Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Том без права советовать

На складе Том выложил перед советом все накладные.

– Производственная ошибка моя, – сказал он. – Я разрешил отгрузку до завершения внутренней проверки. Магический состав добавила Мара, но система учёта должна была остановить партию.

Он не спасал меня. Называл свою часть.

Совет обязал винодельню оплатить изъятие и медицинское наблюдение. Том согласился. После заседания мы остались у стола вдвоём, потому что остальные ушли искать пропавший ящик.

Заседание длилось три часа. В холодном зале ратуши пахло мокрой шерстью и чернилами. Том принёс журналы отгрузки, ведомости температуры, имена смен и два листа новых правил. Его отец, мэр, ни разу не назвал его сыном. Я впервые увидела, как Том разговаривает с людьми, которые считали его добродушие недостатком управления.

Он не делался громче. Задавал точные вопросы и ждал ответа, пока собеседник не прекращал украшать факты. Управляющий попытался сказать, что всегда делал всё ради винодельни; Том попросил назвать конкретное действие. Советник обвинил молодого кладовщика; Том показал его подпись об окончании смены за час до перемаркировки.

Мужчина, который шутил со мной о сортах груш, умел держать плохую комнату без улыбки. Я заметила это слишком поздно и слишком лично.

– Я получила роль, – сказала я.

Он не спрашивал. Именно поэтому мне понадобилось сказать.

– Поздравляю.

И всё.

За дверью совещались мэр и бухгалтер. Голос мэра Белла был громче остальных, Том слушал и не спешил входить. Между ними существовало напряжение, которое город обычно называл семейной заботой.

– Он хотел, чтобы ты работал в ратуше? – спросила я.

– Хотел, чтобы я управлял винодельней так, как он управляет городом.

За дверью мэр Белл назвал чью-то фамилию резче, чем требовалось.

– Громко?

– Через комитет.

Том улыбнулся краем рта. Потом объяснил: отец считал гостиницу опасной затеей, сезонной и слишком дорогой. Винодельня приносила стабильный доход. Том хотел, чтобы земля кормила людей не только бутылками, и боялся повторить привычку семьи – жить одной отраслью, пока она не станет клеткой.

– Почему вернулся именно сейчас?

– Владелец северной гостиницы предложил партнёрство. Хорошее. Я почти согласился и понял, что строю чужое место, потому что страшно начать своё.

Так у него появилась собственная развилка, не связанная со мной. Он вернулся не только к девочке с яблони. К дому, который мог стать гостиницей, к спору с отцом, к риску потерять деньги.

Мэр вышел, увидел нас и обратился к сыну:

– Комитет ждёт решение по компенсациям.

– Получит расчёт утром.

Мэр Белл посмотрел на сына как на подчинённого, который посмел установить собственный срок.

– Сегодня.

– Утром цифры будут верными.

Том не повысил голос. Отец ушёл недовольным. Я поняла, откуда у него способность не заполнять паузу только ради мира.

– Съёмки полгода.

– Я прочёл объявление Восса о графике.

– Тебе нечего сказать?

Том посмотрел на меня.

– Ты попросила не участвовать в личных решениях. Я соблюдаю.

Это одновременно облегчило меня и привело в ярость.

– Можно радоваться как житель города.

– Тогда я рад. Ты хорошо работала в той сцене с подносом.

Он взял ведомости и ушёл к рабочим.

Мне хотелось догнать и потребовать большего: ревности, восторга, хотя бы вопроса, буду ли я скучать. Любой из этих ответов позволил бы строить решение вокруг него. Я осталась у стола и проверила свои чувства так, как проверяла накладную.

Я хотела, чтобы Том пожалел о молчании. Хотела, чтобы при этом он всё равно желал меня. Хотела наказать его расстоянием и получить доказательство, что расстояние не работает. Все три желания были настоящими. Ни одно не годилось в качестве плана.

Внизу списка обнаружилась строка, написанная другим карандашом: ящик 14-Б переместили в «Орион» для фестивального показа. На складе его не было.

Я перечитала строку. «Орион» был полон декораций, проводов и людей, которые работали по ночам. До Ночи фонарей оставалось меньше двух недель.

– Сообщим Воссу, – сказала я.

– Ты сообщишь, – ответил Том. – Он должен услышать источник риска от человека, который знает состав.

Я сложила лист, стараясь не смять строку с названием «Ориона».

