Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Сказать перед городом

Перед советом я надела серое платье.

Оно сидело безупречно и никому ничего не обещало. Высокий ворот закрывал ключицы, юбка не шуршала при ходьбе. Я собрала волосы в простой узел, затем распустила и сделала снова – небрежнее. Попытка выглядеть раскаявшейся была бы ещё одним спектаклем. Мне нужно было не исчезнуть и не соблазнить зал на прощение.

На лестнице ратуши ждали репортёры. Один спросил, использовала ли я колдовство, чтобы получить роль. Второй – правда ли, что Том Белл собирается на мне жениться после двух глотков вина.

Я остановилась на верхней ступени.

– Контракт подписан после открытой пробы людьми, которые заражённое вино не пили. Мистер Белл не делал предложения. Если вы напечатаете иначе, это будет не магия, а ложь с вашим именем под заголовком.

Я не улыбнулась. Они записали.

Красное помогло бы держать спину. Но я слишком долго использовала одежду как доказательство версии, которую хотела продать. В тот день продавать было нечего.

Я рассказала о рецепте, второй щепоти, бокале Восса и пробной бочке. Не назвала попадание к Тому несчастным случаем, пока не назвала своё намерение.

Том выступил после меня. Подтвердил накладные, производственную ошибку и то, что две недели молчал об окончании личной дозы.

В зале прошёл шёпот. Том стоял прямо, но большой палец тёр край повязки – единственный признак, что спокойствие требует усилия.

– Вы использовали состояние мисс Морвейн? – спросила советница Роуз.

– Я позволил ей считать, что моя близость может быть следствием состава, когда уже знал обратное. Физической близости между нами не было. Но я получил время рядом с ней ценой информации, которая ей принадлежала.

Он не сказал «я просто боялся». Не сделал страх оправданием. Мне захотелось защитить его от лиц в зале. Я сцепила руки под столом. Защита сейчас превратила бы его признание в очередной способ говорить за него.

Ридли выступил следом и рассказал о подмене номера. Повар «Ориона» признался, что оставлял коробки в проходе. Город услышал не одну сенсацию, а цепь решений, каждое из которых казалось маленьким, пока не соединилось с другими.

Совет вызвал и Дэниела Восса. Репортёры оживились: настоящий режиссёр в городском скандале обещал хороший заголовок. Восс сел, назвал полное имя и должность, затем сообщил даты моего прослушивания, список присутствующих и отсутствие заражённого вина на площадке до пожара.

– Роль мисс Морвейн остаётся за ней? – спросил Кроу.

– Вопрос не относится к безопасности города.

– Относится к возможной выгоде.

Восс положил договор на стол.

– Решение принято по результатам проб. Если следствие установит умышленное влияние на членов съёмочной группы, контракт будет пересмотрен. Пока таких фактов нет.

Он не защищал меня как женщину, не говорил о таланте, не превращал совет в сцену триумфа. Защищал процедуру и собственное профессиональное решение. Это было именно то внимание, которого я когда-то пыталась добиться зельем, и оно оказалось почти безличным.

После показаний Восс ушёл на съёмку. Не ждал моей благодарности. Я почувствовала облегчение и странную потерю: профессиональное признание не давало той сладкой исключительности, которую обещала мечта. Зато его не нужно было поддерживать флиртом.

Мэр Белл потёр переносицу.

– Вы понимаете, что после этого часть города не войдёт ни в лавку Морвейнов, ни в винодельню?

– Да, – сказала я.

Несколько клиентов ушли ещё до конца заседания.

Госпожа Норт, покупавшая у нас свечи десять лет, встала первой. Не хлопнула дверью. Просто сложила чек в сумку и сказала Элизе, что больше не доверяет вещам, которые горят у неё дома. За ней вышел владелец пансиона. Тесса Брамбл осталась.

Я считала уходящих и ловила в себе старую реакцию: найти точные слова, вернуть хотя бы половину. У меня получилось бы с некоторыми. Я знала, кому напомнить о помощи Элизы, кому предложить возврат, кому дать почувствовать себя особенно рассудительным. Это и было моей хитростью – видеть рычаги раньше других.

