Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Помеченный бокал

Приём проходил в поместье Роу среди строительной пыли, фонарей и людей, которые делали вид, что голые стены – художественное решение.

Я надела красное платье. Если собираешься совершить этическую ошибку, гардероб хотя бы не должен выглядеть случайным.

Платье я сшила так, чтобы оно не просило разрешения у комнаты: закрытая спина, квадратный вырез, талия на месте и юбка, которая двигалась на полсекунды позже меня. Я знала, что выгляжу красивой. Ещё лучше я знала, что выгляжу сексуальной, – не раздетой и не доступной, а живой в собственном теле. Женщина может понимать это без обязанности изображать удивление при каждом комплименте.

До стола с вином я дошла за десять минут. Меня задержали фотограф, помощник оператора и господин из городской комиссии, внезапно вспомнивший, что в юности любил театр. С первым я обсудила свет. Второму разрешила поправить перекрутившуюся ленту на плече и отступила, когда его пальцы задержались дольше необходимого. Третьему сказала, что его жена ищет его у макета, прежде чем он успел превратить ностальгию в приглашение.

Мне нравилось нравиться. В этом не было трагедии. Я любила секунду, когда мужское лицо становилось внимательнее, голос – теплее, а разговор – чуть более праздничным. Но я знала и обратную сторону: некоторые принимали моё удовольствие от игры за обещание выигрыша.

– Вы всегда так входите? – спросил помощник оператора, снова оказавшись рядом.

– Только через двери.

Он рассмеялся и предложил показать камеру после приёма.

– Камеру покажите завтра при всей группе, – сказала я. – Сегодня я не собираюсь превращать рабочее любопытство в объяснение, почему мы остались вдвоём.

Я произнесла это без холода. Он понял, кивнул и переключился на разговор о плёнке. Граница сохранила нам обоим достоинство и не испортила вечер.

Восс стоял у макета съёмочной площадки. Я выбрала бокал с маленькой царапиной на ножке, добавила три капли состава и поставила на край подноса. План был прост: официант подойдёт справа, Восс возьмёт ближайшее вино, заметит меня, а дальше я докажу, что достойна внимания без всякой магии.

Самое страшное заключалось в том, что обычного внимания у меня уже было больше, чем требовалось. Я могла собрать вокруг себя половину свободных мужчин зала, не прибегая к Книге. Но ни один их взгляд не давал мне роли. Восс дважды прошёл мимо, обсуждая нагрузку на проводку, и моё красное платье оказалось для него просто красным пятном возле стола.

Мне нужно было не восхищение. Мне нужно было решение человека, которому я заранее отдала право подтвердить мой талант. Я назвала это «посмотреть внимательнее» и тем самым сделала намерение почти приличным.

Фотограф попросил всех сдвинуться к окну.

Кто-то переставил поднос.

Когда я увидела царапину снова, бокал был в руке Тома.

– Не пей!

Он уже сделал глоток.

Том посмотрел на вино, потом на меня.

– Настолько плохое?

Я забрала бокал.

– Ошибка подачи.

– Мара.

Корица уже проступила в воздухе. У него покраснели скулы, дыхание стало чуть быстрее. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Тебе жарко? Голова кружится?

– Мне три года не хватало твоих вопросов, произнесённых как обвинение.

– Том, что ты сейчас чувствуешь?

Он посмотрел так прямо, что все заранее приготовленные реплики стали декорациями.

– Что ты всегда была для меня заметной. В зелёном платье, в школьной постановке, в тот день, когда бросила в меня яблоком. Особенно когда делаешь вид, что чужой взгляд решает, существуешь ты или нет.

Я оглянулась. Никто не слушал; фотограф командовал у окна.

– Тебе нужно уйти домой.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Нет. Я прошу тебя уйти.

Том сжал челюсть, но кивнул.

– Хорошо.

Он поставил бокал и ушёл. Состав не сделал его послушным: на пороге он остановился и сказал рабочему не оставлять кабели под дождём. Потом уехал на бордовом пикапе.

Я осталась у подноса с флаконом в сумочке и намерением, которое промахнулось адресатом, но не исчезло.

Паника предложила три плохих решения сразу: броситься за Томом, вылить остаток в ближайшую вазу или объявить всему залу, что один из бокалов испорчен. Последнее спасло бы людей, но потребовало назвать состав. Первое оставило бы остальных рядом с подносом. Я выбрала четвёртое.

