Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Элис Рид
Корица, вино и немного желания

Слишком довольный мужчина

Если мужчина возвращается в город после трёх лет отсутствия, он обязан выглядеть хотя бы немного виноватым.

Том Белл выглядел загорелым, широкоплечим и до неприличия довольным жизнью.

Он стоял посреди главной улицы, придерживая рулон чертежей и руководя разгрузкой досок с бордового пикапа. Я увидела его раньше, чем он меня, и успела принять три решения: не менять шаг, не поправлять шляпу и пройти мимо так, словно Северная дорога регулярно возвращает в Вейлмор мужчин из моего прошлого.

Обычно чужой мужской взгляд не требовал от меня решений. Он был частью улицы, как витрины и запах хлеба: я замечала его, иногда отвечала улыбкой, иногда проходила дальше. В двадцать четыре года смешно притворяться, будто не знаешь собственного лица. Я знала. Медно-каштановые волосы хорошо ловили осенний свет, карие глаза казались темнее рядом с красным, а платье, которое я переделывала две ночи, сидело по фигуре именно так, как было задумано. Красота не была моей заслугой; умение ею пользоваться – было.

У дверей почты господин Фаррел придержал мне створку и чуть не выпустил пачку квитанций. Я поблагодарила его так, чтобы он перестал краснеть, но не так, чтобы вечером явился к дому с цветами. Помощник аптекаря через улицу снял шляпу; я послала ему воздушный поцелуй двумя пальцами, потому что знала его жену и знала, что вечером она будет смеяться громче него. Флирт был лёгкой монетой Вейлмора: ею можно купить хорошее настроение, но нельзя расплачиваться за чужие надежды.

Том смотрел иначе. Не на платье отдельно, не на рот, не на то, как я умею войти в комнату. Его взгляд помнил зелёный школьный костюм, чернильное пятно на подбородке и утро, когда я плакала за оранжереей, уверяя всех, что режет глаза дымом. Обычное восхищение оставляло меня хозяйкой сцены. Память Тома включала свет за кулисами.

– Перчинка.

Четвёртое решение оказалось самым важным: не ударить его рулоном ткани.

– Так меня называют только дома.

Том снял карандаш из-за уха.

– Понял. Мара.

Он не спросил, почему правило изменилось. Это было неудобно: к спору я подготовилась лучше, чем к уважению границы.

Элиза остановилась рядом с телегой и поправила корзину лекарственных трав. За месяц после истории с архивом она научилась спрашивать, нужна ли помощь, но всё ещё делала это лицом человека, который уже составил правильный ответ.

Нив держала свёрток синей шерсти и смотрела на Тома так, словно он был новым видом погодного явления.

– Ты остаёшься? – спросила Элиза.

– Купил старое поместье Роу на северной дороге. – Том развернул верхний чертёж. – Здесь будет винодельня, а в западном крыле – маленькая гостиница. Если стены переживут мою деловую уверенность.

Синие линии заняли половину откидного борта пикапа. Ветер прижал к будущей террасе красный кленовый лист.

– Стены Роу пережили двух банкротов и тётю Беатрис, – сказала я. – Тебя они даже не заметят.

– Вот за это я и скучал.

Он посмотрел на меня без спектакля, и на секунду мне стало трудно помнить, какую роль я играю. Я поправила красную перчатку – не шляпу, это не считалось – и отвернулась к доскам.

– Почему вино? – спросила Нив.

– Потому что виноградник уже есть. Потому что я умею считать. И потому что гостиница без вина выглядит как дом с плохими намерениями.

Нив посмотрела на вывеску чайной через дорогу, словно проверяла репутацию нашего дома.

– Наш дом обходится чаем, – сказала Элиза.

– Ваш дом обходится магией. У него другая лицензия.

Он говорил о доме спокойно. После архивной истории некоторые жители понижали голос при слове «Морвейн», как если бы наши стены могли запомнить их сплетни. Том вернулся слишком поздно, чтобы научиться осторожности.

Рабочий позвал его. Том свернул чертёж.

– В пятницу первая дегустация. Пока только молодое вино и очень смелые люди.

– Мы подумаем, – сказала Элиза.

Она закрыла журнал заказов, но ладонь оставила на обложке: лавка всё ещё участвовала в решении.

– Я приглашал Мару.

– Она тоже думает, – сказала я.

– Тогда не буду мешать.

Он вернулся к пикапу. Я пошла дальше с сёстрами, чувствуя его взгляд между лопаток. Или представляя. За три года я хорошо освоила оба искусства.

– Ты поправила перчатку, – сказала Нив.

– Она сползла.