Я не потянула ни за один.

– Тем, кто хочет вернуть товар, вернут деньги полностью, – сказала я. – Без объяснения причины.

Элиза взглянула на меня. В её лице не было одобрения, которое можно принять вместо последствий. Только согласие с решением.

Совет разрешил использовать сцену фестиваля для предупреждения и организовать пункты добровольной помощи под контролем клиники. Все котлы следовало проверить дважды, заражённую партию – изъять по номерам.

После Том спросил:

– Можно поговорить с тобой не о складе?

– Завтра. В шесть. На набережной.

Время и место выбрала я. Он согласился.

После заседания у лавки стояли три бывшие клиентки. Одна потребовала вернуть деньги за зимние смеси, хотя к вину они не относились. Элиза вернула: доверие нельзя взыскивать договором. Вторая спросила, безопасен ли чай. Третья молча забрала заказ и ушла.

К вечеру касса опустела на сумму, которой хватило бы оплачивать уголь месяц. На полках появились пустые места: возвращённые деньги забирали не только прибыль, но и уже купленные ингредиенты. Элиза сидела в подсобке над книгой счетов. Я видела, как она выводит цифры всё мельче, словно от размера почерка зависела сумма.

– Возьми мой первый гонорар, – сказала я.

– Нет.

Элиза развернула книгу счетов ко мне. Рядом с итогом уже стояла моя доля, а не пустое место для жертвы.

– Это моя ошибка.

– И общий ущерб уже распределён решением совета. Лавка отвечает своей долей. Ты – своей. Если отдашь всё, через шесть недель попросишь у нас деньги на обратный билет.

Элиза подвинула расчёт так, чтобы я увидела остаток на дорогу.

– Не попрошу.

– Тогда будешь голодать из гордости, и мне придётся послать еду. Это тот же заём, только с почтовой маркой.

Я села напротив. Элиза подвинула мне лист: конкретная сумма компенсации, график выплат из гонорара, остаток на дорогу и жизнь. Так выглядела ответственность без самонаказания. Она была удивительно похожа на бухгалтерию.

– Ненавижу твои разумные таблицы.

– Знаю.

Элиза промокнула чернила и закрыла флакон, чтобы я не вылила раздражение вместе с деньгами.

– И всё?

– Ты ждёшь утешения или споришь?

Голос Элизы был усталым, не идеально терапевтическим. Я выбрала честность.

– Жду, что ты скажешь: я не разрушила семью.

Она закрыла книгу.

– Ты создала нам проблемы. Семья от этого не разрушилась. Но я злюсь, Мара. Мне страшно за лавку, и я не хочу делать вид, что признание всё исправило.

Боль пришла острее, чем от городских взглядов. Я кивнула.

– Хорошо.

– Нет, не хорошо. Просто правда.

Мы просидели молча несколько минут. Потом я взяла вторую ручку и помогла свести возвраты. Примирение не случилось одной репликой. Зато работа не дала нам разойтись по комнатам с красивой обидой.

На следующий день госпожа Норт вернулась. Не за свечами – с вопросом. Она поставила на прилавок одну из наших зимних смесей и попросила объяснить каждый ингредиент.

Элиза начала перечислять. Я стояла рядом и не вмешивалась, пока госпожа Норт не спросила, могу ли гарантировать, что в составе нет ничего, влияющего на волю.

– В этой смеси нет, – ответила я. – Гарантию даём по конкретному товару и журналу приготовления. Не по фамилии.

Она попросила показать журнал. Мы показали. Покупку госпожа Норт не забрала, но и деньги не потребовала. Сказала, что подумает.

После её ухода Элиза выдохнула и села. Я никогда не видела, чтобы один клиент так её утомил.

– Хочешь, я завтра буду отвечать? – спросила я.

– Хочу. Но не вместо меня. Рядом.

Мы договорились о сменах. Сестринство не означало, что одна героиня берёт на себя всю боль, а другие поддерживают. Иногда оно было расписанием, в котором никто не оставался у прилавка один.

Моя смена выпала на утро перед фестивалем. Первой пришла женщина, которой я отказала в привороте. Она положила на прилавок письмо.

