Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Подпись

Я изменила один пункт контракта: право вернуться домой между северными съёмками и студией, если перерыв дольше пяти дней. Восс согласился после звонка бухгалтеру.

– Ещё вопросы? – спросил он.

– Да. Когда костюмная проба?

Он улыбнулся впервые за весь разговор.

Я подписала.

Рука не дрогнула. Дрожь пришла потом, когда юрист промокнул подпись и сложил экземпляры в разные папки. Я ожидала грома, музыки, хотя бы ощущения, что прежняя жизнь закрылась за спиной. За окном рабочий всё ещё красил медную вывеску. Ассистентка попросила не потерять лист с адресом общежития. Восс перешёл к следующему делу.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Ковёр под ногами был вытерт полосой от бесконечных тележек. Из монтажной доносился стук аппарата. Мимо прошёл костюмер с охапкой серых юбок и не узнал меня.

– Мисс Морвейн?

Ассистентка догнала меня с тонкой папкой.

– Ваша первая читка в понедельник. И ещё: мистер Восс просил передать, что пункт о поездках приняли не из любезности. Он действительно был плохо составлен.

– Это должно меня успокоить?

– Нет. Это должно научить вас читать следующий контракт.

Я засмеялась и сунула папку под мышку. В зеркале напротив увидела женщину с яркими губами, растрёпанными от дождя волосами и серьёзным документом в руках. Хотелось подмигнуть отражению. Я не удержалась.

Позвонила домой. Элиза сказала, что гордится, а потом спросила номер поезда. Нив сообщила: Соль утащил красную ленту. Мистического смысла в этом нет, хранить ленты надо лучше. Адриан передал поздравление через трубку.

В тот же день прошла первая костюмная проба. Рут ждала меня в комнате с зеркалами, лампами и рядами серой ткани. Лидия Валлен носила форму горничной, но Восс не хотел делать её незаметной: воротник подчёркивал шею, юбка позволяла быстро ходить, карманы были настоящими.

– Карманы? – спросила я с восторгом.

– Актрисы обычно радуются шёлку.

– В шёлк нельзя положить карандаш и чужое письмо.

Рут застегнула ряд мелких пуговиц. Спросила разрешения затянуть пояс на одно деление, затем заставила меня поднять руки, сесть, встать, пройти по отметке. После красного платья с его рассчитанным поворотом серая форма двигалась почти незаметно. Моё тело всё равно оставалось моим: грудь, талия, походка никуда не исчезли. Чувственность не требовала постоянной демонстрации.

На пробу света пришёл оператор. Он попросил убрать помаду.

– Совсем?

– Персонаж не может позволить цвет.

Я стёрла бордовый и впервые увидела на профессиональном экране собственное лицо без привычного оружия. Губы казались бледнее, веснушки – темнее, нос – чуть кривее, чем убеждало зеркало. Камера не разоблачила мошенничество. Просто показала другой набор фактов.

Восс попросил пройти от двери к столу, найти письмо и спрятать. Я сделала это красиво.

– Ещё раз. Она думает не о зрителе, а о том, успеет ли хозяйка вернуться.

Во втором проходе задела стул. В третьем забыла повернуться к свету. В четвёртом услышала шаг ассистентки за дверью и спрятала письмо прежде, чем успела показать страх. Оператор сказал: «Есть форма». Я не знала, комплимент ли это, и не спросила.

После пробы Рут повесила серое платье рядом с красным, которое я принесла для афиши. Два образа не спорили. В одном я умела удержать комнату. В другом – существовать, когда комната не обязана восхищаться.

Тому я не позвонила.

Не из наказания. Если бы позвонила сразу, его голос стал бы частью минуты, которую я хотела оставить своей. Я прошла пешком от «Ориона» до дома, купила у уличного торговца горячий каштан и съела, обжигая пальцы. Двое мужчин обернулись. Один улыбнулся. Я улыбнулась в ответ – легко, без обещания – и не превратила их внимание ни в меру собственной ценности, ни в угрозу новым отношениям, которых у нас с Томом пока не было.

Дома я положила контракт на кухонный стол. Элиза обняла меня первой, Нив – после того, как убрала подальше чернила. Уголь сел на папку.

– Теперь официально, – сказала я. – Моя карьера одобрена котом.

– Он сидит на всём, что мешает положить еду, – заметила Нив.

– В нашей семье это высшая форма признания.

Мы открыли бутылку обычного яблочного сидра. Элиза проверила этикетку дважды. Никто не поднял тост за славу. Мы выпили за работу и за право пожаловаться на неё через неделю.

