Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Не любовь

Книга Морвейнов содержала две заметки о «Развязать сердце».

Первая утверждала, что состав помогает застенчивому человеку назвать желание. Вторая, написанная другим почерком, называла его «пьяной дверью без привратника». Между ними была вырвана полоска страницы.

Мы перенесли Книгу на большой стол библиотеки и закрыли окна. Комната занимала северо-восточный угол дома; днём в ней всегда было прохладнее, чем на кухне. На полках стояли семейные тетради, городские справочники, старые письма и коробки с вещами, которые никто не решался назвать мусором. После истории со свечами часть шкафа пустовала. Светлые прямоугольники на дереве напоминали, сколько места занимало желание хранить всё.

Элиза надела хлопковые перчатки. Нив принесла увеличительное стекло и листы для копий. Я ходила вдоль полок, читая подписи на корешках. Мне хотелось найти одну ясную запись, которая снимет ответственность: состав безопасен, действие короткое, любовь настоящая. Книга отвечала опытом женщин, совершавших собственные ошибки.

В тетради 1912 года нашёлся рассказ о праздничной игре. Участники добровольно пили пряное вино и называли желание, которое откладывали. В конце вечера каждый должен был опустить руку в холодную солёную воду прежде, чем действовать. Половина следующей страницы отсутствовала.

– Значит, холод и соль были частью рецепта, – сказала я.

– Или частью обычая, – поправила Элиза. – Пока не знаем.

Нив указала на поля. Там повторялись четыре короткие черты, разделённые точками.

– Ритм.

– Или хозяйка считала чашки.

– Пока не знаем, – вернула мне Нив голос Элизы.

Я показала ей язык. На семейном исследовании это считалось мягкой формой капитуляции.

– Он не создаёт желание, – сказала Элиза. – И не выбирает объект.

– Значит, Том действительно…

– Это не главный вывод.

Я закрыла рот.

Адриан составил таблицу: жара, ускоренная речь, сниженная оценка риска – до восьми часов при прямой малой дозе. В перебродившем вине эффект был слабее, зато держался в тёплом помещении дольше из-за повторного вдыхания пара.

Он пришёл после клиники и поставил рядом с Книгой медицинский журнал. Не пытался переводить магию в диагноз; разделил то, что можно наблюдать, и то, чего медицина не объясняла. Пульс, температура, координация и способность удерживать внимание находились в его таблице. «Желание» – нет.

– Я могу сказать, когда человек физически возвращается к обычному состоянию, – объяснил он. – Не могу подтвердить, принадлежит ли ему признание. Это должен повторить он сам позже.

Элиза записала фразу почти дословно. Их работа рядом была тише нашей с Томом. Адриан не вырывал у неё перо; Элиза не исправляла медицинские термины. Когда он потёр переносицу, она без слов подвинула чашку. Я подумала, что близость иногда выглядит как знание момента, в который другому нужен чай, а не как желание, произнесённое под светом фонарей.

– На Томе симптомы закончились утром тридцатого, – сказала Элиза, сверяя записи.

– Не обязательно. Рецепт усилен.

– Физические признаки закончились.

Мне было легче думать, что Том заколдован. Тогда его любовь не требовала ответа. Собственную близость с ним тоже можно было не считать выбором. Я могла наблюдать, шутить и ждать возвращения «настоящего» Тома.

Нив провела пальцем по материнской заметке.

– Перчинка.

Она произносила прозвище редко. Мягкость ударила точнее упрёка.

– Я хотела воздействовать на Восса, – сказала я. – То, что бокал взял Том, не делает первое намерение невинным.

Элиза придвинула мне лист для полного описания. Не сказала, что всё понимает. Осталась рядом, пока я писала.

На следующий день Том назначил встречу у склада. Я прочла слово «встреча» трижды и всё равно превратила его в приглашение, которого там не было.

