Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Пробная бочка

Винодельня пахла деревом, дрожжами и планами на несколько лет вперёд.

Поместье Роу стояло на склоне севернее города. От дороги к нему вела аллея из старых лип; половина ветвей была сухой, зато под ними уже проложили канавы для воды. Главный дом смотрел на виноградник длинным фасадом с серыми ставнями. Западное крыло окружали леса. В окнах пока не было занавесок, и солнце проходило сквозь комнаты, показывая пыль, голые доски и людей за работой.

Том встретил меня у хозяйственной пристройки. На нём была рабочая рубашка с закатанными рукавами. Он держал список поставок и одновременно объяснял плотнику, почему лестницу нельзя переносить до проверки балки. Мужчина спорил о сроках; Том открыл чертёж, показал расчёт нагрузки и предложил другую последовательность работ. Не повысил голос, не сыграл хозяина. Через две минуты плотник сам назвал новый срок.

Мне нравилось наблюдать ум, который не нуждался в зрителе.

– Ты опоздала на семь минут, – сказал Том, освободившись.

– Женщина в хорошем пальто не опаздывает. Она даёт месту подготовиться.

– Место за это время заказало ещё сорок досок.

Я сняла перчатки медленно, позволяя ему заметить движение. Том заметил – взгляд на мгновение задержался на пальцах – и продолжил говорить о производстве. Флирт не исчез. Просто не управлял сценой. Это пробуждало азарт.

Том показывал мне пресс, холодный склад и зал будущей гостиницы. Он говорил о сезонных рабочих, счетах и сортах винограда с тем выражением, которое у меня появлялось только на сцене: всё вокруг наконец имело правильное назначение.

В производственном зале каменные стены сохраняли прохладу даже при работающем прессе. Медные трубы шли вдоль потолка, новые краны блестели среди старых бочек. Том знал, какая доска скрипит, где скапливается вода и сколько минут можно держать открытой дверь холодного склада. В дегустационной комнате, наоборот, было тепло: кирпичная печь, длинный стол, окна на юг. Шторы ещё не повесили, но крючки уже вкрутили.

– Здесь опасно ставить людей спиной к двери, – сказала я, выбирая место за столом.

– Из-за пожара?

– Из-за разговоров. Человек дольше остаётся там, откуда видит выход. А тот, кто сидит во главе, чувствует, что ему продают не только вино, но и уважение.

Том переставил два стула и сверился с видом из окна.

– Я думал, ты просто выбираешь самое заметное место.

– Я выбираю место, откуда видно остальных. Быть заметной – следствие.

Он попросил пройти будущий маршрут гостя. Я начала у входа, задержалась возле бочки с красивым клеймом, указала на тёмный угол, в котором человек обязательно заденет чужой стул, и предложила перенести лампу. Это была моя территория: внимание, статус, движение комнаты. Том записывал без снисходительности.

В западном крыле он показал восемь будущих номеров. В одном уже стояла кровать под чехлом; в другом штукатур складывал инструменты на подоконник. Из окна последней комнаты открывался вид на Вейлмор, красные крыши и тонкую полоску моря.

– Ради этого вида можно простить отсутствие горячей воды, – сказала я.

– Горячая вода будет.

– Тогда придётся придумать другой недостаток, иначе гости испугаются.

Том прислонился плечом к косяку. Между нами оставалось два шага. Под составом или без него, он смотрел на мой рот слишком открыто. Я могла сократить расстояние, проверить реакцию, получить доказательство. Вместо этого повернулась к окну.

– Сцену поставь ближе к внутренней стене. Голос не уйдёт на лестницу.

– Проверишь, когда закончим?

Том провёл пальцем по чертежу от сцены до будущей кухни.

– За ужин и право критиковать занавес.

– Справедливая цена.

Он не назвал это свиданием. Я отметила разочарование как возможный симптом собственного тщеславия.

– Я думала, ты вернёшься с красивой идеей и уедешь, когда придёт первый счёт за крышу.

– Крыша прислала счёт до моего приезда.

Он развернул чертёж гостиницы на бочке. В западном крыле были восемь комнат, общая столовая и маленькая сцена.

– Сцена зачем?