Вечером в «Орионе» произошло короткое замыкание. Загорелся край старой занавески, огонь погасили быстро. За декорациями нашли ящик 14-Б.

Три бутылки разбились от жара.

Я приехала в «Орион» раньше пожарной повозки. Восс уже вывел людей, ассистентка сверяла список. Никто не вернулся за костюмом или плёнкой.

Переулок за кинотеатром заливал жёлтый свет. Дождь превратил угольную пыль в чёрную кашу, по ней тянули шланги. Актёры стояли у стены в сценических костюмах под чужими пальто: викторианский лакей курил рядом с пожарным, женщина в свадебной фате держала коробку с негативами, пока ассистентка не отняла её и не велела думать о дыхании.

Я увидела свою серую юбку в руках костюмерши и ощутила короткий, стыдный укол: спасли ли её. Потом из двери вынесли кашляющего осветителя, и порядок вещей вернулся.

– Сколько людей было внутри? – спросила я.

– Двадцать семь. Все отмечены, один на осмотре, – ответила ассистентка. Голос у неё дрожал, карандаш – нет.

Я помогла сверить фамилии. Не знала половины и быстро выучила: Грэм отвечал за задний свет, Фелиция шила перчатки, близнецы Роу таскали декорации и откликались только по фамилиям. Кино становилось множеством людей, чья работа могла сгореть из-за коробки, переставленной для удобства. Моё желание быть увиденной занимало среди них одно место.

– Контракт не даёт вам права входить, – сказал Восс, когда я шагнула к двери.

– Я знаю состав.

– Тогда объясняйте снаружи тем, у кого есть защитное снаряжение.

Его отказ был профессиональным, не сомнением в моей ценности. Я осталась.

Том приехал с металлическими ящиками. Мы работали на расстоянии: он передавал номера, я отмечала вероятную концентрацию. Из помещения вынесли реквизит и три целые бутылки. Когда первая разбилась на холодном воздухе, запах почти не распространился.

– Тепло и закрытый объём, – сказала Нив, которая пришла с термометром. – Не просто вино.

Это объясняло дегустационный зал и отсутствие случаев на холодном складе. Также объясняло, что произойдёт в фестивальном павильоне с котлами подогрева.

Мы проверили догадку на пустой бутылке, не открывая её: в холодном дворе запах держался у стекла, а под тканевым колпаком с тёплым воздухом расползался на несколько шагов. Нив записала температуру. Адриан запретил повторять опыт без защитной маски. Элиза потребовала найти нейтральный краситель, чтобы следить за движением пара, не вдыхая его.

Магия не открылась нам эффектной строкой. Она собиралась из температуры, вентиляции, времени и чужой осторожности. Мне это не нравилось и поэтому внушало доверие.

Пожарный начальник вывел осветителя. Тот уже дышал ровнее и очень хотел признаться Воссу, что сломал дорогую линзу неделю назад. Восс остановил его поднятой ладонью.

– Запишите. Обсудим утром. Сейчас никаких решений.

Я посмотрела на режиссёра по-новому. Он не понимал магию, зато понял правило быстрее половины ведьм, которых я знала по семейным записям: чувство можно выслушать, действию назначить время.

Восс подошёл после проверки.

– Ваш контракт остаётся в силе. Но если существует дополнительный риск для съёмок, сообщайте до пожара.

– Справедливо.

Я не благодарила его за то, что он не наказал меня потерей работы. Мы оба только что выполнили условия.

Но когда он ушёл к пожарным, меня затрясло. Не от холода. Я села на перевёрнутый ящик, стянула перчатки и увидела на ладонях серые полукружья от ногтей.

Нив присела рядом. Её тёмные волосы выбились из косы, на щеке была сажа.

– Ты испугалась за контракт или за людей? – спросила она.

– Да.

Нив вытерла с моей щеки сажу большим пальцем и показала чёрный след.

– Это не выбор из двух вариантов.

– Тем лучше. Я не способна выбрать.

Она дала мне флягу. Вода пахла железом.

– Раньше ты бы сказала, что не испугалась.

– Раньше у меня не было контракта, который можно потерять.

– Люди уже были.

Это прозвучало жестоко. Нив не хотела ранить; просто положила факт туда, где я была вынуждена его увидеть. Я закрыла флягу.

– Я знаю.