Перед сном мы втроём перебрали коробки с мамиными записями. Элиза искала химические аналоги носителя, Нив сравнивала почерки. Я читала каждую строчку как обвинение, пока Элиза не закрыла передо мной тетрадь.

Одна коробка хранила письма вместо рецептов. Мама писала их тёте Ив после рождения Нив. Большинство было о деньгах, урожае и наших болезнях. В одном она жаловалась, что я в шесть лет очаровала торговца лентами и вернулась домой с тремя лишними мотками.

«Она улыбается, когда хочет обойти запрет, – писала мама. – Боюсь не за неё, а за взрослых, которым приятно считать себя добровольно побеждёнными ребёнком».

Я перечитала строку дважды.

– Даже в шесть лет меня считали угрозой торговле.

Элиза забрала письмо, но улыбнулась не сразу.

– Она боялась, что тебе понравится получать желаемое раньше, чем ты поймёшь цену.

– Всем нравится получать желаемое.

– Да. Не все умеют сделать это одной улыбкой.

Нив нашла продолжение на обороте: «Нужно научить её, что обаяние – не согласие того, кто рядом. Но и не вина. Нельзя заставить девочку стыдиться света только потому, что люди идут на него».

Я положила письмо отдельно. Мама не требовала стать незаметнее. Только различать силу и право.

– Стыд не повышает точность.

– А что повышает?

Нив подвинула мне тарелку. На ней лежал хлеб, который я отказывалась замечать уже час.

– Сон. Еда. Полная запись фактов. Очень скучные вещи.

– Наша семья окончательно потеряла чувство драмы.

– Нет, – сказала Нив. – Оно живёт в твоей комнате и носит красное платье.

Мы нашли заметку о женщине, которая выпила состав добровольно перед предложением руки, а потом три года считала, что её решение недействительно. Автор записи подчёркивал: магия не придумала желания, но обстоятельства применения исказили доверие к нему. Для восстановления требовалось повторить выбор без состава и без давления результата.

Я подумала о Томе. Даже если каждое его слово было правдой, я не могла принять его сейчас. Не потому, что чувство не настоящее. Потому что мне не дали ясного контекста.

Поздно ночью Элиза ушла проводить Адриана до машины. Нив осталась со мной у стола. Соль спал на карнизе, спрятав клюв под крыло.

– Ты думаешь, Том всё ещё под действием? – спросила она.

– Удобнее думать да.

Я разгладила письмо Восса, хотя бумага уже лежала ровно.

– Это не ответ.

– Тогда не знаю. И не хочу знать, пока он сам не сможет сказать это без сомнения.

Нив сложила копии заметок по датам.

– А если уже может?

Я посмотрела на материнское письмо. Ум сразу предложил способы выяснить: попросить Тома отказаться от выгодного контракта, пофлиртовать с другим мужчиной, приблизиться и проверить, выдержит ли границу. Каждый способ превращал его в опыт.

– Тогда он должен сказать сам. Не после проверки, которую я ему устрою.

Это было правильное решение. Я ещё не знала, что Том уже выбрал молчание.

Чтобы не превратить ожидание в слежку, я занялась Книгой. Переписала все упоминания желания за последние сто лет: свадебные настойки, отвары от нерешительности, праздничные вина. В половине случаев предки оставляли рецепт, но не последствия. «Сработало прекрасно», писала двоюродная бабка Ада, не уточняя, кто потом разбирался с прекрасным результатом.

На полях одной страницы нашлась запись другим почерком: «Желание любит свидетеля, решение нуждается в двери». Я обошла комнату, рассматривая настоящую дверь. Защёлка была простой: человек мог закрыть её изнутри или оставить открытой. Никаких верёвок, печатей, чар.

Нив вошла с фонарём и спросила, почему я стою в дверях.

– Пытаюсь понять мёртвую родственницу.

– Они неудобные собеседники.

– Зато не перебивают.

Нив прочла заметку и проверила соседние страницы. Бумага в этом месте была потёрта, словно кто-то часто касался рисунка пальцем.