– Музыка. Чтения. Люди любят место, где можно увидеть друг друга не за работой.

Я едва не спросила, планировал ли он её для меня. К счастью, в этот момент за дверью послышались голоса рабочих.

Флакон лежал в кармане. Я собиралась вылить его в канаву за поместьем и промыть бутылочку солью. Если рабочие увидят магический состав после вчерашнего поведения Тома, вопросы появятся раньше ответов.

Я открыла ближайшую крышку и выплеснула жидкость внутрь.

Это была пробная бочка молодого вина.

Я поняла по шипению и коричневой пене. Корица исчезла в густом запахе брожения.

– Что ты делаешь? – спросил Том.

– Проверяю… аромат.

Он посмотрел на пустой флакон. Я улыбнулась той улыбкой, которой однажды убедила режиссёра массовки, что падение с лестницы было задумано.

– Не трогай эту бочку, – сказала я. – Пока я не проверю.

– Почему?

Вошли трое рабочих. Один нёс дегустационный кран.

– Потом.

Я могла остановить их. Назвать ошибку. Выдержать взгляд Тома.

Вместо этого отошла.

Рабочий налил полстакана, попробовал и сказал, что вино отдаёт корицей. Через десять минут он объявил, что увольняется и уходит в море, хотя ближайшее побережье находилось в двух днях пути.

Том закрыл кран.

– Теперь, – сказал он, – наступило «потом».

Я попросила рабочего сесть и дала холодной воды. Он смеялся над собственной идеей о море, но через минуту снова объяснял, что всю жизнь ненавидел сушу. На вопрос, умеет ли плавать, ответил отрицательно и задумался.

Том вызвал Адриана и распорядился никому не пробовать бочку. Потом отвёл меня в кабинет.

– Что было во флаконе?

– Остаток состава из бокала.

Том положил ладонь на край бочки. Дерево под пальцами было влажным от промывки.

– Ты сказала, что собираешься уничтожить.

– Собиралась.

– Почему вино?

Правдивый ответ был мелким и позорным: я услышала шаги и испугалась выглядеть виноватой. Не спасала жизнь. Не защищала сестёр. Сохраняла лицо перед тремя рабочими, имён которых почти не знала.

– Запаниковала.

Том посмотрел через стекло кабинета на людей у пресса.

– Что оно делает?

– Не знаю точно.

За стеной включился насос. Гул заставил нас обоих говорить громче, но не сделал ответ увереннее.

– Тогда до выяснения производство остановлено.

– Из-за одной бочки?

– Из-за того, что одна бочка уже изменила решение человека.

В этот момент я поняла: Том умеет строить не потому, что уверен в успехе. Он умеет остановить работу, в которую вложил деньги, если условия перестали быть понятными.

Рабочему стало легче через час. Желание моря осталось, срочность ушла. Он не уволился, но попросил выходной, чтобы съездить к реке и проверить, нравится ли ему хотя бы лодка.

Его звали Джордж Пелл. Я знала это и раньше, но только сейчас повторила имя, пока записывала дозу. Рядом сидела его жена, маленькая решительная женщина в коричневом пальто. Она не смеялась над морем. Спросила, почему он никогда не говорил, что ненавидит работу в погребе.

– Потому что у нас трое детей и дом, – ответил Джордж уже медленнее. – Желание не платит за уголь.

– А молчание платит?

Я отвела взгляд. Их разговор не принадлежал нашему расследованию, но возник из моей ошибки. Адриан попросил не принимать решений до следующего дня и проверил пульс ещё раз. Жена Джорджа согласилась весной поехать с ним к реке. Не в море. На лодочную станцию, откуда можно вернуться к вечеру.

Первое последствие состава оказалось не смешным и не полностью плохим. От этого вина не становилось меньше.

Когда я уходила, Том стоял у закрытой двери производства. Рядом висела табличка «Проба в полдень».

Он перевернул её чистой стороной наружу.

Ночью после бочки я вернулась в поместье с Элизой и Адрианом. Производство стояло. Молодое вино продолжало бродить под опечатанной крышкой, и запах корицы усиливался при каждом тёплом пузыре.