– Это может повлиять на контракт.

– Может.

Он не сказал, что роль важнее. Не пообещал защитить мою репутацию. И не использовал опасность как способ вернуть себе место советчика.

Я позвонила в «Орион». Восс выслушал, закрыл доступ к складам и попросил письменный список номеров. О контракте не упомянул.

Через час ассистентка подтвердила встречу по графику. Профессиональная мера не превратилась в личное наказание.

Том работал рядом, отмечая проверенные помещения. Когда я ошиблась строкой, молча подал новый лист. Я хотела спросить, скучает ли он. Вместо этого записала номер правильно.

Мы поехали в винодельню до темноты. Нужная ведомость лежала в старом конторском доме между виноградником и цехом. Дорога шла вдоль рядов лоз, уже почти голых; листья цвета меди цеплялись за проволоку, земля блестела после дождя. Вечером место не выглядело открыткой. Рабочие промывали чаны, в подвале гудел насос, возле кухни ругались из-за сломанного колеса тележки.

Том знал имя каждого, кто попадался навстречу, и связывал его с работой: у кого ребёнок болел, кто умел чинить пресс, кто не различал цифры при плохом свете. Я запоминала мужчин развязнее – по галстуку и интонации.

– Ты собирался открыть здесь гостиницу, – сказала я, когда мы поднялись к старому дому.

– Собираюсь.

Внутри пахло известкой. В бывшей гостиной уже сняли обои, обнажив серые доски. На полу мелом были отмечены стены будущей кухни. У окна стоял стол с проектом: шесть комнат, общий зал, терраса к южному склону.

– Шесть? – спросила я. – Ты говорил о десяти.

– Говорил, пока смета не объяснила мне устройство мира.

Я сняла перчатку и провела пальцем над чертежом, не касаясь. Две комнаты выходили на хозяйственный двор.

– Эти будут продаваться хуже. Гости хотят просыпаться среди лоз, но не под стук бочек.

– Перенести лестницу дорого.

– Тогда продай шум как участие в жизни винодельни. Завтрак с рабочими, экскурсия до открытия, собственная бутылка из малой партии. Не прячь недостаток под кружевной занавеской.

Том посмотрел на меня тем внимательным взглядом, которого я не просила и всё равно ждала.

– Запишешь это для проекта?

– Если оплатишь консультацию ужином. Деловым.

– После фестиваля. Деловым.

Мы оба услышали, как аккуратно положили слово между нами.

В конторе нашли журнал. Запись о «Орионе» сделал помощник Ридли, но рядом стояли инициалы костюмера киноэкспедиции: коробку взяли для оформления дегустационной сцены. Никто не собирался открывать бутылки. Потом декоратор решил освободить проход и переставил ящик за кулисы. Опасность путешествовала от одного маленького удобства к другому; злого плана не существовало.

Я переписала цепочку полностью. Том не заглядывал через плечо. Когда мы вышли, уже стемнело. В окне старого дома горела одна лампа, и на секунду я увидела будущую гостиницу так ясно, будто она существовала: шумный завтрак, мокрые ботинки в холле, мой чемодан у лестницы между съёмочными поездками.

Я отвернулась первой. Фантазия была желанием. Не обещанием.

На следующее утро госпожа Хейл принесла в лавку исправленную смету гостиницы. Том передал её через неё, как я просила. К листам прилагалась короткая записка: «Ваши предложения учтены. Решение о роли не влияет на консультацию». Ни личного обращения, ни скрытого вопроса.

Мы с Хейл заняли стол у окна. Она показала, где расходы на отзыв партии съели резерв на мебель, и предложила открыть сначала четыре комнаты. Я настояла, что две с видом на хозяйственный двор нельзя обставлять хуже: более низкая цена не должна означать наказание.

– Вы точно уезжаете в кино? – спросила она.

– Это сомнение в таланте?

– Это предложение работы, если кино надоест.

Я рассмеялась, но записала сумму возможного гонорара. Моя мечта перестала требовать, чтобы все остальные способности исчезли. Умение читать гостя, видеть пространство и продавать честное преимущество не делало меня менее актрисой.

Хейл ушла после полудня. Только тогда я увидела на последней странице личную пометку Тома: «Террасу откладываю, не отменяю». Он писал о здании, но фраза всё равно задела нас. Я не ответила на неё. Граница не становилась менее важной от красивой случайности языка.