Через двор Том нёс металлическую кассету вдвоём с пожарным. Рукава его рубашки промокли, на виске темнела сажа. Он ни разу не посмотрел, сижу ли я красиво. Я хотела подойти, провести пальцем по грязной полосе, услышать, что мы справимся. Вместо этого поднялась и спросила у начальника, куда занести список температур.

Работа не излечивала чувства. Она не давала им захватить единственный проход.

К полуночи пожарные разрешили войти в фойе. Мы двигались в масках, по двое, не дольше пяти минут. На полу лежала мокрая штукатурка, кресла покрывала копоть, одна стена вздулась пузырями. Пространство «Ориона», ещё вчера полное света и команд, стало маленьким и раненым.

Ассистентка составила карту повреждений прямо на афише. Электрическая линия у сцены сгорела, костюмерная пострадала от воды, склад реквизита пришлось закрыть. Восс перенёс съёмки на четыре дня и предупредил: компания не оплатит простой, если пожар признают следствием неуказанного риска.

Контракт впервые показал зубы. Мой первый гонорар мог уменьшиться ещё до отъезда. Я спросила юриста, как оспорить пункт. Не требовала у Восса особого отношения из-за того, что сама помогала ликвидировать пожар.

– Сначала заключение инспектора, – сказал он. – Если причина электрическая, простой компании. Если магическая и риск был известен вам – отдельное разбирательство.

Я знала о пропавшем ящике и сообщила. Но не знала, что он уже внутри. Граница ответственности проходила по фактам, а не по чувству вины.

Элиза помогла собрать даты. Нив нашла копию звонка Воссу. Том дал журнал поиска. Мы не просили скрыть мою роль, только доказывали, когда и что было известно.

Через два дня инспектор назвал причиной короткое замыкание; магический пар усилил последствия, но не вызвал огонь. Компания оплатила простой, город – очистку, винодельня и лавка – медицинские расходы. Ни одна сторона не получила всего ущерба или всей невиновности.

Рут нашла коробку с костюмами. Серое платье Лидии промокло, но не сгорело. Она прижала его к груди, потом рассердилась на себя и бросила в корзину с остальным бельём.

– Ткань можно заменить, – сказала она. – Мерки у меня есть.

Я помогла вынести коробку. Не стала выделять своё платье среди чужих вещей.

В монтажной Восс проверял плёнку. Часть материала погибла от воды. Среди испорченного был мой первый удачный дубль. Я ждала знакомой боли – доказательства, что судьба снова отняла единственный шанс.

– Переснимем, – сказал Восс.

– А если второй будет хуже?

– Тогда сделаем третий. Кино не хранит вашу самооценку, мисс Морвейн. Оно хранит пригодный материал.

Я могла обидеться. Вместо этого попросила новый лист вызова.

На улице Том грузил металлические кассеты. Его обожжённая ладонь мешала, и рабочий без церемонии отнял тяжёлую коробку. Том позволил помочь. В этом было больше роста, чем в любой речи о доверии.

Домой мы возвращались втроём с Нив. Она заснула в автомобиле, прислонившись к окну. Я держала её голову на плече, чтобы не билась о стекло, и смотрела на дорогу. Том вёл, не пытаясь использовать тишину для примирения. Между нами ехала спящая сестра и целый город последствий – настоящее пространство, которое любовь не могла отменить.

Вторая волна

Пар ударил корицей ещё до того, как мы вошли в зал.

Снаружи «Орион» дышал дымом через распахнутые двери. Внутри пожар уже погасили, но прогретые стены возвращали запах в фойе, и сладость оседала на языке. Я обмотала нижнюю половину лица мокрым шарфом. Не помогло: первой мыслью было войти, найти Восса и заставить его обещать, что фильм не остановят. Мысль была такой чистой и убедительной, что я сразу отступила на улицу.

– Меня задело, – сказала я Адриану.

Он посмотрел на часы, проверил зрачки и заставил назвать имя, дату и причину, по которой мне нельзя сейчас идти к режиссёру. Последний вопрос оказался труднее первых двух.

– Потому что мне хочется получить обещание под воздействием.

– Оставайтесь на воздухе.

Мне не понравилось, что он приказал. Я подчинилась. Медицинская помощь не обязана быть приятной, чтобы оставаться правильной.

Людей эвакуировали на главную улицу. Там осветитель признался, что боится высоты и ненавидит свою работу. Актриса потребовала немедленно переписать финал фильма. Пожарный снял шлем и объявил, что хочет стать портным, но всё же закончил проверять помещение прежде, чем искать ткань.

