скорее склонна верить этому мужчине, чем Марине Аркадьевне, которая собственного сына чуть не угробила своими безумными затеями.

– Уходите отсюда, – командую. Я не собираюсь с ней общаться, тем более не при маме. Ведь знаю, что ничего хорошего от этой женщины я не услышу. – Зачем вы пришли наседать на мою мать? Я сейчас Натану позвоню. Хотите?

Угроза должна была подействовать на неё, как ушат холодной воды. Но женщина только вскидывается, сжимая кулаки и выпрямляя свою тощую спину.

– Давай, звони! Давай! Пусть он окончательно вышвырнет меня из своей жизни! Меня – родную мать! И ради кого?! – она всплёскивает руками, трагично вытирая лицо от слёз.

– Причём тут «ради кого»? – удивляюсь. – Вы же ведёте себя с ним хуже врага. Подсунули ему какую-то, прости господи, аферистку-отравительницу! Хотя, с кем я говорю… вы даже использованные презервативы у собственного сына воруете, чтобы её оплодотворить!

Моя мама хватается за сердце, и холод прокатывается по моей спине.

Я беру Марину Аркадьевну за плечо и тяну на выход – незачем маме всё это выслушивать. На то и был расчёт: Марина Аркадьевна решила надавить на меня именно с этой стороны. Сволочь, по-другому не скажешь.

Надо попросить на ресепшене, чтобы к маме никого не пускали. Всё-таки ей нужен режим, а не эта дурацкая нервотрёпка.

Марина Аркадьевна дёргается из моих рук. Когда мы выходим в коридор, она почти кричит:

– Я не оставлю это просто так! Не оставлю никогда! Я пойду жаловаться на тебя – в прокуратуру, президенту, в сообщество матерей! Меня поймут и услышат! Мне дадут совет! И тебя накажут по всей строгости за то, что ты рушишь семью!

Я смотрю на неё как на умалишённую.

– Вам пора понять и принять, что ваши дети выросли и живут своей жизнью, в которой вам больше места нет. Вы сами себя его лишили своими поступками, Марина Аркадьевна. Но почему-то этого не видите и не понимаете. Быть может, поймёте, когда будет слишком поздно. Сейчас пока ещё есть крошечный шанс, что дети вас простят за ваши закидоны, но он совсем крошечный. Понимаете? Почти уже ничего не осталось. Пора делать выводы.

– Нет! Это всё ты! – шипит она. – Всё ты! Я всегда была против тебя с самого начала! Я говорила Натанy, что ты нам не ровня! Говорила, что ты не та женщина, которая достойна его! Но он не слушал меня! Слишком самостоятельный вырос! Ко мне не прислушивается совсем! А сейчас командует мной, как какой-то собакой! Ещё чуть-чуть – и руку на меня поднимет! В туалет меня загнал – сидела там, как какая-то сколопендра под плиткой! Где это видано?! Где, я тебя спрашиваю, Эвелина?! И всё это из-за тебя!

Качаю головой. Бесполезно. Это просто бесполезно.

Разворачиваюсь, иду на выход. Я знаю, что она пойдёт за мной следом. Я просто провожу её до крыльца, а потом вернусь к матери, заранее предупредив на ресепшене, чтобы Марину Аркадьевну больше не пускали. Это деструктивный элемент: он только усугубит мамину болезнь. Мама вот-вот только пошла на поправку.

Марина Аркадьевна догоняет меня у лестницы, хватает за руку, разворачивает:

– Не нужно разговаривать со мной как с ненормальной! Ты слишком высокого о себе мнения! Ты – нищебродка! Ничего не стоишь! Поняла?! Я добьюсь того, что Натан выбросит тебя из своей жизни! Он поймёт, кто ты такая!

Она вдруг толкает меня. Быть может, не специально – просто от злости, на эмоциях. Но это неожиданно. Я неловко покачиваюсь, невольно цепляюсь за неё, потянув на себя, и выходит так, что я остаюсь стоять на месте, вернув равновесие...а женщина, потеряв его, летит с высокой лестницы вниз.