Том вывел рабочих из зала и повесил на дверь список допущенных: он сам, управляющий, Элиза, Адриан и я. Моё имя стояло последним, написанное его рукой. Не наказание и не доверие – функциональная необходимость.

Управляющий требовал слить бочку немедленно. Элиза возразила: неизвестный состав нельзя отправлять в грунт или канализацию. Адриан хотел сохранить образцы. Я предложила охладить помещение и закрыть вентиляцию в сторону гостиничного крыла. Том выслушал всех и распределил задачи.

Он не был простым хорошим мужчиной. Считал стоимость остановки вслух, спорил с управляющим о страховке, раздражался, когда Элиза потребовала третью пробу, и дважды попросил меня не трогать краны. Но когда Джордж вернулся за курткой, Том сам вышел к нему и подтвердил оплату пропущенной смены. Ответственность у него имела бухгалтерскую строку.

Адриан осмотрел рабочего, собиравшегося в море. Никаких признаков отравления, кроме ускоренного пульса и жара, не было. Он не назвал магию диагнозом; записал наблюдаемую реакцию и предупредил об алкоголе.

Элиза взяла образец после разрешения Тома как владельца и рабочих как возможных пострадавших. Сентябрь изменил её движения: перед каждой процедурой она называла, что собирается делать.

– Раньше это раздражало бы меня, – сказала я.

– И сейчас раздражает.

– Сейчас ещё и стыдно.

Том стоял у двери. Личная доза, возможно, всё ещё действовала, но в работе он был собран. Отменил утреннюю пробу, вызвал бухгалтерию, приказал сохранить все накладные.

– Ты должен отдыхать, – сказала я.

– Я могу принимать производственные решения.

Том подозвал управляющего и передал ему ключи от погреба, оставив за собой только журнал.

– Откуда знаешь?

– Потому что сверяю их с управляющим и не остаюсь один.

Он построил внешнюю проверку там, где не мог полностью доверять состоянию. Я строила только объяснения.

Дома Элиза попросила отдать флакон. Я показала пустое стекло и впервые призналась про бочку. Слова сделали ошибку реальной раньше следующего звонка.

Она не повысила голос. Это было хуже.

Мы стояли в лабораторной комнате за кухней. Узкий стол занимал почти всю стену, над ним висели медные весы, пучки трав и старая схема сада. Окно запотело от кипящего чайника. Нив закрыла дверь, чтобы разговор не слышали в лавке.

– Какая бочка? – спросила Элиза.

Я назвала номер, время и то, сколько состава вылила. На второй щепоти голос дрогнул. Элиза записывала, не спасая меня от точности.

– Ты знала, что рецепт повреждён.

– Знала.

Элиза записала ответ, не поднимая глаз. Чернила легли жирной точкой.

– И что Том выпил прямую дозу.

– Это было случайно.

– Бочка – нет.

Я хотела ответить, что не собиралась никому вредить. Фраза уже звучала в моей голове убедительно и бесполезно.

Нив открыла журнал отгрузки.

– Пробная партия ушла в дегустационный зал, «Чайку» и на фестивальный склад.

– Её ещё можно остановить, – сказала я.

Элиза посмотрела на часы.

– Тогда звони.

Первый звонок сделала я. Управляющий винодельни не хотел будить работников ради «возможного изменения вкуса». Я назвала магический риск и своё имя. После этого он перестал быть вежливым, зато начал действовать.

Второй звонок – в клинику. Адриан спросил симптомы, дозу, время. Я несколько раз отвечала «не знаю». Ни разу он не сказал, что ведьма должна знать собственную магию. Только записал неизвестное как неизвестное.

Третий – городскому совету. Там дежурил молодой клерк, который однажды приносил мне цветы. Услышав голос, он попытался пошутить, что ради меня готов нарушить любой протокол.

– Сегодня мне нужен протокол, Генри. Подними мэра.

Я произнесла это без улыбки. Он подчинился.

К полуночи в доме горели все окна первого этажа. Элиза готовила нейтрализующую соль, Нив строила список мест, Адриан пришёл с медицинским чемоданом. Я бегала между телефоном и столом. Обаяние впервые служило тому, чтобы люди дослушивали неприятное сообщение; облегчить последствия для себя уже не получалось.