Мы с Томом работали по разные стороны сцены. Он перекрыл подачу тепла и вынес уцелевшие бутылки в металлическом ящике. Я открыла верхние окна, раздавала холодную воду и заставляла людей ждать десять минут перед любым звонком, заявлением или увольнением.

Нив стояла у вентиляционной решётки.

– Во сне было красное вино и свет на ткани, – сказала она. – Я решила, что это «Орион». Но свет был от фонарей. Это образ, не дата.

– Значит, вспышка повторится на празднике.

– Если условия повторятся.

Она не смотрела в пространство загадочно. Считала створки, отмечала направление сквозняка кусочком тонкой бумаги и ругалась, когда лента прилипала к мокрому стеклу. Её видение дало образ. Всё остальное она добывала ногами, холодными пальцами и арифметикой.

Закрытый зал. Тёплое вино. Пар.

Фестивальная система подогрева уже стояла на площади. Даже если мы найдём все бутылки, остаток мог попасть в котёл через ложную маркировку.

Том подошёл, держа обожжённую ладонь под холодной тканью.

– Сядь, – сказала я.

– Это приказ специалиста?

– Просьба человека, который не хочет, чтобы ты потерял кожу из принципа.

Он сел. Я позвала Адриана и не стала лечить ожог сама.

Это было единственное прикосновение, которого между нами не случилось.

Адриан снял ткань с ладони Тома. Ожог оказался поверхностным, но требовал повязки.

– Кто наложил холод? – спросил он.

– Мара дала ткань.

Адриан развернул ладонь Тома к свету и проверил края ожога.

– Правильно. Дальше не трогала?

– Позвала вас.

Адриан посмотрел на меня и кивнул. Он знал, почему это важно.

Том попытался встать прежде, чем Адриан закончил повязку.

– Если вы сорвёте ткань, перевязывать будет мисс Морвейн, – сказал Адриан.

Том сел обратно так быстро, что я почти рассмеялась.

– Это медицинская угроза? – спросил он.

– Эффективная инструкция.

Между Адрианом и Томом не было привычной мужской игры, где заботу прятали под насмешкой. Врач занимался ожогом, владелец винодельни называл, сколько времени кожа была у горячего металла. Я держала фонарь и не делала вид, будто моё беспокойство даёт право вмешиваться.

После осмотра Том вернулся к оборудованию, хотя мог уехать. Не пытался остаться со мной наедине. Когда мы одновременно взялись за один ящик, он убрал руку первым.

Внутри меня поднялось нелепое раздражение. Я хотела, чтобы он соблюдал границу, но не хотела чувствовать её каждую секунду.

Это была цена моего решения. Не наказание с его стороны.

Мы проверили вентиляцию «Ориона». Тёплый воздух собирался под потолком и уходил в зрительный зал только при открытых верхних окнах. На фестивале окна обычно закрывали, чтобы фонари не гасли от ветра.

Я нарисовала схему площади: котлы, сцена, медпункт, выходы. Состав уже не был тайной между мной и Томом. Он стал городской инженерной задачей, и личная боль не могла занять все строки.

После второй волны совет потребовал отменить Ночь фонарей. Торговцы возражали: для многих праздник давал половину осеннего дохода. Мэр хотел решить немедленно, но Нив напомнила, что он сам пробовал вино на приёме.

Зал заседаний заполнили люди, которые никогда не приходили на совет: пекари, владельцы комнат, музыканты, продавцы свечей. Госпожа Фелпс принесла книгу заказов и положила перед мэром: без Ночи фонарей ей нечем было платить двум помощницам до декабря. Пожарный начальник принёс схему павильона. Восс – список оборудования, которое мог дать городу бесплатно, если праздник не отменят полностью.

– Киноаппарат не лечит от дурости, – сказал советник Кроу.

– Зато усиливает голос человека, который предупреждает о ней, – ответил Восс.

Он говорил сухо. Мой юмор обычно приглашал собеседника приблизиться; его – отодвигал на расстояние, где оставались факты. Голоса не смешивались, и мне не пришлось отдавать ему остроумие, чтобы признать ответ удачным.

Торговцы спорили о деньгах, родители – о безопасности детей. Том не защищал праздник ради винодельни: он первым предложил запретить всю свою продукцию, если мы не сумеем проверить партию. Это стоило ему главного контракта месяца. Когда бухгалтер винодельни прошептал сумму, Том побледнел, но не изменил условие.

Я могла бы сказать залу, что найду решение. Такая уверенность раньше легко сходила мне с губ – в ней было приятно жить несколько минут, пока последствия не приходили за оплатой. Вместо этого попросила два дня на проверку гипотезы и заранее назвала критерий провала.