До города мы ехали в одном автомобиле с бухгалтером винодельни, госпожой Хейл. Она держала на коленях папку и не обращала внимания на воздух между нами. В середине дороги попросила Тома остановить: у обочины ждал работник с проколотой шиной. Пока мужчины меняли колесо, Хейл открыла смету гостиницы и показала мне строку рекламных расходов.

– Он заложил слишком мало, – сказала она.

– Потому что думает, будто хорошее место продаёт себя само.

Госпожа Хейл постучала карандашом по строке рекламных расходов.

– А вы думаете иначе?

– Хорошее место сначала должно сообщить, для кого оно хорошее.

Я взяла карандаш. Предложила три варианта: комнаты для тех, кто приезжает за вином; дешёвые комнаты для торговых представителей; зимние выходные с работой на винограднике. Хейл задавала вопросы о цене и персонале, не о красоте идеи. Через пятнадцать минут наши наброски превратились в таблицу.

Том вернулся с грязными руками и увидел исписанную смету.

– Вы двое захватили проект?

– Спасли, – сказала Хейл. – Вы собирались рекламировать вид на лозы в ноябре. В ноябре это палки в грязи.

Её голос был сухим, прямым, без моего удовольствия от игры. Том не обижался: спорил цифрами. Я наблюдала за ним в работе и видела мужчину с собственным будущим, не приложение к моей романтической арке.

У въезда в город госпожа Хейл вышла. Мы остались вдвоём. Том вёл осторожно из-за мокрой дороги.

– Ты всё ещё можешь передать мою часть через совет, – сказал он.

– Сейчас мы говорили о гостинице.

– Знаю. Поэтому уточняю.

Он не считал один деловой разговор отменой границы. Я позволила плечам расслабиться.

– Присылай планы с госпожой Хейл. Я буду отвечать ей.

– Она повысит тебе гонорар без моего согласия.

– Наконец разумный посредник.

Том улыбнулся, но не сделал шаг ближе. До дома мы обсуждали пожарные выходы и количество белья. Иногда уважение выглядело почти скучно. Именно поэтому ему можно было верить больше, чем эффектной тоске у фонаря.

Чего хочет Мара

Я разложила двадцать три письма с отказами на полу.

Элиза села на кровать, Нив – на подоконник. Уголь прошёл по письму столичного театра, оставив отпечаток лапы на слове «сожалеем».

– Это улучшение документа, – сказала я.

– Ты хочешь ехать? – спросила Элиза.

Уголь прошёл по письмам и сел на контракт, выбрав самый дорогой лист.

– Хочу, чтобы вы сказали, что делать.

– Это другое.

Месяц назад она дала бы совет прежде, чем я закончила вопрос. Теперь заставляла меня страдать самостоятельностью.

Нив взяла контракт.

– Шесть месяцев – долго. Но они разбиты на периоды. Ты вернёшься в ноябре на два дня.

– Том здесь.

– Это факт, – сказала она. – Не решение.

Я хотела работу. Ещё я хотела, чтобы роль доказала неправоту каждого человека, который отказал. Хотела войти в «Орион» и увидеть, как город наконец понимает мою особенность. Это было другое желание, замаскированное под профессию.

Я оставила первое письмо. Не как приговор – как историю труда. Остальные сложила обратно без церемонии и огня.

Одно письмо было не отказом, а старой запиской госпожи Велл, руководительницы нашего театрального кружка. «Вы входите в сцену раньше персонажа», – написала она пять лет назад. Тогда я решила, что женщина завидует молодости. Теперь формулировка беспокоила.

Госпожа Велл жила над книжной лавкой. Я пришла к ней утром с письмом и пирогом – не магическим, купленным у пекаря. Комната была завалена пьесами, масками и искусственными цветами. На стене висели фотографии всех постановок. В каждой я безошибочно находила себя первой.

– Вы пришли вернуть письмо? – спросила она.

– Понять.

Госпожа Велл надела очки, хотя помнила текст.

– Вы всегда знали, что зритель посмотрит на вас. Поэтому начинали играть до того, как партнёр давал повод. Мара уже страдала, уже соблазняла, уже прощала. Персонаж не успевал узнать новость.

– Почему вы не объяснили тогда?

– Объясняла. Вы красиво плакали.

Я помнила слёзы и не помнила слов после них. Это была неприятная форма доказательства.