– Я спросила его без магии, – сказала она. – Он выбрал невесту.

Я ждала обвинения. Женщина попросила чай для сна.

– Вы говорили, есть средство пережить отказ.

– Разговор, не средство.

– Тогда говорите.

Мы сели в углу. Я не убеждала её, что она найдёт другого, и не говорила, что сосед недостоин. Она злилась на него, на невесту, на себя. Иногда повторяла одно и то же. Я слушала, пока за дверью собиралась очередь, затем честно сказала, что должна вернуться к работе. Предложила прийти вечером после праздника, если будет нужно.

– Вы всё ещё очень красивая, – произнесла она у двери, словно это было обвинение.

– Да.

Женщина прижала письмо к груди и впервые посмотрела мне прямо в лицо, а не на волосы или платье.

– И вам тоже отказывают?

– Да.

Я не стала рассказывать биографию, чтобы заслужить сочувствие. Двух коротких ответов хватило.

Следующим вошёл господин Кроу с женой. Он вернул флакон масла, потому что флиртовал со мной при ней. Госпожа Кроу закатила глаза.

– Он флиртует со всеми, кто не успевает уйти, – сказала она. – Масло оставляем.

Муж открыл рот. Она добавила:

– А дома поговорим о том, почему ты считаешь это безобидным.

Они купили ещё свечу и ушли не примирёнными, а готовыми к разговору. Лавка постепенно возвращалась к обычной работе, где магия не отменяла характер.

Я хотела закрыться наверху. Вместо этого осталась у прилавка и отвечала одинаково подробно каждому. Не рассказывала, что сама призналась совету, как доказательство добродетели. Признание не стирало поступок.

Вечером мы с сёстрами проверяли оборудование медпункта. Элиза подписывала дозы, Нив испытывала вентиляционные ленты у окон. Я репетировала речь без зеркала.

– Если толпа не слушает? – спросила Элиза.

– Разбить что-нибудь громкое.

Она подняла выбранный бокал к лампе и проверила толщину края.

– Безопасное.

– Элиза, ты уничтожаешь искусство.

– Только стеклянную часть.

Я выбрала пустой тонкий бокал и металлический поднос. План включал даже драматический жест. Впервые драматический жест подчинялся безопасности.

Нив проверила бокал в защитных очках. Осколки должны были остаться внутри глубокого подноса. Она обмотала ручку тканью и заставила меня ударить три раза в пустом дворе.

Первый удар вышел слишком слабым. Второй разбил стекло, но поднос выскользнул из руки. На третьем я повернула запястье правильно.

– Убедительно, – сказала Нив.

– А красиво?

Она осмотрела поднос, край бокала и расстояние до моих пальцев.

– Это относится к задаче?

– Всегда.

Она посмотрела на серое платье, на собранные волосы и вдруг поправила прядь у моего виска.

– Красиво. Но если наденешь серое на праздник, тебя не увидят из задних рядов.

Так красное платье вернулось не как маска соблазнительницы, а как часть схемы безопасности. Мне нравилось это почти неприлично сильно.

Перед сном Элиза постучала в мою дверь. Поставила на комод банку крема для рук – мой закончился – и сказала, что завтра снова будет злиться меньше.

– Я тоже.

– Ты сегодня не злилась на меня.

– Я злилась, что ты права. Это семейная разновидность.

Она фыркнула и ушла. Наша ссора не исчезла, но выбрала слова.

Без магии

На набережной пахло мокрыми листьями. Том пришёл без вина, цветов и речей, отрепетированных для моего удобства.

– Я не должен был молчать, – сказал он. – Я убедил себя, что показываю постоянство. На деле оставил тебя в состоянии, где ты не могла правильно понимать близость между нами.

– Я не должна была давать состав Воссу. И не имела права превращать ошибку с тобой в комедию, потому что так легче пережить стыд.

Мы стояли у парапета, не спасая друг друга от собственных предложений.

– Я уезжаю, – сказала я. – Не на неделю.

По воде прошла баржа. Мы переждали шум, глядя не друг на друга, а на её огни.