Уголь сидел на верхней ступени и наблюдал. Когда я прошла мимо в шестой раз, он ударил лапой по подолу.

– Согласна, – сказала я. – План отвратительный.

Кот не дал совета. В нашей семье это становилось редкой добродетелью.

Утро без симптомов

Я сварила нейтрализатор из горечи, соли и такого количества уксуса, что Уголь покинул кухню, не дожидаясь моральной оценки.

Кухня Морвейнов была создана для семейных завтраков, варенья и споров, которые можно пережить до обеда. Для магического опыта она подходила хуже: стол занимали весы, мерные ложки, журнал и три кружки, подписанные именами. Элиза открыла окно, хотя утро было холодным. Нив привязала к форточке полоску бумаги, чтобы видеть направление воздуха. Соль сидел снаружи и время от времени стучал клювом, требуя завтрак, а не участия в науке.

Я двигалась между плитой и столом осторожно, без обычной игры. На мне были брюки, старая рубашка и платок. Красная помада осталась наверху. Ум не становился хуже без неё; просто окружающие быстрее замечали, когда я уставала.

Том пришёл сам. Согласился выпить после того, как я перечислила ингредиенты и призналась, что не знаю результата. Настой не изменил ничего, кроме его отношения к уксусу.

– Я чувствую себя обычно, – сказал он.

Я поставила перед ним чашку и проследила, не дрогнут ли пальцы. Они не дрогнули.

– Ты принёс мне завтрак, признался в многолетнем чувстве и пригласил на винодельню.

– Да.

Том поставил корзину на край прилавка, освободив руки от показной невинности.

– Для тебя это обычно?

– Часть была новой.

Элиза сидела напротив с журналом. Адриан дежурил в клинике, но прислал список симптомов. Жар у Тома прошёл вчера. Пульс нормальный. Запаха корицы нет.

– Ты вылила остаток в бочку, – сказала Элиза.

В её голосе не было вопроса.

– Рабочие вошли. Я запаниковала.

– Ты могла закрыть флакон.

– Да.

Это слово оказалось тяжелее объяснений.

С винодельни позвонили до того, как мы закончили. Второй рабочий после утренней пробы продал свою долю в семейной телеге незнакомцу и теперь хотел её вернуть.

Том встал.

– Производство останавливаем.

– Я еду с тобой.

– Нет. Сначала допиши всё, что попало в бочку. Потом приезжай как специалист, не как человек, который надеется, что проблема исчезнет по дороге.

Он вышел.

Мы приехали на винодельню через двадцать минут. У конторы спорили четверо: рабочий Льюис, его брат, покупатель и управляющий. Телега стояла посреди двора, нагруженная пустыми корзинами, словно тоже ждала юридического решения.

Льюис хотел открыть собственную доставку и много лет считал семейную телегу своей долей будущего дела. Под воздействием вина продал её первому проезжему, потому что решил: деньги нужны немедленно. Покупатель имел расписку и не собирался возвращать имущество.

Я могла очаровать его. Мужчина уже дважды поправил воротник, когда я приблизилась. Достаточно было встать чуть ближе, назвать его разумным и позволить представить благодарность. Прежняя Мара сочла бы это безвредной победой.

Вместо этого я прочла расписку. В ней не было номера телеги и полной суммы.

– Вы купили долю в предмете, которым продавец не владеет один. Брат сделки не подтверждал. Если хотите спорить, совет рассмотрит расписку и вашу попытку забрать общую собственность. Если вернёте деньги, Том оплатит дорогу и потерянное утро.

Покупатель посмотрел на Тома. Тот подтвердил только сумму расходов, не мою угрозу. Я не лгала – совет действительно мог рассмотреть спор, – но выбрала порядок фактов так, чтобы разумный выход выглядел единственным.

Через десять минут деньги и ключи вернулись владельцам.

– Ты могла просто улыбнуться ему, – сказал Льюис, когда остальные ушли.

– Могла. Тогда ты был бы должен мне не деньги, а ощущение долга. Оно обходится дороже.

Он не понял до конца, зато его брат понял и поблагодарил.

Том стоял у двери конторы. В его взгляде было то редкое выражение, ради которого мне не требовалось менять позу: уважение.