– Возможно, это не ингредиент, – сказала она.

– А правило использования.

Мы не сделали окончательного вывода. Переписали строку в журнал и оставили рядом три пустых версии. Это была новая дисциплина: не влюбляться в первое толкование только потому, что оно звучит красиво.

Встречу у склада я всё равно воображала при вечернем свете.

До встречи оставался день, который пришлось прожить среди людей. Утром пришла женщина за приворотом. Не заражённым вином – настоящим средством, которое заставит соседа бросить невесту. Раньше такие просьбы мы переводили в шутку и продавали чай для уверенности. После Тома юмор показался трусостью.

– Мы не делаем средств, меняющих чужое согласие, – сказала я.

– Но вы же Морвейны.

– Именно поэтому.

Она стала торговаться. Предложила двойную цену, потом рассказала, что сосед смотрит на неё каждое воскресенье. Я заметила платье, выбранное для его внимания, обкусанные ногти, злость, под которой сидел страх остаться одной. Всё это позволяло понять её и не давало права помочь.

– Хотите средство для сна или разговор о том, как пережить отказ?

– Я не получала отказа.

– Тогда сначала получите ответ без магии.

Она ушла без покупки. Элиза, раскладывавшая свечи, не похвалила меня. Только спросила, почему я предложила разговор, если сама избегаю прямого вопроса Тому.

– Потому что лицемерие – тоже семейный ресурс.

– Мара.

Я поправила ленту на витрине.

– Я спрошу вечером.

После обеда пришло письмо от Восса с точным временем следующей пробы. Я вскрыла его ножом, прочла трижды и спрятала в карман. Радость требовала свидетеля. Обычно я выбрала бы мужчину, чьё восхищение сделало бы её ярче. Вместо этого нашла Нив в оранжерее.

Она пересаживала зимнюю мяту, вокруг стояли глиняные горшки, стекло крыши было в каплях. Я прочла ей письмо.

– Ты рада? – спросила она.

– Неприлично.

– Хорошо.

Она вернулась к земле. Мне пришлось носить радость самой, без представления. Через минуту это стало приятно.

Вечером я готовилась к встрече не как к свиданию. Выбрала сапоги без каблука, потому что у склада грязь, и серое пальто. Потом добавила красную помаду. Отказ от спектакля не требовал отказаться от себя.

Рабочее свидание

Мы забрали первый ящик из «Чайки» до открытия кухни. Второй нашли в подсобке ресторана. В третьем месте две бутылки уже подали гостям; пришлось записать имена и предупредить людей без подробностей, которые превратили бы опасность в городское развлечение.

У ресторана нас остановил Артур Дейн из фотоателье. В сентябре мы танцевали на площади; теперь он посмотрел на тележку, на Тома, снова на меня и выбрал выражение лица мужчины, который считает себя участником истории прежде, чем его пригласили.

– Мара, если Белл заставляет тебя таскать ящики, я могу предложить занятие приятнее. Мне нужен человек для витрины с осенними портретами.

Он говорил легко, и я ответила в том же тоне:

– Для портрета или для ужина после него?

– Ужин повысил бы художественную ценность.

Флирт привычно лёг между нами, как солнечное пятно. Я могла поддержать его ещё минуту, проверить, следит ли Том, заставить двух мужчин почувствовать себя соперниками. Такая сцена получилась бы эффектной и жестокой.

– Портрет обсудим в лавке, – сказала я. – Ужин не обещаю. Ты мне нравишься, Артур, но не тем способом, ради которого стоит пропускать вечер в фотоателье.

Он поморщился, затем всё же улыбнулся.

– Ты могла оставить мне надежду до пятницы.

– Могла. Тогда в пятницу тебе было бы хуже.

Артур забрал отказ без унижения, но не без боли. Улыбка исчезла раньше, чем он отвернулся. Я выдержала это. Доброта не требовала сделать вид, будто ясная граница никого не ранит.

Мы с Томом двинулись дальше. Он молчал до перекрёстка.