– Знаю.

– Я не откажусь от контракта ради доказательства любви.

Я повернулась к нему лицом, чтобы следующую границу не пришлось угадывать по профилю.

– Не прошу.

– И не обещаю, что расстояние получится красивым.

– Я строю гостиницу. Красивые расстояния обычно скрывают плохую дорогу.

Я засмеялась. Не потому, что он был особенно остроумен. Потому что узнала его обычный голос.

На воде дрожал свет фонаря. Я смотрела туда, пока не нашла следующую фразу – не эффектную, зато необходимую.

– На съёмках будут мужчины. В городе тоже. Я буду с ними разговаривать, танцевать, иногда флиртовать. Мне это нравится. Я не хочу обещать тебе стать тише и незаметнее, чтобы ты чувствовал себя увереннее.

Том опёрся ладонями о холодный парапет. Повязки на обожжённой руке уже не было, но кожа оставалась розовой.

– Я знаю, как ты разговариваешь с людьми. Меня пугает не улыбка через комнату.

– А что?

– Когда ты используешь чужое желание, чтобы не назвать своё. Или когда человек принимает игру за договор, а ты боишься испортить красивый момент правдой.

Он имел право сказать это именно потому, что не потребовал отказаться от части меня.

– Я не обещаю никогда не ошибаться. Обещаю не покупать помощь надеждой на близость. И говорить тебе, если моя игра перестанет быть игрой.

– Этого достаточно. От меня – то же самое. Я спрашиваю, прежде чем решать, что означал твой взгляд. И не молчу две недели, чтобы получить удобный ответ.

Мы не превратили разговор в перечень правил верности. Том знал, что мне нравится нравиться. Я знала, что ему это иногда будет неприятно. Совместимость не требовала, чтобы один из нас перестал замечать правду.

– Можно подойти? – спросил Том.

– Можно.

Он остановился близко, но не коснулся.

– Можно поцеловать тебя?

Я проверила воздух. Никакой корицы. Вспомнила даты, анализы, собственное желание и цену отказа из страха.

– Да.

Его ладонь легла мне на талию поверх пальто. Поцелуй начался осторожно и стал теплее, когда я сама приблизилась. На вдохе я отступила. Том сразу остановился, оставив руки там, где я их видела.

Я снова шагнула к нему.

Второй поцелуй был уже моим решением, не подтверждением первого.

Я чувствовала холод камня через подошвы и тепло его ладони поверх пальто. Том целовал без торопливой благодарности, будто согласие можно потерять, если не воспользоваться сразу. Когда я провела пальцами по его затылку, он вдохнул резко и на мгновение прижался ближе. Желание отозвалось в теле – жаром под кожей, тяжестью в животе, слишком ясным знанием расстояния между нами.

Я отступила не потому, что передумала. Хотела увидеть, остановится ли движение вместе со мной. Том остановился.

– Всё хорошо, – сказала я.

– Я знаю. Жду следующего решения.

Это было не идеально гладко. Мы оба засмеялись, потому что фраза прозвучала как инструкция к складу. Смех не разрушил влечение. Я взяла его за воротник и поцеловала снова – медленнее, позволяя себе удовольствие без испытания.

Когда дыхание стало неровным, я положила ладонь ему на грудь. Под шерстью пальто сердце билось быстро. Магия здесь ни при чём. Я знала даты, симптомы, вкус воздуха. И всё же главным доказательством оставалось то, что мы оба могли остановиться.

Мы сели на холодную скамью. Романтические примирения редко показывают момент, когда у обоих замерзают ноги и приходится обсуждать расписание поездов.

– Я не буду писать каждый день, – сказала я. – На съёмках смены по двенадцать часов.

Том достал из кармана маленький календарь, но не открыл, пока я не договорила.

– Дважды в неделю?

– И звонок по воскресеньям, если не ночная работа.

Том раскрыл календарь и отметил дни карандашом, оставляя место для изменений.

– Если пропустишь, не решу, что разлюбила.

– Если звонка нет, сначала спросишь.

– Обещаю.