Нив сравнила обе мои руки и оставила вывод при себе ровно на один вдох.

– Обе сидят одинаково.

– Спасибо, Сахарок. Именно такая поддержка нужна женщине при встрече с прошлым.

У магазина тканей Элиза остановилась.

– Ты можешь пойти на дегустацию.

– Разрешение старшей сестры получено. Осталось дождаться муниципального.

Она вздохнула, но не стала объяснять, что имела в виду. Ещё одно последствие сентября.

Я оглянулась. Том стоял над чертежами, прижимая край ладонью. На листе виднелись комнаты, лестницы, подписи. Он не приехал в гости. Он строил место, в котором собирался остаться.

Это было хуже любой улыбки.

В магазине тканей я выбрала тёмно-красный креп и соврала продавщице, что он нужен для занавесок. Элиза подняла брови, но промолчала. Нив купила синюю шерсть, из которой собиралась связать шарф к декабрю, хотя вязала она со скоростью одного ряда в неделю.

Молодой приказчик снял рулон с верхней полки прежде, чем я попросила, и развернул ткань на прилавке с таким усердием, будто от ровного сгиба зависела наша общая судьба.

– На Ночи фонарей будут танцы, мисс Морвейн, – сказал он, глядя не на креп.

Он был мил, старателен и на три года младше меня. В прежнем настроении я могла бы оставить ему красивую неопределённость до самого праздника. Но красивую неопределённость потом приходится кому-то переживать как обещание.

– Будут, – согласилась я. – И ты пригласишь девушку, которой не придётся гадать, из вежливости ли я дала тебе первый танец. Мне же отрежь четыре метра и не позволяй хозяйке назвать это портьерами.

Он рассмеялся, покраснел ещё сильнее и занялся меркой. Отказ не обязан был превращать человека в посмешище.

Нив провела пальцами по краю ткани.

– Ты с ним добрая.

– Я со всеми добрая. Просто некоторым не хватает наблюдательности.

Элиза ничего не сказала, но уголок её рта дрогнул.

– Том уехал, когда тебе был двадцать один, – сказала Элиза уже на улице. – Ты сердишься, что он вернулся, или что не писал?

– Я сержусь, что он превратил возвращение в архитектурный проект. Это претенциозно.

Я слишком тщательно завязала ленты на коробке, и узел пришлось распускать.

– Он купил разрушенное поместье.

– Именно. Обычный человек сначала возвращается, потом совершает финансовую ошибку.

За спиной загудел двигатель. Бордовый пикап медленно проехал мимо. Том не остановился и не подал знак, только посмотрел через открытое окно. На пассажирском сиденье лежали свёрнутые планы.

Я помнила день его отъезда точнее, чем хотела. Он пришёл к нам на кухню, сказал, что получил место на южной винодельне, и спросил, буду ли я скучать. Я ответила, что занята подготовкой к пробам. Через неделю получила очередной отказ и написала ему длинное письмо. Не отправила. Потом таких писем стало четыре, и я сожгла их в печи, прежде чем Элиза успела превратить огонь в семейное собрание.

Теперь Том вернулся без права знать, что мне было больно. Я сама выбрала это право у него отнять.

Дома тёмно-красный креп занял половину кухонного стола. Вторую половину удерживала Элиза: журнал заказов, два мешочка сушёной мяты и тарелка яблок лежали перед ней с выражением служебной необходимости. После сентябрьской истории она перестала проверять наши комнаты и начала проверять себя. Это делало её осторожнее, но не менее старшей сестрой.

– Если это занавески, – сказала она, потрогав ткань, – то они удивительно точно совпадают с твоими мерками.

Я поставила чайник на плиту и достала портновский мел.

– Хорошая хозяйка подбирает дом под себя.

Нив устроилась на подоконнике. Её синяя шерсть уже превратилась в восемнадцать ровных петель и одну подозрительную дыру.

– Том нарисовал сцену в гостинице, – напомнила она.

– Маленькую. Для чтений и музыки.

Нив подняла свёрток ткани, закрывая им северные огни в окне.

– Ты услышала только слово «сцена».

– Потому что остальные слова были про трубы и несущие стены. У каждого человека есть предел участия в чужой мечте.

Я разложила выкройку. Мел пошёл по ткани мягко, оставляя бледную линию будущего шва. Шитьё нравилось мне тем, что не требовало ждать чужого решения. Ошибка была видна сразу: перекосилась долевая, не сошлась вытачка, не хватило припуска. Можно распороть и сделать заново. С людьми всё скрывалось под подкладкой.

Элиза сняла с полки жестяную коробку с булавками.