Подняла бокал Тома и улыбнулась официанту.

– Господин Белл обнаружил, что это вино теплее, чем следует. Унесите весь поднос на кухню и не подавайте, пока я не проверю бутылку.

Мужчина подчинился не потому, что я была ведьмой. Я говорила как женщина, привыкшая, что её слушают, и уже протянула руку к подносу, будто решение приняли хозяева дома. Хитрость иногда была просто скоростью, с которой ты создаёшь для окружающих удобную версию порядка.

На кухне я сама вылила пять обычных бокалов в сливную ёмкость, отметила бутылку мелом и заставила повара убрать её. Заражённым был только один напиток, но лишние меры купили мне время. Флакон с остатком вернулся в сумочку. Его вес казался заметным всем, хотя стекло было не тяжелее помады.

Когда я снова вошла в зал, фотограф уже расставлял гостей у окна. Дэниел Восс стоял в центре, нетерпеливо ожидая тишины. Можно было воспользоваться суматохой и заговорить с ним. Я приблизилась по краю группы, выбрав место, откуда он увидит красное платье сразу после вспышки.

– Мисс Морвейн, шаг вправо, – попросила ассистентка. – Вы закрываете макет.

Я шагнула. На снимке осталось платье, не лицо.

Восс поблагодарил Тома за помещение, не заметив его отсутствия. Мужчина, которого я собиралась очаровать магией, обсуждал с оператором страховку от дождя и ни разу не посмотрел к столу. Ошибка бокала была случайностью. Всё остальное – моим решением.

Нив нашла меня у лестницы. На ней было серо-голубое платье, в котором она могла бы раствориться в сумерках, если бы не Соль за окном. Ворон ходил по балюстраде, наклоняя голову к свету.

– Где Том?

– Уехал.

– Ты дала состав?

Я не ответила сразу. В зале смеялись, звякала посуда, люди проверяли, достаточно ли важны для фотографа. Нив смотрела только на меня.

– Бокал взял не тот человек.

Её пальцы сжали край рукава.

– Это не делает человека «не тем».

– Я знаю. Он выпил мало. Я попросила уйти, он ушёл. Утром проверим состояние.

Нив не сдвинулась со ступени, по-прежнему закрывая дорогу вниз.

– Элизе нужно сказать сейчас.

– И сорвать приём, работу Тома и площадку из-за трёх капель? Сначала я узнаю действие.

Я уже переставляла ставки так, чтобы молчание выглядело заботой об остальных. Нив это увидела. Не стала спорить посреди зала – просто повернулась к внутренней двери.

Я перехватила её у кухни.

– Дай мне до утра. Если физические признаки не пройдут, скажем сразу. Если станет хуже – я сама позвоню Адриану ночью.

– А если он решит что-нибудь из-за тебя?

Вопрос попал точнее. Я вспомнила лицо Тома, когда он говорил, что мне нужен чужой взгляд для существования.

– Я не пойду к нему. Не прикоснусь. Не буду проверять чувства. До утра.

Нив долго молчала, затем кивнула один раз. Это не было одобрением. Она дала мне срок, а я тут же почувствовала себя победившей – ещё одна опасная способность моего ума.

Утром Том ждал у лавки с бумажным пакетом завтрака.

Ночь после приёма я провела, перечитывая рецепт и прислушиваясь к каждому автомобильному звуку. Один раз решила пойти к Тому, но представила, как объясняю, почему человек под воздействием должен впустить меня в дом, и осталась.

Элизе сказала, что приём затянулся. Нив посмотрела на сумочку, в которой звякнул флакон, и не задала вопрос. Это было хуже допроса.

В семь утра Том стоял у лавки. Пакет пах ванилью и свежим тестом.

– Ты обычно не встаёшь раньше девяти, – сказала я.

– Я обычно не думаю всю ночь, что обидел тебя, уехав без объяснения.

Состав заставил желание опередить осторожность. Но содержание принадлежало ему.

– Ты уехал работать.

– И решил, что если ты не попросила остаться, значит, не хотела.

Он провёл ладонью по влажным перилам и посмотрел на оставшийся след.

– Я не прошу мужчин отказаться от жизни ради проверки чувств.

– Можно было попросить писать.

Он протянул пакет, но не приблизился.

– Это завтрак. Не взятка. Можешь не брать.

Я взяла, чтобы освободить ему руку, и немедленно возненавидела двусмысленность жеста.