Том рассказал о запуске гостиницы и зимней обрезке лоз. Я – о тестах костюма. Совместимость оказалась не в том, чтобы хотеть одинаковую жизнь, а в способности помещать две разные в календарь.

У дома он не вошёл. Поцеловал меня ещё раз после вопроса и уехал. Элиза не ждала за занавеской; она ждала на кухне совершенно открыто.

– Всё? – спросила я.

– Я хотела чай.

Элиза поправила ворот пальто, всё ещё застёгнутого до подбородка.

– В пальто?

– На кухне сквозняк.

Нив сидела рядом в шарфе и тем самым разрушала алиби.

Два дня перед фестивалем мы репетировали не романтику, а безопасность. Я проверяла микрофон, Нив измеряла поток воздуха, Элиза учила добровольцев разливать состав только после вопроса. Том маркировал каждый котёл и запирал склад.

Мы с ним виделись с утра до ночи. Поцелуй на набережной не превратил работу в тайное свидание. Иногда хотелось коснуться его плеча. Иногда он раздражал требованием пересчитать чашки. Желание существовало рядом с задачей и не управляло руками.

На второй день Том приехал в лавку до открытия с завтраком и новыми пломбами. Спросил, можно ли остаться на кухне. Элиза разрешила и тут же отправила его колоть щепу – гостеприимство в нашем доме быстро становилось трудовой обязанностью.

Я нашла его во дворе. Том работал одной рукой осторожнее из-за ожога. Рубашка натянулась на спине, волосы падали на лоб. Я прислонилась к дверному косяку и позволила себе смотреть без проверки симптомов и без вины за сам факт желания.

– Если продолжишь, дрова решат, что ты их соблазняешь, – сказал он, не оборачиваясь.

– Они уже расколоты твоим вниманием.

Том поставил топор и повернулся. Его взгляд прошёл по мне медленно, открыто. Не требовал ответа, но и не притворялся бесплотным уважением.

– Можно сказать, что ты красивая, или это сейчас мешает работе?

– Можно. Если после принесёшь щепу на кухню.

– Ты красивая.

Он поднял корзину и пошёл мимо. Я рассмеялась, потому что комплимент не превратился в торг. На кухне мы ели булочки с сёстрами и спорили о количестве добровольцев. Физическое влечение не исчезло среди счетов и хлебных крошек. Оно стало одной из вещей за столом, не единственной.

Восс показал мне отснятый дубль горничной. На экране я не выглядела женщиной, которую наконец заметили. Выглядела персонажем, который берёг свою работу и видел чужую беду.

– Это останется в фильме? – спросила я.

– Если монтаж выдержит. Хороший дубль не имеет иммунитета от структуры.

Даже успех не был гарантирован. Я всё равно подписала график отъезда.

Вечером Том отвёз меня в старый дом при винограднике. Формально – проверить запасной выход для гостей фестиваля: если площадь перекроют, несколько приезжих переночуют здесь. На деле мы оба знали, что хотим увидеть пространство после нашего разговора без совета, пробирок и чужих глаз.

Дом встречал запахом свежей стружки и холодной извести. Внизу уже стоял длинный стол, пока без лака; над камином висела голая лампа. Лестницу расширили, две комнаты закрыли от пыли тканью. В третьей было окно на тёмные ряды лоз и кровать без матраса.

– Роскошь, – сказала я. – Особенно отсутствие постельного белья. Очень целомудренно.

Том поставил фонарь на подоконник.

– Матрасы привезут после праздника. Если винодельня не разорится раньше.

– Не разорится. Госпожа Хейл слишком злая для банкротства.

– Передам ей как рекомендацию.

Мы ходили по комнатам, отмечая, куда поставить зеркало, где гостю оставить мокрое пальто, какую дверь слышно из коридора. В двух номерах розетки отопления располагались слишком близко к шторам. После «Ориона» это уже не казалось мелкой строительной ошибкой. Том записал перенос.

В комнате с видом на хозяйственный двор я открыла окно. Снизу пахло виноградной кожицей и влажной землёй. Рабочие заканчивали промывку. Один смеялся, другой ругался на насос. Будущий гость услышал бы не романтическую тишину, а производство.