37

Несколько долгих, томительных секунд стою с тяжело бьющимся сердцем, глядя на упавшую женщину. Она не подаёт признаков жизни.

Затем дрожащими руками достаю телефон.

– Доча, что это? – мама появляется за спиной, как из ниоткуда.

Невольно вздрагиваю, едва не роняя телефон на лестницу.

– Мама…– оборачиваюсь, смотрю на нее жалобно. – Она упала…

Женщина хмурится, затем смотрит вниз и видит Марину Аркадьевну. Её глаза испуганно округляются.

– Как же так… – произносит хриплым шёпотом, затем рывком бежит назад.

Я слышу, как она зовёт на помощь.

Набираю Натана, не отводя взгляда от бывшей свекрови. Мужчина не берёт трубку – быть может, занят. Чёрт. А ведь он мне так сейчас нужен. Безумно нужен. Потому что я знаю, что виноватой останусь именно я. Именно я, чёрт побери, несмотря ни на что.

Несмотря на то, что Марина Аркадьевна сама меня толкнула и сама же потеряла равновесие в результате.

Руки дрожат. Я спускаюсь с лестницы и присаживаюсь возле женщины. Она тяжело дышит, рука вывернута неестественно, но крови нет.

Кажется, рука приняла на себя весь удар.

То, что дышит – уже хорошо.

– Марина Аркадьевна… – спрашиваю тихонько, опасаясь прикасаться.

Но та только стонет.

Через мгновение слышу быстрые тяжёлые шаги. Появляются санитарки, медсестры, ахают. Несут носилки.

Меня отпихивают в сторону.

– Как она упала? – кто-то спрашивает резко.

– Посмотрите по камерам, – говорю, понимая, что любое оправдание сейчас будет действовать против меня. Я уже вижу на себе странные взгляды.

Одна из камер темнеет как раз над нами.

– Да она уже год как не работает, – отмахиваются санитарки.

– Позвоните сыну… – хрипит Марина Аркадьевна не своим голосом. – Позвоните ему… расскажите, что это всё она! Она меня толкнула! А я говорила… она меня убила… всегда этого хотела… позвоните НАТАНУ!

Я рвано дышу. Поднимаюсь, глядя, как её уносят.

Мама стоит наверху лестницы и смотрит на меня. Мне не нравится её взгляд.

– Я её не трогала, – говорю.

Мама кусает губы.

– Ты что, мне не веришь?

– Да почему же не верю, – говорит она спокойно. – Верю, конечно. Это Марина Аркадьевна явно не в себе. Она тебя ненавидит. Люто.

– Вот видишь… – вздыхаю с облегчением. – Она меня толкнула, а я зацепилась за неё. И вышло так, что она полетела вниз, а я осталась стоять.

Мама кивает.

– Идём, – протягивает руку. – Выпьешь воды. У меня и валерьянка есть.

Я поднимаюсь с облегчением, беру её за руку. Мама обнимает меня, гладит по спине.

– Спокойно, спокойно… Тебе просто не повезло. Не повезло встретиться с такой женщиной, как Марина Аркадьевна. Но это тебе… – хмыкает, – за хорошего мужа, так сказать. Компенсация для баланса. Чтобы жизнь мёдом не казалась.

– От такого баланса можно крышей поехать… – шепчу.

– Да уж. Это точно. И инсульт схлопотать, – мама берёт меня за руку, и мы с ней идём в палату.

Через минуту мне перезванивает Натан.

– Что случилось? – спрашивает.

Я не знаю, как ему сказать. Открываю рот, но слова не вылетают.

Мама отбирает у меня трубку:

– Натан, это я. Слушай… Эва в шоке. Тут такое стряслось. Твоя мать такая актриса… но, кажется, на этот раз она переиграла саму себя. С лестницы упала и пытается подставить мою дочь. Я не знаю, что с ней – приезжай, посмотри. Быть может, руку сломала. Но то, как она орала, что это Эва её толкнула, говорит о том, что всё с ней в порядке.

Мама жмёт отбой. Смотрит на меня.

– Спасибо… – шепчу хрипло.