– Мы идём к Адриану.

– Из-за булочек?

– Из-за вина.

Том посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось снова превратить всё в шутку.

– Хорошо, – сказал он. – Но булочки идут с нами.

Мы пошли к клинике через просыпающийся город. Том нёс пакет, не предлагая мне руку. Я держалась на полшага впереди и проверяла его отражение в витринах: темп ровный, походка устойчивая, взгляд не блуждает. В зеркале пекарни мы выглядели как пара после слишком раннего свидания. Эта картинка нравилась мне настолько, что я ускорилась.

– Ты всегда наблюдаешь за людьми через стекло? – спросил Том.

– Когда прямой взгляд может исказить результат.

В отражении витрины он повернул плечи, проверяя мою теорию нарочно.

– И какой результат у моей спины?

– Самодовольная, но координация сохранена.

Он не подхватил шутку. Через несколько шагов сказал:

– Ты боишься.

Обычный поклонник позволил бы мне сменить тему, если бы я улыбнулась. Том знал паузу перед улыбкой.

– Я отвечаю за то, что ты выпил.

– Тогда в клинике расскажешь всё, что знаешь. Не то, что выглядит лучше.

У дверей он отдал пакет булочек регистраторше, потому что в кабинет с едой не пустили. Женщина просияла. Том умел очаровывать без намерения флиртовать: запоминал имена, видел работу, благодарил конкретно. Я всегда считала обаяние искусством подачи. У него оно было формой внимания.

В приёмной клиники стояли шесть стульев, два фикуса и запах карболки, который убивал любую романтику быстрее здравого смысла. На стене висела схема лёгких. Под ней мужчина с перевязанным пальцем читал прошлогоднюю газету, девочка кашляла в рукав, её мать считала вдохи.

Я выбрала два стула у двери, оставив между нами один пустой. Том сел именно туда, куда я указала, и не придвинулся. Это послушание могло быть следствием состава. Или характера. Неопределённость делала каждый обычный жест подозрительным.

– Скажи всё, что чувствуешь, – попросила я.

– Голова ясная. Пульс быстрее обычного. Жар прошёл. Хочется смотреть на тебя.

Мужчина с пальцем опустил газету. Я повернулась к нему.

– Медицинское наблюдение.

– Конечно, – сказал он и стал читать вверх ногами.

Том усмехнулся. Потом серьёзно добавил:

– Ещё хочется соглашаться до того, как ты закончишь фразу.

Это было важнее жара. Я записала в блокнот. Почерк вышел мелким, почти Элизиным.

– Не соглашайся ни на что.

– Хорошее правило.

– Ты сейчас согласился.

Том нахмурился. Я увидела, как он физически задерживает следующий ответ – прижал язык к щеке, посмотрел в окно, досчитал до трёх.

– Правило полезное, – сказал он наконец. – Решение о нём приму позже.

Мне стало страшнее. Он мог строить паузу сам, но для этого сначала должен был знать, что она украдена. Остальные люди получат вино без предупреждения.

Регистраторша принесла нам воду. Тому – в стеклянном стакане, мне – в жестяной кружке. Он потянулся поменяться, потому что край моей кружки был погнут, и остановил руку посередине.

– Можно?

– Нет. Оставь себе стакан.

Том убрал руку. Даже забота под влиянием требовала согласия. Я запомнила это острее любой строки Книги.

Напротив сидела девочка лет десяти. Она смотрела на моё красное платье, испачканное у подола, и на волосы, которые я не успела поправить. Обычно я подарила бы ей маленькое представление – улыбку, секрет, ощущение, что красивая женщина выбрала именно её. Сейчас просто спросила мать, нужна ли помощь с водой. Та отказалась. Я приняла отказ без того, чтобы всё равно принести стакан «на всякий случай».

Ожидание длилось двадцать минут. За это время Том дважды проверил пульс, один раз попросил открыть окно и ни разу не коснулся меня. Я наблюдала слишком внимательно: размер зрачков, положение рук, то, как он поворачивает голову на мой голос. В какой-то момент он прикрыл глаза.

– Что случилось?

– Ты смотришь как исследователь и как женщина, которой страшно. Я не понимаю, на какую часть отвечать.

Я закрыла блокнот.

– Ни на одну. Ждём врача.

Он кивнул после паузы. Это был первый правильный ответ, которому я не могла радоваться.