– Я всё ещё считаю эту комнату хорошей, – сказала я. – Для человека, который хочет знать, откуда берётся вино. Положи на стол беруши и честное расписание шума.

– Беруши разрушают образ поместья.

– Плохой сон разрушает его быстрее.

Том записал и это. Мне нравилось, как он принимал полезную мысль без необходимости сначала победить в споре. Я села на широкий подоконник. Красное платье шуршало о необструганное дерево; сегодня я надела его для проверки микрофона и не успела переодеться.

Том остался у двери. После поцелуя на набережной осторожность между нами не исчезла, только перестала быть холодом.

– Ты собирался показать мне дом ещё в первый день, – сказала я.

– Да.

– Что хотел услышать?

Он прислонился плечом к косяку.

– Что идея не безумная. Что ты видишь здесь людей, а не старые стены. И, возможно, что одна из комнат тебе нравится.

– Последнее звучит как скрытое предложение.

– Тогда это было скрытое предложение. Сейчас – плохой способ попросить надежду.

Он не переписал прошлое в невинность. Я провела ладонью по подоконнику, собрала на пальцах пыль.

– Комната мне нравится. Это не обещание жить здесь.

– Понял.

Том отошёл от двери и оставил мне свободный проход к лестнице.

– И если мы будем вместе, я всё равно буду иногда флиртовать с красивыми мужчинами.

– Этот пункт уже был.

– Договоры полезно перечитывать.

Том подошёл ближе, остановился между мной и дверью, но оставил свободный проход сбоку. Такая мелочь сказала о его внимании больше обещания никогда не ошибаться.

– А ты? – спросила я. – В гостиницу будут приезжать женщины. Некоторые красивее меня.

– Это статистически смелое предположение.

– Том.

Он перестал улыбаться.

– Я буду их замечать. Иногда они будут мне нравиться. Верность для меня не слепота. Это то, что я сделаю с интересом после.

Ответ не льстил. Именно поэтому я поверила.

– Подходит, – сказала я.

– И это всё?

– Не злоупотребляй редкой зрелостью. Она мне не идёт.

Я протянула руку. Том подошёл на последний шаг, положил ладонь поверх моей. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, кожа на месте ожога – гладкой. Я провела большим пальцем по розовой полосе.

– Болит?

– Если нажать.

Я не нажала. Подняла его руку к губам и поцеловала рядом с ожогом. Том выдохнул, свободной ладонью коснулся моей щеки и замер, ожидая. Я повернула голову в прикосновение.

Поцелуй у окна был медленнее набережной. Без города, который нужно спасать, я впервые услышала, как Том дышит, почувствовала вкус кофе, которым он пытался заменить ужин. Его ладонь скользнула с щеки на затылок, другая легла на талию. Платье, созданное управлять взглядами, теперь мешало: крючки впивались в спину, плотная юбка собиралась между коленями.

Я потянула Тома за жилет. Он приблизился, и желание стало слишком большим для комнаты, где пока не было даже матраса. Мы оба засмеялись – тихо, не от неловкости, а от практического абсурда.

– Очень предусмотрительная стройка, – сказала я.

– Я могу принести стул.

– Не порть момент мебелью.

Я поцеловала его ещё раз, потом упёрлась лбом в плечо. Хотела продолжить. Также хотела, чтобы первая близость после магии не случилась в ночь перед кризисом, среди строительной пыли и усталости.

– Остановимся, – сказала я.

Том убрал руки сразу. Не отскочил, не сделал остановку наказанием. Подал платок, чтобы стереть пыль с моей ладони.

– Я всё ещё хочу тебя, – добавила я.

Том провёл пальцем по спинке единственного стула, но не стал придвигать его к нам.

– Полезная информация.

– Не распоряжение.

За окном рабочий уронил доску; звук вернул нас к недостроенной комнате.

– Записать в журнал?

– Только если госпожа Хейл не ведёт копии.

Мы спустились на кухню. Там действительно нашлись два стула и корзина с едой, которую приготовила госпожа Хейл, вероятно предвидя нашу неспособность планировать ужин. Хлеб, сыр, яблоки. Никакого вина.