Она коротко кивает:

– Кто же ещё тебя защитит, кроме меня? Я знаю, что для тебя лучше. Ты знаешь…– она усаживается рядом со мной, смотрит мягко: – Даже если б ты и правда спихнула эту старую дуру с лестницы, я бы всё равно стала тебя защищать.

– Мама… – улыбаюсь невольно.

Та смеётся:

– Ну а что? Она заслужила тысячу раз такого отношения, эта старая ведьма. Сколько она крови тебе попортила. Да и не только тебе – и сыну своему тоже, не так ли?

Медленно киваю:

– Да… более чем.

Пока мама отпаивает меня валерьянкой, проходит минут, наверное, двадцать.

И вскоре я слышу на этаже знакомые шаги.

Натан заходит в палату, видит меня. На секунду в палате повисает странное напряжение.

Я жду его первых слов, его эмоций – и они скажут мне больше, чем что-либо.

Кажется, вот он, тот самый переломный момент, в который я буду знать наверняка, что именно этот мужчина чувствует ко мне на самом деле.

Он выдыхает беспокойно:

– Как ты, родная?

И меня отпускает. Тугая пружина разжимается в груди. Я слабо улыбаюсь и киваю.

Мама с улыбкой смотрит на будущего зятя:

– Ты уже был у матери?

– Пока нет, – мотает он головой. – Сейчас схожу. Сначала заглянул сюда. А вы как, уважаемая?

– Да всё хорошо. Что мне сделается? – отмахивается та. – Иди, сходи к своей родительнице.

Натан кивает, подходит ко мне, целует меня в макушку и торопливо уходит в сторону ресепшена.

Меня накрывает таким сильным облегчением, что даже слабость в ногах чувствуется. Качаю головой и закрываю лицо руками – хочется плакать почему-то.

Мама негромко смеётся:

– Ну вот видишь. Видишь, дорогая… всё не зря. А ты боялась.

Телефон пиликает сообщением.

Мама смотрит на экран.

– Пишет кто-то… незнакомый номер. Подписано, что это Вероника.

– Вероника? – поднимаю взгляд. – Что она пишет?

Мама берет телефон читает вслух:

«Если ты посодействуешь моему освобождению, то я расскажу тебе, что планирует Марина Аркадьевна.»

38

Что планирует Марина Аркадьевна? Да, я как бы уже в курсе, она уже спланировала. Теперь понимаю, что всё это, скорее всего, и было её планом, да вот только он пошёл наперекосяк. Теперь она может планировать только с больничной койки.

Марина Аркадьевна такой себе планировщик. Думаю, Натан позаботится о том, чтобы ничего больше не случилось.

Качаю головой. Вот же неуёмные… А помогать Веронике? Да уж, бегу – волосы назад.

Мама удаляет сообщение, блокирует номер.

– Не хватало ещё, чтобы мне на нервы действовала...

Ну и правильно.

Натан возвращается в палату через двадцать минут и берёт меня за руку.

– Ну что, домой? Натерпелась сегодня?

В его глазах тепло и искорки, похожие на звёзды. Смотрю на них заворожённо и могу только кивнуть. Обнимаю маму на прощание, и мы с мужчиной выходим.

– Ну и что дальше? – спрашиваю у него. – Что тебе сказала Марина Аркадьевна?

– Что она могла сказать? – мрачнеет он. – Всё как обычно. Ничего нового. Я её слова уже даже не слушаю. Ты знаешь, я думаю, что сейчас её подлатают и, наверное, в лечебницу определим. Она не в себе, похоже на психоз. Может, головой ударилась… Хотя нет, на голове нет никаких повреждений, только с рукой... да несколько гематом.

– В лечебницу? – уточняю.

Мужчина кивает:

– Давно, наверное, пора бы. А я всё ждал, думал: старческая деменция подкрадывается. Но нет, всё гораздо хуже.

– Маме писала Вероника, – сообщаю ему.

Он закатывает глаза:

– Скажу, чтоб забрали у неё телефон. Достала уже…

С этим я более чем согласна.

– Кстати, – спрашивает Натан, – что насчёт замужества?