Регистраторша позвала девочку. Мать подняла её, прижимая к боку. На освободившемся стуле осталась маленькая шерстяная перчатка. Том заметил, но не бросился следом. Попросил меня передать. Я догнала женщину у коридора.

Когда вернулась, он сказал:

– Я пытаюсь отделить то, чего хотел до бокала.

– И?

– Хотел показать тебе винодельню. Хотел, чтобы ты увидела гостиницу. Хотел спросить, почему ты уехала, не попрощавшись. Не собирался говорить всё в один день.

Состав не создал эти желания. Только поставил их у двери одновременно.

– Ничего больше не рассказывай, – сказала я. – Завтра ты можешь не хотеть, чтобы я знала.

Том посмотрел на пустой стул между нами.

– Это тоже хорошее правило. Я отвечу про него завтра.

В его голос вернулось сухое упрямство. Я почти узнала мальчика, который держал лестницу под яблоней и ворчал, что я ставлю ногу не туда. Почти – опасное слово. Я не стала сокращать расстояние.

Дверь лечебной комнаты открыла Элиза. По её лицу я поняла: Нив всё-таки рассказала достаточно.

Восемь часов

– Я принёс булочки, – сказал Том.

– Это симптом.

Он посмотрел на бумажный пакет так, словно выпечка могла выступить свидетелем защиты.

– Моего воспитания?

– Возможного отравления.

Он согласился пойти в клинику, когда я объяснила хотя бы половину правды. Элиза встретила нас в лечебной комнате, Адриан – в кабинете. Они уже работали вместе достаточно долго, чтобы не спорить о порядке: сначала пульс, давление, зрачки и вопросы, потом магический осмотр.

– Вы знали, что было в бокале? – спросил Адриан.

– Вино, – ответил Том. – Теперь предполагаю, что Мара улучшила его характер.

– Состав «Развязать сердце», – сказала я. – Малая доза.

Элиза подняла глаза.

– С согласия?

– Нет.

Слово осталось в комнате тяжелее запаха карболки. Том повернул голову ко мне, но ничего не спросил. Адриан записал ответ ровным почерком.

– Полную последовательность, – сказал он.

Я рассказала о флаконе для Восса, перепутанном бокале, дозе и повреждённой строке. На втором предложении попыталась объяснить намерение. Адриан остановил:

– Сначала факты. Причины потом.

Он измерил давление Тома, посветил в глаза, проверил координацию. Элиза тем временем надела перчатки и поставила пустой флакон в стеклянный колпак. Медицина не спорила с магией: сначала исключала отравление, аллергию и опасную реакцию тела. Магический состав не освобождал человека от сердца, которое могло биться слишком быстро.

– Физически состояние стабильное, – сказал Адриан. – Это не означает, что решения безопасны.

Том сидел на кушетке, упираясь ладонями в край. Румянец уже сходил, взгляд становился привычнее.

– Когда пройдёт?

Элиза открыла Книгу на копии рецепта.

– В записи указано восемь часов для прямой дозы. Строка повреждена. Мы не считаем срок гарантией.

Том посмотрел на часы над дверью и сам отодвинул лежавшие рядом бумаги.

– Значит, до утра я не подписываю документы, не управляю автомобилем и не делаю предложений руки и сердца, – перечислил Том.

– И не остаётесь один, – добавил Адриан.

Он записал ограничение в карту и развернул её к Тому.

– У меня управляющий на винодельне.

– Он знает о состоянии?

Том посмотрел на меня. Я покачала головой: это должна была сказать я.

– Я добавила неизвестный состав в ваш бокал, – произнесла я. – Теперь нам нужно сообщить людям, которые отвечают за вашу работу.

Фраза звучала сухо. Под ней хотелось спрятать стыд, сделать его медицинским термином.

Том назвал номер управляющего. Не защищал мою репутацию ценой безопасности. И всё же, когда регистраторша вышла звонить, сказал:

– Назови точный состав. Не обязана рассказывать ей про Восса.

Даже под воздействием он различал нужную информацию и личную. Это не снимало вопрос согласия. Только мешало превратить его в беспомощную жертву без характера.

В комнате стало теснее, хотя никто не приблизился.

– Он предназначался не Тому, – добавила я.

– Это не улучшает ответ, – сказала Элиза.

Адриан закончил осмотр. Опасной интоксикации не было. Том ориентировался нормально, спорил логично и отказался, когда я предложила ему лечь в клинике до вечера.