– Хитро, – сказал он.

– Умно.

– И то и другое.

Я позволила себе улыбнуться. Кошка не обязана показывать когти, чтобы помнить, что они есть.

На складе мы нашли ещё одну пустую пробную кружку. Кто-то пил ночью, хотя бочка была опечатана утром. Том собрал рабочих, не называя виновного заранее. Один парень сознался: хотел проверить, правда ли вино исполняет желания. Он мечтал попросить прибавку и решил, что магия придаст храбрости.

– Прибавку обсуждают без опытов над собой, – сказал Том. – Завтра принесёшь расчёт смен. Сегодня поедешь к Адриану.

Парень ждал увольнения. Том не дал ему облегчения быстрым прощением: отстранил от работы с продукцией до конца проверки и назначил повторный разговор. Последствие было конкретным, не пожизненным.

Мы с Элизой запечатали образцы. Нив нанесла на карту дома всех, кто присутствовал на пробах. Я впервые увидела возможную сеть: винодельня, «Чайка», ресторан, семьи рабочих. Несколько линий уже уходили в город.

Я посмотрела на Элизу.

– Это звучало очень здраво. Ненавижу состав ещё сильнее.

– Возможно, состав уже не действует.

– Значит, ненавижу Тома.

Нив поставила передо мной чистый лист.

– Это не взаимоисключающие гипотезы.

Мы дописали хронологию. Прямая доза – двадцать девятое сентября, около восьми вечера. Исчезновение физических признаков – утром тридцатого. Бочка получила остаток первого октября. Первые рабочие попробовали вино через пятнадцать минут.

– Ферментация могла изменить носитель, – сказала Элиза. – Тепло, дрожжи, алкоголь.

– И моя вторая щепоть.

Она не сказала «не вини себя». Вина была уместна. Самонаказание – нет.

Нив принесла карту города. Отметила винодельню, дома рабочих, «Чайку» и площадь.

– Если источник один, случаи пойдут по маршруту бутылок.

– А если состав передаётся от человека к человеку?

Элиза переставила красную булавку с лавки на винодельню и измерила расстояние до следующего адреса.

– Тогда после твоего присутствия пострадала бы половина Вейлмора.

– Спасибо за оценку моего социального влияния.

– Это контрольная группа.

Телефон зазвонил снова. Женщина, попробовавшая вино на дегустации, призналась мужу, что хочет открыть собственную мастерскую. Муж поддержал идею. Потом она попыталась ночью снять деньги со счёта и арендовать первое помещение.

Смешным оставалось желание. Опасной была скорость.

Мы начали различать три стадии. Сначала человек становился разговорчивее и легче признавал то, что уже носил внутри. Потом желание сужало внимание: исчезали деньги, время, чужие границы. В третьей стадии тело шло за первой возможностью – бежать, звонить, подписывать, целовать. Не у всех доходило до третьей. Тепло, количество вина и замкнутое помещение меняли скорость.

Нив нарисовала на доске три круга и соединяла случаи линиями. Элиза рядом вела медицинскую таблицу: пульс, дыхание, температура, лекарства. Я записывала действие, которое человек пытался совершить. Сами слова желания шли отдельной строкой. Так магия переставала быть настроением и становилась наблюдаемой системой.

Том позвонил из винодельни. В его голосе больше не было лихорадочного веселья. Он сообщил номера партий, температуру дегустационного зала и имена работников, которые пробовали вино.

– А ты чего хочешь сейчас? – спросила я прежде, чем успела остановиться.

Он помолчал.

– Чтобы все вернули бутылки. Чтобы ты не несла это одна. И поесть – я пропустил обед.

Три желания разного размера. Ни одно не стало приказом. Я попросила его поесть и сразу услышала в собственном голосе заботу, которую можно было принять за близость.

– Это производственная рекомендация, – добавила я.

– Тогда внесу в журнал.

Он не стал делать из этого флирт. Оттого мне захотелось улыбнуться сильнее.

Я переписала рецепт крупно и оставила пустое место там, где строка была повреждена. Впервые не заполнила пробел удобной догадкой.