Я поднимаю голову, смотрю на него. Во рту странно пересыхает.

– Выйдешь за меня? – уточняет.

– Вот так вот сразу… – сглатываю нервно

– А чего тянуть? Какие ещё нужны реверансы? Я тебя люблю, жизнь за тебя отдам – ты это знаешь, – говорит он просто, будто рассказывает о чём-то совершенно обыденном.

– Чернов… – вздыхаю.

Мужчина коротко кивает:

– Так точно, родная.

Качаю головой. Невозможный человек. Просто невозможный. Ну как вообще можно говорить о таких вещах таким обыденным тоном?

– Знаешь, я же всё ещё не простила тебе это всё.

Он вздыхает, открывает для меня дверцу машины. Усаживаюсь, защёлкивая ремень безопасности. Мужчина садится рядом.

– Ну куда ты денешься, – рассуждает, – ну скажи. Ты меня любишь и знаешь, что я всегда был верен тебе одной. Так к чему эти выкрутасы, для чего?

Понимаю, что он честен как никогда. Мне просто хотелось, чтобы ещё раз сказал, как сильно он меня любит. Женщины любят ушами – ничего с этим не поделать. Поступки – это только пятьдесят процентов. А некоторые умудряются полюбить и на сто, когда поступков нет совсем одни только слова.

И мне давно пора смириться, что Чернов – человек дела, а не слов. Красиво говорить он не умеет. За это его и стоит ценить. Этот мужчина не болтлив, он доказывает свою любовь действиями.

Я понимаю, что вредничаю, и ничего не могу с собой поделать. Насупившись, смотрю в окно.

Натан снова вздыхает, тянется ко мне с водительского сиденья, отщёлкивает мой ремень, берёт в охапку и усаживает к себе на колени.

Выдыхаю судорожно:

– Ты что творишь?

Он утыкается лицом мне в шею.

– Я сдохну ради тебя, Эва, и ради детей. Веришь? Даже если бы ты ненавидела меня больше жизни, я никогда и никому тебя бы не отдал. Потому что не могу без тебя. Ты моё всё. Ты мне под кожу въелась, Чернова. Ты уже часть меня. Ну куда я без тебя, скажи? Так пожалей уже меня, чёрт меня побери… скажи да!

Хмыкаю, отводя взгляд.

Пускай ещё поумоляет – мне безумно нравится.

А ещё мне очень тепло от его объятий: ощущение уюта, защищённости – такое сладкое, трепетное. Кажется, что это самое лучшее чувство на свете. Но я этого ему не скажу. По крайней мере, не сейчас.

– Я жила одна с тремя детьми, – напоминаю. – И мне тоже было нелегко.

Мужчина горячо выдыхает мне в шею, отстраняется, берёт моё лицо ладонью, поворачивает к себе и смотрит на меня с лёгкой полуулыбкой.

– А я ещё не отказался завести с тобой ещё пару малышей, – говорит.

Мои глаза невольно округляются.

– Ты с ума сошёл?

– Быть может. Потому что при виде тебя у меня конкретно сносит крышу.

Дыхание застревает у меня в горле. Держусь обеими руками за его рубашку. Аромат мужского парфюма кружит голову.

Мне хочется смеяться. Внутри дрожит что-то тёплое, искрится пузырьками шампанского. Мне так хорошо, как никогда…

– Давай попробуем вернуть твою крышу обратно, – предлагаю спокойно.

– Боюсь, что слишком поздно, – сообщает он. – Она уехала окончательно и бесповоротно.

– А что с твоей матерью? – спрашиваю. – И Вероникой? Это единственные люди, которые мешаются и вставляют палки в колёса. Они ведь не откажутся от своей идеи снова испортить нам жизнь. А у нас же с тобой дети, Чернов.

Мужчина кивает:

– Забудь про них. Просто забудь. Я теперь твоя личная охрана. И я ответственен за то, чтобы не допустить до тебя, да и до себя, никаких больше зловредных тёток. Я сохраню тебя ото всех переживаний. Веришь?