Том разложил карту помещений. Я ещё чувствовала его ладонь на талии, но мы обсудили замки, огнетушащий песок и список гостей. Чувственность не обязана была исчезать, когда люди говорили о работе. Работа не становилась прелюдией только потому, что мы целовались минуту назад.

За едой Том рассказал о северной гостинице, где проработал два года. Он любил момент перед открытием дверей: чистые комнаты, пустая книга гостей, ощущение множества возможных историй. Ненавидел, когда хозяин обещал приезжим «дом вдали от дома», а работникам не давал выходных.

– Здесь хочу сделать иначе. Гостям – честное место. Людям – нормальную работу. Себе – дело, которое не сводится к фамилии отца.

Его мечта имела собственную тему: гостеприимство без присвоения, дом, из которого можно уехать. Возможно, поэтому мы заметили друг друга не только телом.

Я рассказала о страхе оказаться посредственной на съёмках. Не попросила сказать, что это невозможно.

– Тогда будешь посредственной в первой картине, – ответил Том. – Потом лучше во второй.

– Ты ужасно поддерживаешь.

– Ты просила не врать.

Я бросила в него яблочную кожуру. Он поймал и съел. У его юмора не было моей точности, зато была способность не превращать каждую боль в трагедию.

Домой мы приехали после десяти. Том спросил, можно ли поцеловать меня у калитки. Я отказала – не потому, что не хотела, а потому что Элиза стояла за занавеской и слишком явно изображала отсутствие интереса.

– Завтра, – сказала я.

– Когда сдадим фестивальные отчёты.

– И убедимся, что никто не пострадал.

Мы оба знали, сколько условий стояло между желанием и обещанием. На этот раз условия не делали чувство слабее.

За день до праздника мы с Томом прошли маршрут ещё раз. Начали у склада, пересчитали пломбы, потом проверили каждый котёл. Между нами не было неловкого торжества после поцелуя. Был список из тридцати семи пунктов и спор о том, кто отвечает за подарочные корзины.

– Комиссия, – сказал Том.

– Комиссия отвечает за то, что ей передали. А человек может принести бутылку прямо повару.

– Тогда запрещаем внешние напитки за сценой.

Он сразу записал. Я остановилась. Раньше спор с мужчиной часто был формой флирта: победить, приблизиться, позволить ему ответить. С Томом можно было просто обнаружить дыру и закрыть её. Ирония состояла в том, что именно эту дыру мы всё равно не успели закрыть достаточно хорошо.

На площади рабочие развешивали последние фонари. Я поднялась на сцену в пальто, проверила микрофон и увидела Вейлмор до того, как он станет толпой: булочная слева, ратуша напротив, переулок к клинике, тёмное окно будущей кондитерской. Город был не декорацией. Каждая дверь вела в чью-то жизнь.

Том поднялся следом и остановился в двух шагах.

– После фестиваля у нас будет тот деловой ужин? – спросил он.

– Если город останется стоять.

Том посмотрел на площадь, где рабочие как раз поднимали тяжёлую раму с фонарями.

– Слишком высокий критерий для ресторана.

– Тогда если мы оба останемся способны выбирать меню.

Он протянул руку ладонью вверх. Не для поцелуя – помочь спуститься с края сцены. Я могла обойти. Положила пальцы в его ладонь и отпустила на земле.

В тот вечер я пришивала к красному платью внутреннюю петлю для микрофонного провода. Элиза сортировала медицинские карточки, Нив рисовала последний план потоков. Мы были рядом, но каждая делала свою часть. Сёстры не окружили меня мудростью перед кульминацией. Элиза ворчала, что я уронила нитки, Нив забрала последние ножницы, я съела сахар, приготовленный для её чая.

– Это был мой, – сказала она.

– В семье всё общее.

– Тогда твоя помада тоже.

Я вернула сахар. Некоторые границы усваивались быстрее других.

Утром тридцать первого октября город украсили красной листвой и бумажными фонарями. Проверенные бутылки стояли в запертом помещении. Непроверенных, по нашим данным, не осталось.

По нашим данным.