– Ты всегда так прямо?

– Нет. Обычно оставляю человеку мягкий выход.

Артур уже скрылся за углом, и проверять последствия было поздно.

– Сейчас не оставила.

– Потому что мягкий выход Артур принял бы за следующую дверь.

Том кивнул. Ни ревности, ни похвалы. Потом спросил, можно ли задать личный вопрос. Я разрешила.

– Тебе нравится флиртовать, даже когда не хочешь отношений?

– Да. Нравится движение разговора, момент, когда человек замечает игру. Нравится собственное тело рядом с чужим вниманием. Иногда нравится проверить, могу ли.

Том принял ответ без ревнивой улыбки; это вынудило меня услышать последнюю часть самой.

– Последнее опаснее.

– Знаю.

Он поправил ремень на ящике.

– Я не хочу, чтобы ты перестала. Хочу понимать, когда это игра, а когда обещание.

Слова задели будущее, которое мы не имели права обсуждать, пока он мог быть под воздействием.

– Вернёмся к этому после восьми часов, – сказала я.

– Если я вспомню спросить.

Мы оба замолчали. Его шутка могла быть симптомом или настоящим страхом. Я записала время и снова посмотрела на дорогу.

Артур согласился зайти с образцами и ушёл. Том тем временем проверял номер на донышке бутылки. Ни тяжёлого взгляда, ни вопроса, ни попытки положить ладонь мне на спину как табличку о собственности.

– Ты ничего не скажешь? – спросила я, когда мы снова покатили тележку.

Он поднял голову не сразу.

– Об отзыве партии – много. Об Артуре ты сказала всё, что считала нужным.

Это должно было обрадовать. Вместо этого я ощутила досаду: Том отказался участвовать в спектакле, который я едва не устроила, и оставил мне ответственность за собственные слова.

Дальше мы шли молча. Набережная тянулась вдоль серой воды; ветер гнал по плитам красные листья и запах рыбы от утреннего рынка. Тележка подпрыгивала на стыках. Том вёз её одной рукой, второй придерживал список. Я пару раз предложила сменить его, но он объяснил, что колесо тянет вправо и к нему нужно привыкнуть. Не «тяжело для женщины» – конкретная неисправность.

В ресторане набережной бутылки стояли в кладовой между мешками муки и ящиком лука. Повар не хотел пускать нас без владельца. Я спросила, сколько стоит его соус, похвалила порядок на полках и позволила ему самому предложить проверить номера. Том наблюдал, как дверь открывается без приказа.

– Ты можешь уговорить человека на что угодно, – сказал он, когда мы остались внутри.

– Нет. Могу понять, кем он хочет выглядеть, и не мешать ему сделать полезную вещь в этом образе.

За дверью редактор уже диктовал наборщику исправленный заголовок.

– Это звучит опаснее.

– Только для людей, которые врут себе слишком скучно.

Я присела перед нижней полкой. Юбка натянулась на коленях; Том отвёл взгляд к списку с заметной задержкой. Удовольствие пробежало по мне тёплой искрой. Я не была обязана перестать наслаждаться его вниманием из-за магии. Была обязана не превращать его реакцию в доказательство выбора.

Нашлась одна бутылка нужной партии. Пробка была сухой, стекло холодным. Том завернул её в ткань и поставил в металлический ящик. Когда мы одновременно потянулись к крышке, наши пальцы не соприкоснулись: он остановился раньше.

Между нами осталось расстояние в ширину ладони. Я почувствовала его сильнее прикосновения.

– Ты всегда хотела уехать, – сказал Том, когда мы катили тележку по набережной.

– Я и сейчас хочу.

Колесо попало в выбоину. Мы остановились, вдвоём подняли тележку и только потом продолжили разговор.

– Знаю.

– Откуда? Ты отсутствовал три года.

Том толкнул тележку дальше, выбирая более ровный край мостовой.

– До этого я был рядом достаточно долго, чтобы помнить тебя без красного платья.