После закрытия мы провели первый опыт без людей. В три одинаковых стеклянных сосуда налили воду с каплей вина. Один оставили у открытого окна, второй поставили возле печи, третий закрыли под колпаком. Нив следила за температурой, Элиза – за временем, я отмечала запах на полосках ткани.

Через двадцать минут холодный образец почти не пах. Тёплый отдавал корицей на расстоянии ладони. Под колпаком аромат пропитал ткань так, что я почувствовала его, едва Элиза приподняла край.

– Не вдыхай, – сказала она.

Я уже отступила. Раньше могла бы обидеться на приказ. Сейчас отметила: тело усвоило опасность быстрее гордости.

Уголь вошёл в лабораторию, остановился у порога и выгнул спину. Элиза немедленно закрыла колпак и вынесла кота. Его реакция не стала магическим показателем – животные избегали резких запахов и без колдовства. Но она напомнила, что пар касается любого тела в помещении, даже того, которое не выбирало участвовать.

Мы перенесли опыт в закрытый шкаф с вытяжкой. Нив написала на двери: «Не открывать в тепле». Я добавила вторую строку: «Любопытство не считается согласием». Элиза оставила обе.

К утру появилась рабочая гипотеза: вино было носителем, тепло – ускорителем, закрытый воздух – способом передачи. Желание человека определяло содержание, но не силу импульса. Это объясняло случаи и оставляло главное неизвестным – как вернуть паузу, не решая за человека, чего ему хотеть.

К полудню лавка перестала быть магазином. На прилавке лежали накладные, возле печи сидел Джордж Пелл и объяснял жене, почему лодка – разумное вложение, а в дверях ждала молодая женщина, которая решила уехать в столицу до вечернего поезда. Запах трав смешался с мокрой одеждой и корицей, которую мне теперь чудилось повсюду.

Элиза распределила комнаты. Людей с головокружением и учащённым сердцебиением отправляли в клинику. Тех, кто только хотел немедленно менять жизнь, сажали в задней комнате на полчаса. Нив записывала время и источник вина. Я разговаривала.

Молодую женщину звали Лора. Она служила у нотариуса и хотела петь на сцене. В чемодане лежали два платья, расчёска и все её сбережения.

– Вы скажете, что я не талантлива? – спросила она.

– Я вас не слышала.

– Тогда почему нельзя ехать?

Я посмотрела на часы. До поезда оставалось сорок минут. Месяц назад я бы восхитилась смелостью. Три года назад сама могла стоять с таким чемоданом.

– Можно. Но сейчас вы не способны отличить решение от срочности. Оставьте билет на завтра. Сегодня спойте человеку, который понимает в музыке, узнайте адрес, цену комнаты и имя театра.

– Завтра я испугаюсь.

– Возможно. Страх тоже информация. Он не обязательно начальник.

Лора заплакала – зло, не красиво. Я не обняла без вопроса. Подала платок и позвала учителя музыки, когда она согласилась. Через час выяснилось, что голос у неё хороший, а столичный адрес, записанный на афише, устарел на два года.

Она не отказалась от мечты. Перенесла поездку на месяц.

У соседнего стола Джордж всё ещё торговался с женой за лодку. Нив подвинула ему бумагу.

– Запишите стоимость ремонта днища.

– Я моряк, а не счетовод.

– Тогда особенно.

Его жена засмеялась впервые за утро. Джордж взял карандаш.

Я видела, как мои сёстры работают по-разному. Элиза удерживала границы и тело. Нив превращала туман в факты. Я замечала, что человек говорит комнате и что скрывает от себя. Вместе мы были полезнее, чем любая из нас по отдельности, но ошибка всё равно принадлежала мне.

Вечером Лора вернулась за чемоданом. Мужчина у двери попытался пригласить меня на ужин, потому что я «так замечательно всех успокаиваю». Я улыбнулась и отказала прямо, не оставляя щель на случай, если захочется внимания позже.

– Вам нравится, когда они смотрят, – заметила Лора.

– Очень.

– Тогда как вы понимаете, когда хватит?

Я посмотрела на закрывшуюся дверь.

– Учусь понимать до того, как человек расплатится за мой хороший вечер надеждой.

Ответ был честным и пока неполным.