– У меня разгрузка бочек, – сказал он. – И я не чувствую себя больным.

– Ускоренная речь и жар сохраняются, – заметил Адриан. – Не садитесь за руль до полудня.

Том посмотрел на свои руки, словно искал в них аргумент, и не нашёл.

– Тогда Мара отвезёт меня.

– Нет, – сказала я.

– Видите? – Том посмотрел на Адриана. – Чары не дают мне полного контроля над ситуацией.

К полудню запах корицы исчез. Том сам это заметил: перестал тереть ладонью шею, речь стала обычной. Он пригласил меня посмотреть винодельню на следующий день.

– Это всё ещё состав, – сказала я.

– Возможно.

Он знал что-то ещё. Я приняла паузу за неловкость.

После его ухода Элиза закрыла дверь.

– Полная правда.

– Я хотела, чтобы Восс обратил внимание. Том взял не тот бокал.

– Остаток?

Флакон лежал в моей сумочке.

– Уничтожу.

Это была правда о будущем, которую я собиралась превратить в ложь уже на следующий день.

После клиники Том не сел за руль. Позвал рабочего, передал ему ключи и пошёл пешком к поместью. Он следовал медицинской рекомендации даже тогда, когда мог сослаться на здравый смысл. Это не походило на потерю воли.

Я осталась с Элизой в лечебной комнате.

– Почему Восс? – спросила она.

– Потому что он принимает решения.

Элиза перевернула пустой флакон горлышком вниз. Ни одной капли уже нельзя было вернуть.

– О роли. Не о твоей ценности.

– Я знаю.

– Знаешь сейчас или знала вчера?

Я съела булочку Тома, чтобы не отвечать. Ванильная начинка оказалась слишком сладкой, но выбросить её казалось неприличным перед отсутствующим человеком.

Элиза не дала мне спрятаться в еде. Она выдвинула стул и села напротив. Лечебная комната после истории со свечами изменилась: на стене появились часы, у кушетки – ширма, на столе – карточки с крупно напечатанными вопросами о согласии. Всё, что наша семья считала понятным без слов, теперь получило бумагу и место.

– Ты приготовила состав после прямого запрета, – сказала она. – Подменить адресата случайностью не получится.

– Я не пытаюсь.

– Ты начала с того, что он предназначался не Тому.

Я провела пальцем по складке пакета. Мара в красном платье умела выйти из любой комнаты, оставив впечатление, что разговор завершён по её воле. В рабочей юбке, под взглядом сестры, это искусство не действовало.

– Я хотела получить шанс показать работу.

– Ты уже показала её на пробе.

Я отвернулась к шкафу с травами, будто нужная банка могла избавить от ответа.

– И получила отказ.

– На конкретную роль.

– Так всегда говорят люди, которых выбирают в следующий раз.

Голос сорвался на последнем слове. Элиза перестала быть редактором происшествия. Просто положила ладонь на стол между нами, не касаясь меня.

– Ты имеешь право злиться на отказы. И бояться, что следующей возможности не будет. Но страх не становится согласием другого человека.

Я кивнула. Впервые без реплики.

В лавке уже ждали трое клиентов. Один мужчина принёс жене смесь для сна и, увидев меня, заговорил громче, чем требовалось. Я улыбнулась, помогла выбрать дозировку, не задержала взгляд. Привычный флирт казался подозрительным после того, что я сделала, хотя между ним и составом проходила ясная граница: мужчина мог уйти, не изменив ни одного решения.

Элиза наблюдала из внутренней двери. Не контролировала. Проверяла, справляюсь ли я с работой. Разница была маленькой и важной.

Адриан вернулся за журналом и выслушал короткое описание состава.

– У него могло снизиться торможение, – сказал он. – Это не делает каждое слово ложным и не делает безопасным. Наблюдайте физические признаки. Не проверяйте чувства провокацией.

– Я не собиралась.

Элиза и Адриан одновременно посмотрели на меня.

– Теперь точно не собираюсь.

Вечером Том позвонил в лавку. Голос звучал обычно.

– Завтра в десять. Если не хочешь приезжать – скажи.

– Приеду. Мне нужно проверить остаток.

– И мне показать тебе проект.

После звонка я достала флакон. Уничтожить его можно было в раковине: соль, горячая вода, запись об утилизации. Я даже поставила рядом соль.