Он свернул к складу и придержал тележку на выбоине.

– Очень последовательный мужчина, – сказала я.

Я засмеялась, прежде чем успела остановиться.

В «Чайке» мы сверяли номера бутылок. Том помнил, как я играла дерево в школьном спектакле и отказалась стоять неподвижно, потому что «у дерева есть внутренняя жизнь». Помнил первую поездку на пробы. Не произносил ни одного требования.

– Почему ты не спрашиваешь, что я чувствую? – сказала я.

– Потому что ты считаешь меня несвободным. Любой ответ станет ещё одним симптомом.

Тележка качнулась на мостовой; Том придержал ящик, не приближаясь ко мне.

– Удобно.

– Ужасно неудобно.

Он поднял ящик и понёс к пикапу. Я смотрела на его спину и ненавидела собственное желание приблизиться, потому что не знала, кому оно принадлежит: мне, составу или женщине, которой хотелось наконец быть выбранной.

У входа в «Орион» нас догнала ассистентка Восса.

– Мисс Морвейн? Наша актриса заболела. Нужен человек на одну короткую сцену сегодня. Продюсер видел вашу пробу.

Том поставил ящик.

– Иди.

– Мы не закончили.

– Вино подождёт. Съёмочная группа – нет.

Я ушла, не спросив, заколдованный ли мужчина только что дал мне самый разумный совет за неделю.

За кулисами «Ориона» не было места для романтических сомнений. Костюмерша измерила меня поверх блузки, назвала плечи «удобными для камеры» и выдала платье, которое пахло чужими духами. Помощник режиссёра объяснял движение, пока гримёр убирал блеск с моего носа. Никто не интересовался, достаточно ли я особенная. Им требовалось, чтобы я встала на отметку, не закрыла свет и запомнила одну реплику.

Я смотрела, как главная актриса повторяет короткий проход шесть раз. В первом дубле она опоздала к двери, во втором свет упал на лицо, в третьем скрипнул пол. Ни одна ошибка не стала приговором таланту. Съёмочная группа исправляла конкретное и начинала снова.

Это было почти новым языком.

У дверей «Ориона» меня перехватила костюмерша, сунула в руки платье и велела переодеваться за ширмой. На ткани не хватало пуговицы, подол был рассчитан на женщину ниже меня, а в зале кто-то требовал вернуть потерянного гуся. Кино приехало в Вейлмор плохо организованной армией. Мечта пряталась где-то в обозе.

Пока мне закалывали подол, я услышала Восса:

– Если не найдём замену за пять минут, снимаем руки и голос отдельно.

Пять минут. Не судьба и не последний шанс. Производственная необходимость.

Я вспомнила слова Тома о втором прочтении. Не стараться понравиться. Выполнить задачу.

После съёмки я вернулась к складу. Ящики уже были загружены, Том разговаривал с хозяйкой «Чайки».

– Как прошло? – спросил он, когда она ушла.

– Один дубль. Возможно, два. Я не поняла, второй был потому, что получилось, или потому, что я закрыла актрису подносом.

– Ты хочешь рассказать?

Вопрос отличался от «расскажи». Оставлял возможность не отдавать ему этот момент.

– Позже, – сказала я.

Том кивнул. Мы поехали дальше за бутылками и говорили только о номерах партий. Но весь день во мне жило знание: позже может наступить, если я сама его выберу.

Позже наступило у ворот винодельни. Мы разгрузили последний ящик, управляющий ушёл заполнять акт, и на дворе стало тихо. В окнах гостиничного крыла горел рабочий свет. Том закрыл кузов пикапа и остался ждать, не напоминая о моём обещании.

Я рассказала о горячей миске, разбитой чашке и замечании Восса. Не превратила второй дубль в триумф. Призналась, что в первый раз вошла слишком красиво и забыла про поднос.

– А потом? – спросил Том.

– Потом решила, что бедной горничной дороже суп, чем впечатление зрителя.