– Я верила тебе всегда. Всегда. И проблема – самая главная – была в том, что ты не рассказал мне о Веронике всего лишь один раз. И это глупое недоразумение было тем, обо что споткнулась наша с тобой жизнь и полетела кубарем.

Мужчина смотрит на меня серьёзно.

– Так и есть, Чернов, – добавляю. – И я тебя очень прошу: если вдруг что-то снова, не дай Бог, – ты говоришь. Понял? Ты говоришь мне всё, не боясь, что я обвиню тебя в слабости или упрекну в чём-то. Этого не будет никогда. Ты понял? Потому что мы команда. Мы две половинки одного целого. Так было всегда. А любые тайны, недомолвки только лишний раз превращают нас в две отдельные половинки.

– Да, это я уже понял, – он гладит меня по волосам. – Подобного не повторится. Иначе я не Натан Чернов, – смотрит мне прямо в глаза: – Ну так что… выйдешь за меня замуж?

Эпилог

Маму выписали через неделю. Она приехала к нам нянчиться с детьми. Теперь она побаивалась оставаться одной, а я и не против, что она с нами.

После болезни мама, видимо, многое осознала. Она стала мягче, мудрее, добрее. Ее глаза светились при взгляде на нашу семью, и каждый раз, когда она брала на руки внуков, у меня внутри что-то тихо оттаивало. Я понимала, что это мой идеальный сюжет.

Первые дни после ее приезда я ловила себя на том, что все время прислушиваюсь: не ссоримся ли мы, не цепляем ли друг друга словом, как раньше. Но вместо привычных колкостей дом наполнялся смехом и запахом свежей выпечки. Мама не пыталась командовать, не читала нотации, а просто жила рядом – помогала, подхватывала, если я не успевала, ставила чайник, пока я укладывала малышей. Иногда вечером она садилась рядом на диван, гладя меня по волосам, и тихо говорила:

– Ты у меня сильная девочка. Я тобой горжусь.

И каждый раз эти слова залечивали во мне что-то старое и больное, о чем я уже привыкла молчать.

Натан стал больше времени проводить дома, он не мог наглядеться на своих малышей. Я часто наблюдала, как он, сняв галстук и закатав рукава, сидит на полу и строит вместе с ними невероятные башни из кубиков, терпеливо поднимает упавшие детали и снова выстраивает конструкцию, хотя мог бы давно лечь на диван с телефоном. Его смех звучал по-новому – не уставшим выдохом после тяжелого дня, а глубоким, теплым, настоящим. Иногда я ловила его взгляд и видела в нем такую тихую благодарность, от которой щемило сердце.

Свадьба была маленькой и уютной.

Только самые близкие… ну, за исключением Марины Аркадьевны. Как и обещал, Натан закрыл ее в специализированную лечебницу. Думаю, надолго. И её вылечат, как говорится. Пускай, там ей и место. Я понимала, что это не жестокость, а необходимость: слишком много разрушений она принесла в нашу жизнь, слишком сильно отравляла воздух вокруг себя. Иногда я вспоминала ее взгляд – колючий, оценивающий, всегда готовый ударить словом, – и думала, как странно меняется человек, когда его лишают привычной власти. В лечебнице она постепенно успокоилась, как рассказывали врачи, стала тише, перестала искать виноватых. Возможно, это тоже было ее маленьким исцелением.

На свадьбе была в легком платье, он в простой светлой рубашке. Надевая мне на палец кольцо, мужчина прошептал:

– И больше не снимай его никогда.

У меня задрожали пальцы, хотя я изо всех сил старалась держаться. В тот момент в голове промелькнули все наши падения, ссоры, страхи, слезы, бессонные ночи, и вдруг стало так ясно: мы выстояли. Не потому, что были идеальными, а потому, что каждый раз выбирали друг друга снова, несмотря ни на что. Я всмотрелась в его глаза, блестящие и чуть влажные, и почувствовала, как где-то в груди окончательно щелкает невидимая защелка: дом закрыт, мы внутри, и никто больше не сможет к нам пробраться.