Мы перенесли заседание в холодный зал ратуши и запретили тёплые напитки неизвестного происхождения. Это выглядело нелепо и было разумно.

Том представил схему проверки котлов, Восс предложил кинооборудование для объявлений, Адриан – медицинские пункты. Я ещё не имела безопасной формулы.

Пожарный начальник разложил план павильона прямо на полу. Мы опустились вокруг: мэр в дорогом пальто, Том с перевязанной рукой, Восс на колене, Элиза с медицинским карандашом. Никакого красивого совета ведьм – люди разных профессий спорили о дверях.

Главный выход был широким, но вёл к фонтану, где обычно ставили три лотка. Боковая дверь открывалась внутрь и могла заблокироваться толпой. Верхние окна управлялись рычагом на галерее. Нив поднялась проверить и обнаружила, что один механизм заржавел.

– Его не открывали год, – сказал распорядитель.

– Значит, он не часть плана, пока не починят, – ответила она.

Том предложил убрать один котёл. Торговцы возразили. Восс показал, куда поставить громкоговорители, чтобы команда доходила до боковых улиц. Адриан потребовал отдельный путь для носилок. Я смотрела, как внешняя кульминация строится из скучных деталей задолго до сцены.

Мы вышли из ратуши на рассвете. Том пошёл к винодельне, Восс – в «Орион», Адриан – в клинику. Никто не остался обсуждать чувства. Город нуждался в нас как в работниках, и это временно спасало от личной ясности.

– Значит, праздник держится на надежде, что вы что-нибудь придумаете, – сказал один из советников.

– Нет. Если решения не будет до двадцать седьмого, горячее вино исключается, павильон открывают, а рискованную часть программы отменяют.

Я впервые установила условие, при котором моя идея признаётся неудачной. Раньше любая неудача требовала ещё одной щепоти.

Совет утвердил срок. Мне понадобился ответ быстро, но скорость уже не могла оправдать опыт без согласия.

После заседания торговцы окружили меня в коридоре. Каждый хотел знать, состоится ли праздник, будто решение уже лежало у меня в кармане рядом с помадой. Пекарь говорил о муке, хозяйка пансиона – о сорока гостях, музыкант – о гонораре оркестра. Их деньги были реальными. Так же реальна была опасность.

Я не стала успокаивать их обещанием.

– До двадцать седьмого будет решение о формате. Планируйте горячее вино как отменённое. Если вернём – это станет дополнением, а не условием вашей выручки.

Они возмутились. Госпожа Фелпс первой поняла логику и спросила, можно ли заменить напиток яблочным отваром. За десять минут коридор превратился в торговое совещание. Вейлмор не ждал спасения пассивно; люди перестраивали лотки, считали убытки, ругались и находили обходные варианты.

Том стоял в стороне с повязкой на руке. Его винодельня теряла главный заказ. Он ни разу не предложил оставить часть продукции ради денег. Когда бухгалтер назвала сумму убытка, Том только попросил внести её в новую смету гостиницы.

– Терраса? – спросила госпожа Хейл.

– Весной.

Одно слово закрыло кусок его мечты. Я услышала цену, которую он не выставил мне счётом.

Тогда я решила создать антижелание и провести безопасный тест с Джорджем.

Элиза не согласилась сразу.

Мы стояли в коридоре ратуши у окна, от которого тянуло холодом. Она скрестила руки. Передо мной была старшая сестра, женщина, которая уже однажды нарушила чужую границу из уверенности, что спасает. Материнского права судить меня у неё не было.

– Объясни механизм, – сказала она.

– Если корица и тепло ускоряют переход от желания к действию, горечь, соль и холод могут вернуть торможение.

– Это описание надежды. Механизм?

Я раздражённо поправила воротник.

– Не знаю.

– Тогда сначала неживая проба. Потом наблюдение. Потом человек с письменным согласием, врачом и правом остановить опыт после первой капли.

Элиза положила передо мной чистый лист для протокола.

– До фестиваля десять дней.

– У тела нет календаря праздника.

Я хотела напомнить ей о свечах памяти. Удар был бы точным и потому подлым. Я проглотила его.

– Хорошо. По твоим правилам.

– По нашим, – сказала Элиза. – Ты их сейчас выбираешь тоже.

Мы ушли домой составлять протокол. Хитрость могла найти путь вокруг любой преграды. Ум требовал понять, зачем преграда поставлена.