Мы поднялись на маленькую сцену кружка. Пол скрипел, занавес пах пылью, из зала виднелись двадцать пустых стульев. Госпожа Велл дала мне простую задачу: войти, увидеть письмо на столе и открыть. Не знать заранее, что внутри.

Первый раз я вошла настороженно.

– Вы уже знаете, что письмо плохое.

Второй – слишком беззаботно.

– Теперь знаете, что будете удивлены.

На третьем я просто вошла. Увидела конверт. Узнала почерк. Только тогда изменила шаг.

– Вот, – сказала Велл. – Персонаж наконец пришёл вместе с вами.

Мне хотелось превратить занятие в метафору всей жизни. Я удержалась. Это был актёрский навык, не пророчество.

Перед уходом госпожа Велл спросила, чего я боюсь в контракте.

– Что уеду и окажется: я красива только в Вейлморе.

Она посмотрела на фотографии.

– Красивой вы будете везде. Плохой актрисой тоже можете быть везде. Второе исправляется работой.

Я поцеловала её в щёку и оставила пирог. На улице было солнечно и холодно. Несколько мужчин обернулись. Их взгляды не ответили на вопрос о профессии, но мне всё равно понравились. Оба факта существовали без ссоры.

– Я хочу играть, – сказала я. – Даже если фильм получится плохим. Даже если следующей роли не будет. Даже если Том не попросит остаться.

– Тогда у тебя встреча с Воссом, – сказала Элиза.

Я назначила её на утро.

До рассвета я читала контракт как роль. Компания хотела моё время, лицо, голос, право менять причёску и требовать повторный дубль. Я хотела оплату, опыт и конкретные даты возвращения. Между желаниями находился договор – место, где оба решения можно проверить.

Элиза принесла карандаш.

– Отметь всё, что непонятно.

Элиза положила карандаш поперёк контракта. Ластик был стёрт почти до дерева.

– Вдруг они решат, что я трудная?

– Ты трудная.

Элиза позволила мне возмутиться ровно до того, как Уголь наступил на край договора.

– Спасибо.

– Профессиональные вопросы не делают тебя менее удобной. Они делают договор понятнее.

Я отметила оплату дороги, жильё, страховку, сроки между блоками. Раньше боялась, что один вопрос разрушит шанс. Теперь видела: шанс, который требует молчания о цене, слишком похож на состав без паузы.

Нив забрала одно письмо с отказом и положила рядом с контрактом.

– В этом написано, что ты перебиваешь партнёра.

– Было один раз.

– Три. Ты рассказывала три разные версии.

Мы засмеялись. Страх не исчез, но перестал быть единственным голосом в комнате.

В дверь поскреблись. Не Уголь – он уже лежал на письмах. На пороге стояла Элиза с двумя чашками и моей старой коробкой для украшений.

– Нашла в шкафу, – сказала она.

В коробке лежали театральные мелочи: дешёвая брошь из первой постановки, билет до столицы, который я так и не использовала, фотография любительской труппы. На снимке мне было девятнадцать. Я стояла в центре, конечно. Голова чуть повернута к свету, губы сложены так, чтобы казаться случайно красивыми. Рядом две девушки смеялись не на камеру. Их лица жили; моё предъявляло себя.

– Я была ужасна? – спросила я.

– Ты была громкая, – ответила Элиза. – Это не одно и то же.

Нив взяла фотографию.

– Здесь ты уже знала, с какой стороны тебе лучше сниматься.

– Образование никогда не проходит зря.

Я рассказала им о первой поездке на пробы. Как владелец театра держал мой подбородок двумя пальцами и сказал, что с таким лицом текст учить необязательно. Я ушла, хлопнув дверью, а потом неделю плакала, потому что часть меня всё равно считала это предложением. Элиза знала, что поездка провалилась. Почему – не знала.

– Я не хотела, чтобы вы думали, будто меня не взяли, – сказала я.

– Тебя и не взяли, – заметила Нив. – Ты отказалась от плохих условий. Оба факта могут существовать.

Именно за это я её любила: она не переписывала поражение в победу, чтобы сделать мне приятно.

Элиза сняла с фотографии пылинку.

– Почему ты вернулась к этой мечте после такого?

– Потому что он соврал. Текст нужно учить. И я хочу работу, где моё лицо – инструмент, а не вся квалификация.