Веронике дали пять лет и наложили судебный запрет приближаться к членам нашей семьи. Я осталась довольна результатом суда. Так ей и надо… нечего строить козни и пытаться въехать в рай за чужой счет. Я помню тот день, когда судья зачитывал приговор, а Вероника, еще недавно такая уверенная, стояла бледная, с тонкой ниточкой губ вместо улыбки. Мне не было ее жаль. Не потому, что я стала жестокой, а потому, что слишком ясно помнила, как она пыталась уничтожить нас, не задумываясь о детях, о моей матери, о Натане. Это была не месть – это было восстановление справедливости.

Кажется, жизнь окончательно наладилась. Натан стал моим лучшим человеком – тем самым мужчиной, о котором я всегда мечтала. Он исполнял мечты каждый день, даря маленькие удовольствия и не забывая о деталях: вкусный кофе по утрам, цветы без повода, записки на холодильнике с кривыми сердечками и смешными подписями, поездки внезапно… на море или лыжный курорт, когда мы, едва собрав сумки, уже сидели в самолете, держась за руки и смеясь, как подростки. Я смотрела на него и думала, что никогда не поверила бы, если бы кто-то в начале нашей истории сказал, каким он станет.

Еще через три года у нас родилась девочка. Натан был на седьмом небе от счастья… никогда не думала, что мужчины настолько способны радоваться детям. Видимо, мне достался уникальный экземпляр. Он носился по дому, как школьник, показывал всем ее первые фотографии, пересылал видео, где наша крошка только-только морщит нос и тянет кулачки к лицу. В роддоме он стоял у моей кровати с таким выражением лица, что я не удержалась от смеха сквозь слезы – в нем одновременно было все: страх, трепет, нежность, гордость.

– Ты понимаешь, – шептал он мне, – это что-то внутри, такое горячее… – и прижимал руку к груди.

И в эти моменты я ощущала такое спокойное, плотное счастье, которое не требовало громких слов и доказательств.

Когда его мать выписали из лечебницы, Натан купил ей дом на другом конце города и нанял сиделок, чтобы следили. Мы долго обсуждали, как правильно поступить, боялись повторения старых сценариев, не хотели снова впускать в наш дом прошлую боль, но и бросить ее было невозможно. В итоге нашли золотую середину: она жила отдельно, в светлом аккуратном домике с цветами на подоконниках, приходила к нам в гости по редким, заранее оговоренным дням, сидела с внуками, а потом так же спокойно уезжала к себе.

В ее взгляде появилось что-то новое – усталое, но мирное.

Она стала меньше спорить, больше слушать, иногда даже признавалась:

– Я многое делала неправильно. Хорошо, что вы оказались умнее меня.

Лечение пошло ей на пользу.

Шли годы… дети росли и радовали нас, а мы седели, мудрели, срастались душами еще ближе. Наш дом жил своим шумным, теплым ритмом: уроки, кружки, запахи ужина, разбросанные по прихожей кроссовки, звонкий смех, хлопанье дверей, редкие ссоры из-за мелочей и обязательные примирения с объятиями на кухне. Мы учились отпускать и поддерживать одновременно, не душить заботой, но всегда быть рядом.

Костик и Мирослав стали адвокатами, как и мечтали еще в школе, когда спорили со всеми подряд о справедливости и честности. Я до сих пор помню их первую крупную победу в суде: они, взрослые мужчины в строгих костюмах, зашли к нам домой с огромным тортом и сияющими глазами подростков. Натан хлопал их по плечам, а я, пока они рассказывали подробности дела, украдкой вытирала слезы гордости. В тот момент мне казалось, что все круги ада, через которые мы прошли, хотя бы отчасти окупились этим мгновением.

Анечка стала эндокринологом. Тихая, внимательная, с добрыми руками и уверенным взглядом, она с самого детства любила возиться с градусниками и аптечками, лечила кукол и нас заодно. Когда она приносила домой свои первые истории о пациентах, я слушала и удивлялась, насколько она взрослая и мудрая. Она не просто назначала лекарства, она умела говорить с людьми так, что у них исчезал страх.