На стекле осталась белая линия от высохшей капли. Я повернула флакон к свету и заметила, что осадок поднялся выше, чем ночью: смесь продолжала меняться. Разумный человек отдал бы её Элизе для безопасного уничтожения. Хитрый человек придумал способ не объяснять, почему ослушался дважды.

В лавке в тот день было тесно. Госпожа Картер выбирала свечи к годовщине, двое подростков хихикали у полки с маслами, мистер Уэллс пришёл после врача и сердито купил назначенный сироп. Я обслуживала их, чувствуя флакон в кармане как отдельный пульс.

Один из подростков спросил, есть ли у нас средство, чтобы понравиться девушке. Его друг прыснул в рукав.

– Есть мыло, чистая рубашка и способность услышать «нет», – сказала я.

– А магическое?

– Мыло удивительно магическое в вашем возрасте.

Они ушли с маленьким куском лавандового. Элиза, стоявшая у весов, бросила на меня взгляд. Я только что сформулировала правило, которое нарушила ради Восса, и сделала это смешным, чтобы не слышать противоречия.

После закрытия мистер Уэллс вернулся: врач обнаружил воспаление и назначил лечение. Он неловко поблагодарил Элизу, хотя к врачу отправила его я. Обычно я исправила бы распределение славы одним поворотом головы. Теперь молчала. Правильный результат не становился меньше, если благодарность досталась не мне.

Я всегда гордилась тем, что нахожу третью дверь, когда две закрыты. В тот вечер ум работал против меня безупречно.

Потом представила, что придётся объяснить Элизе, почему отметка об уничтожении появилась на день позже. Спрятала флакон в карман и решила сделать всё в канаве у поместья, где никто не увидит.

До поместья я дошла пешком, хотя Том предлагал прислать машину. Утро было холоднее предыдущего; вдоль дороги лежали мокрые листья, изгороди пахли землёй. Я выбрала тёмное зелёное пальто и маленькую шляпку, которая заставляла мужчин наклоняться ближе, чтобы увидеть лицо. Привычка одеваться с расчётом работала даже там, где я собиралась уничтожить улику.

У ворот меня встретил управляющий Ридли. Он взглянул на мои сапоги и сообщил, что в грязи испортится каблук.

– Значит, придётся идти медленно и держаться за чью-нибудь надёжную руку.

Он покраснел, расправил плечи и проводил меня до конторы. Я получила сведения о местной канаве, расписании рабочих и том, где стоит Том, не задав прямого вопроса. Это было легко. Почти невинно. Ридли ушёл довольный, а я поймала себя на том, что использовала его симпатию как ключ.

Разница между флиртом и манипуляцией не находилась в улыбке. Она находилась в том, что человек думал, будто получил шанс на близость, когда я хотела только информацию.

– Мистер Ридли, – позвала я.

Он обернулся.

– Спасибо, что проводили. Я никого здесь не ищу для прогулки. Мне нужна была дорога к Тому.

Румянец стал гуще. Он кивнул уже без улыбки. Я позволила ему уйти сердитым, не спасла его самолюбие новым намёком.

У канавы вода бежала к винограднику. Выливать туда состав оказалось нельзя: он ушёл бы в почву возле лоз. В старом колодце – тоже, оттуда брали воду для хозяйственных нужд. Я ходила с флаконом в кармане и впервые видела поместье не как красивый фон: дренажные желоба, рабочие колеи, навесы, цистерны. Любое место было частью чьей-то системы.

Том нашёл меня возле сарая с пустыми бутылками. На нём была грубая куртка, волосы намокли на висках. Без городского пиджака он выглядел шире в плечах и моложе, но говорил как хозяин производства.

– Ты пришла уничтожить остаток?

– Да.

Это была правда на полсекунды.

Он показал помещение для брака: каменный пол, закрытая ёмкость с солью, журнал у двери. Любая испорченная партия проходила номер, подпись и причину. Уничтожение требовало свидетеля.

– Очень недоверчиво устроено.

– Очень дорого устроено. Один человек не должен решать, что ошибка исчезла.

Фраза задела прямо в карман. Я сказала, что оставила флакон дома. Том не поймал меня на лжи. Только записал, что образец ещё не получен.

Потом повёл показывать проект гостиницы. Я шла рядом, ощущая стекло у бедра и понимая: следующая ошибка уже не произойдёт случайно. Я не могла уничтожить состав незаметно, поэтому собиралась найти ему полезное оправдание.