Я произнесла это и поняла, что ответ существовал давно. Красота нравилась мне. Я любила управлять взглядом, входить в комнату вовремя, чувствовать, как ткань движется по ногам. Отказываться от этого ради доказательства серьёзности было бы такой же зависимостью от чужого мнения. Мне требовалось не стать менее заметной. Требовалось научиться не путать заметность с ценностью.

Мы просидели до двух. Составили календарь: когда Элиза пришлёт новости лавки, когда Нив сможет приехать на один съёмочный день, кто будет отвечать на мои письма, если я стану жаловаться на холод и попытаюсь уволиться после плохого дубля.

– Я не стану увольняться после плохого дубля.

– Ты бросила хор после того, как тебе дали вторую партию, – напомнила Элиза.

Я прицелилась подушкой; Нив заранее убрала чашку из траектории.

– Мне было тринадцать.

– Уже драматичная.

Я бросила в неё подушкой. Нив пригнулась заранее, и Уголь возмущённо пересел на контракт. Семейная жизнь не остановилась, чтобы поддержать мою арку. Она просто вместила её между чаем, кошачьей шерстью и спором о том, кто утром откроет лавку.

Позже мы составили список обязанностей на время моих поездок. Оказалось, я делала в доме больше, чем считала, и меньше, чем рассказывала себе. На мне были витрина, часть заказов, праздничное оформление, связи с поставщиками тканей и половина разговоров с трудными клиентами. Элиза вела счета и рецепты, Нив – запасы и календарь. Никто не нуждался в замене «Мары целиком».

Тесса согласилась два раза в неделю помогать с витриной. Я показала ей, как ставить свечи на разных высотах, затем остановилась, когда начала двигать всё за неё.

– Мне кажется, синяя лента лучше, – сказала Тесса.

Синяя была хуже. Слишком холодная для яблочного воска, она делала витрину похожей на аптеку. Я уже открыла рот, но увидела, как Тесса держит конец ткани – уверенно, без прежней просьбы угадать мой вкус.

– Попробуй. Оставим до вечера и посмотрим с улицы.

Синяя лента оказалась не лучше. Но три прохожих остановились, потому что окно выглядело иначе. Тесса придумала добавить медные листья, и витрина зажила.

Уезжая, я не должна была законсервировать дом в собственном представлении о красоте. Сёстры и лавка продолжат меняться без моего режиссёрства. Это было неприятно и правильно.

Утром я пришла в «Орион» не подписывать – торговаться. Юрист сидел в том же кабинете, но теперь я знала, где скрипит стул и в какое окно бьёт солнце. Восс опоздал на пять минут, извинился один раз и не объяснял важностью режиссёра.

Я положила список условий. Оплата дороги при переносе, право на один домашний визит между блоками, отдельное согласование любых изменений внешности, точные часы ночных съёмок.

Юрист принял три пункта, один изменил, по одному отказал. Когда речь дошла до домашнего визита, Восс спросил, нужен ли он из-за магического кризиса.

– Нет. Из-за семьи. Кризис должен закончиться до начала съёмок.

– Если не закончится?

Вот он, вопрос, который я обходила. Работа не могла ждать бесконечно, город не мог требовать, чтобы я никогда не уехала после ошибки.

– Я исполню утверждённые советом обязательства и передам контроль Элизе. Если возникнет непосредственная опасность, сообщу до смены, а не исчезну между дублями.

Восс постучал карандашом по столу.

– Меня устраивает ответ. Не устраивает неопределённость формулировки. Запишите, кто определяет непосредственную опасность.

Мы вписали городской совет и врача. Мечта становилась договором: моя свобода получила границы ответственности.

После встречи я зашла в костюмерную. Рут подгоняла серую форму Лидии. Манекен был уже в мою мерку: грудь, талия, длина спины – цифры без комплимента. Я провела пальцами по плотной ткани.

– Красное вам больше идёт, – сказала Рут, не поднимая глаз.

– В сером я играю лучше.

– В сером вы меньше думаете, как выглядите. Это не одно и то же.

Я засмеялась. Рут вкалывала булавки в подол, совершенно равнодушная к тому, насколько глубоко попала.

На улице меня ждали двое журналистов. Я обошла их через служебный выход: условия ещё не были подписаны. Стыд здесь ни при чём. Иногда хитрость просто сохраняла нужный порядок событий.