– Похоже на работу.

Он произнёс это просто. Не «я всегда знал», не «они наконец увидели». Работа. Слово дало мне больше, чем восторг поклонника.

– Я хотела позвонить тебе вчера.

Том посмотрел на закрытый склад.

– Почему не позвонила?

– Не знала, кому будет принадлежать радость.

Его лицо изменилось едва заметно. Я приняла боль за подтверждение действия состава и сразу пожалела, что сказала.

– Тогда хорошо, что рассказала сейчас, – ответил он. – Твоя часть принадлежит тебе.

Он проводил меня до дороги, но не предложил подвезти. Граница оставалась на месте даже в тёплом свете ворот.

Возвращая бутылки, мы добрались до набережной к вечеру. Последний ящик стоял в кладовой ресторана рядом с печью; две пробки уже были тёплыми. Том перенёс его в холодный двор, я проветрила помещение.

Владелец хотел скрыть отзыв, чтобы гости не подумали о плохом качестве.

– Они должны знать о риске, – сказал Том.

– Но не обязаны знать о Маре, – предложил владелец.

Том посмотрел на меня. Можно было согласиться и сохранить имя до заседания.

– Обязаны знать источник состава, если это поможет оценить действие, – сказала я. – Используйте моё имя.

Первое публичное признание оказалось маленьким: разговор с четырьмя гостями и поваром. Один рассердился. Женщина спросила, были ли её слова мужу настоящими. Я не дала удобного ответа.

– Состав не придумал желание. Повторите разговор позже, если захотите. Сейчас не принимайте необратимых решений.

На улице Том сказал:

– Ты могла скрыть.

– И собиралась.

Он не назвал поступок храбрым. Похвала могла бы стать новой валютой близости. Мы загрузили ящик и поехали дальше.

Следующий адрес был у сапожника на южной улице. Острый кризис уже прошёл, последствия остались: хозяин выпил бокал, признался подмастерью, что собирался продать мастерскую, и подписал предварительную расписку на клочке бумаги. Подмастерье считал сделку законной. Сапожник – магической ошибкой.

Том не стал решать спор как Белл. Позвал нотариуса. Я не стала толковать истинное желание. Посадила обоих по разные стороны верстака и попросила до прихода записать, чего каждый хотел до вина и что готов предложить сейчас.

В мастерской пахло кожей, клеем и мокрыми подошвами. На стене висели колодки разных размеров, у печи сохли детские ботинки. Красивое признание вторглось в работу двух людей.

Сапожник хотел уйти через год, не завтра. Подмастерье хотел долю, не подарок. Нотариус признал расписку недостаточной для продажи. Они начали обсуждать постепенный выкуп.

На улице Том спросил, откуда я знала, что они договорятся.

– Не знала. Видела, что один всё ещё поправляет работу другого, а тот не убирает его руки.

– Ты читаешь людей по тому, куда они смотрят.

Том оглянулся на сапожную мастерскую, где хозяин уже снова спорил с подмастерьем.

– И по тому, чего стараются не касаться.

– Поэтому стоишь так далеко?

Вопрос был тихим. Я могла ответить улыбкой. Выбрала факт.

– Потому что пока считаю тебя под воздействием.

Том принял ответ и пошёл к автомобилю. Ни обиды, ни красивого терпения. Только увеличившееся расстояние между нашими плечами.

Домой я вернулась после десяти. Элиза оставила на плите суп, Нив – записку с тремя новыми адресами. Внизу приписала: «Соль считает, что один дубль – достаточно. Соль не смотрел съёмку и не имеет мнения».

Я поела на кухне одна. День содержал больше настоящей жизни, чем некоторые месяцы ожидания: работа, риск, отказ Артуру, уважение Тома, чужой испуг. Ни один мужчина не выбрал меня окончательно. Я всё равно существовала в каждом эпизоде.

У «Ориона» меня уже ждала задача, для которой не требовалось быть выбранной заранее.