Младшая связала свою жизнь с модельным бизнесом. В детстве она любила крутиться перед зеркалом в моих платьях и туфлях, устраивать показы мод для всей семьи, и мы смеялись, хлопали, делали вид, что снимаем ее на воображаемые камеры. Потом появились настоящие подиумы, съемки, контракты. Я переживала, боялась, что этот мир сломает ее, но она оказалась сильнее, чем я думала. Звонила из разных стран, присылала нам фотографии с перелетов, а когда прилетала домой, превращалась из холодной профессиональной красавицы снова в нашу девчонку, которая забирается с ногами на кресло и пьет чай из огромной кружки.

Мы радовались каждому их успеху, поддерживали во всем, ведь семья – это главное, надежный тыл, самое ценное, что есть у каждого человека. Со временем я все четче понимала: ни деньги, ни чужое мнение, ни внешняя картинка не имеют значения, если дома тебя ждут свои люди, с которыми можно быть настоящей, без масок и поз.

Иногда вечерами мы с Натаном сидели на кухне вдвоем, как в молодости, только теперь седина на висках предательски выдавала прожитые годы. На столе остывал чай, за окном темнел двор, а в доме было тихо: дети разъехались по своим делам, у каждого была своя жизнь. В такие моменты прошлое подкрадывалось особенно близко – не для того, чтобы ранить, а чтобы напомнить, насколько длинный путь мы прошли.

– Помнишь, какой ты была, когда мы только познакомились? – однажды спросил Натан, лениво крутя в пальцах ложку. – Тревожная, нервная, как натянутая струна.

Я усмехнулась:

– Ты тоже не сахаром был.

– Зато теперь, – он улыбнулся, – у нас получилось что-то очень приличное.

Я посмотрела на его руки – чуть огрубевшие, с проступающими венами, на дорогие часы, подаренные детьми на наш очередной юбилей, на знакомый до мелочей профиль и вдруг почувствовала такую волну нежности, что перехватило дыхание.

– Скажи честно, – тихо спросила я, опираясь подбородком на ладони, – ты когда-нибудь жалел, что тогда не отпустил меня окончательно? Что не сказал: «живи как знаешь», а полез вытаскивать нас из этого болота?

Он задумался, отставил кружку, посмотрел на меня внимательно, так, как смотрел много лет назад, когда еще пытался понять, на кого подписывается.

– Ни дня, – наконец ответил он. – Ни одного дня. Я жалел только о том, что слишком поздно понял, как сильно люблю тебя. Все остальное… было нужно, чтобы мы стали такими, какие есть.

Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слезы. В горле стоял ком, но это были хорошие слезы – те, что приходят не от боли, а от переполненного сердца.

– А ты? – мягко уточнил он. – Ты счастлива, жена бизнесмена, мама адвокатов, врача и модели?

Я глубоко вдохнула, словно проверяя внутри себя каждую старую трещинку, каждый шрам, каждую тень. В голове промелькнули коридоры больниц, судебные заседания, детский плач, наши ссоры и примирения, запахи утреннего кофе, билетики на самолет, хранящиеся в коробке из-под обуви, первые шаги детей, наши усталые, но довольные улыбки в конце каждого сложного дня.

– Да, – прошептала я, не отводя от него взгляда. – Я счастлива. Я не боюсь просыпаться рядом с тобой и не боюсь засыпать, зная, что завтра тоже будет наш день.

Натан протянул руку, переплел пальцы с моими и легко сжал, как если бы закреплял сказанное.

– Тогда, – улыбнулся он, – считаю, план минимум выполнен.

– Это какой же у тебя был план минимум? – я чуть склонила голову.

– Чтобы ты вот так сидела напротив меня через много лет и говорила, что счастлива, – серьезно ответил он. – Все остальное – приятные бонусы.

Я рассмеялась, вытирая ладонью выступившие слезы, и подалась к нему, чтобы поцеловать.

В этот момент я особенно ясно почувствовала: сколько бы ни прошло времени, сколько бы еще испытаний ни подкинула жизнь, у нас всегда будет этот тихий вечер на кухне, наш дом, наши взрослые дети и мы двое – те, кто однажды выбрал друг друга и, вопреки всему, сумел этот выбор сохранить.