– Том приходил в августе, пока тебя не было. Спрашивал, вернулась ли ты со съёмок массовки.

Мел остановился.

– И ты молчала месяц?

– Ты не спрашивала.

Она поправила красный шарф на спинке стула. Ткань легла без единой складки.

– Это обычно мой способ уклоняться от ответов.

– Я учусь у семьи.

В голосе Элизы не было торжества. Она передала коробку и вернулась к журналу, оставив мне самой решать, что делать с новым фактом. Раньше она бы объяснила намерения Тома, мои чувства и оптимальный порядок разговора. Теперь подарила только сведения. Свобода оказалась менее удобной, чем я требовала.

Я вколола булавку слишком близко к пальцу. Нив подняла глаза.

– Не видение. Ты сейчас проткнёшь себя.

Я переставила булавку.

– Он мог спросить из вежливости.

– Том редко ездит десять минут по плохой дороге ради вежливости, – сказала Элиза. – Но это уже вывод. Факт я сообщила.

На крыльце хлопнула дверь. Адриан принёс Элизе папку из клиники и остался ужинать после короткого, слишком делового вопроса. Я наблюдала, как он сначала спрашивает разрешения поставить папку на стол, а потом без спроса отодвигает от огня рукав её платья. Их близость состояла из вещей, которые месяц назад Элиза сочла бы недостаточно красивыми для любви: расписаний, чистых полотенец, лекарственных списков и того, кто закрывает оранжерею на ночь.

Мне хотелось любви, которая входила бы под музыку. Том вернулся под скрип грузового борта и говорил о канализации.

Это не должно было действовать сильнее.

После ужина я понесла на площадь готовые ленты для лавочной витрины. Вейлмор к концу сентября пах яблочной кожурой, мокрым камнем и дымом из первых печей. Магазины закрывались, но жители не спешили домой: у булочной обсуждали приезд киноэкспедиции, у фонтана музыканты репетировали марш к Ночи фонарей.

Мужчины замечали меня по цепочке. Сначала продавец газет, потом двое рабочих у телеги, затем господин Кроу, который был женат двадцать лет и всё равно снимал шляпу так торжественно, будто впервые увидел женщину. Я отвечала каждому по-разному. Газетчику – подмигнула, рабочим пожелала не уронить ящики, советнику Кроу напомнила передать жене выкройку. Мне нравилась эта игра. В ней я чувствовала город кожей: где можно задержать взгляд, где шутка станет обещанием, где человеку достаточно знать, что его увидели.

У киоска стоял Артур Дейн – высокий, тонкий, с неизменным светлым галстуком. Когда-то мы целовались после танцев и оба решили не превращать удачный вечер в плохую историю.

– Перчинка вернулась на охоту? – спросил он.

– Я никогда не уходила. Просто дичь стала осторожнее.

Артур предложил проводить. Я позволила ему нести коробку до лавки, а от ужина в пятницу отказалась. Ждать Тома я не собиралась; просто не хотела идти. Артур принял ответ без спектакля и переключился на рассказ о киношниках.

– Они заняли «Орион» на месяц. Ищут местные лица.

– Моё давно найдено.

– Твоё трудно не найти.

Комплимент был привычным, приятным и ничего во мне не открыл. Я поблагодарила. Он не обязан был понимать всю мою сложность, чтобы заслужить добрый ответ.

У лавки нас встретила Тесса Брамбл с корзиной свечей. После августовской истории она двигалась осторожнее, словно каждую дверь сначала проверяла на память. Я забрала у Артура коробку и помогла Тессе разложить товар. Она смотрела на меня с тем же вниманием, с каким город смотрел на всех Морвейнов после истории Элизы.

– Говорят, Том Белл вернулся, – сказала она.

– Город научился передавать новости быстрее телеграфа.

– Вы рады?

Вопрос был слишком личным для покупательницы и слишком честным для сплетни. Я могла заставить её смутиться, но увидела, как она прижимает большой палец к краю корзины: Тесса проверяла, можно ли теперь спрашивать нас о человеческом.

– Пока любопытно, – ответила я. – Радость требует больше данных.

Она кивнула. Мы поставили последнюю свечу. В отражении витрины я увидела себя между двумя сёстрами, лавкой и улицей – частью места, которое знало слишком много моих версий. Ожидание мужчины занимало в нём совсем немного пространства.

Вечером из окна моей комнаты были видны фонари на северной дороге. В поместье работали допоздна. Один огонь двигался от окна к окну, и я представляла Тома, проверяющего комнаты будущей гостиницы.

Нив заглянула, принесла забытый свёрток ткани и посмотрела туда же.

– Вернувшиеся люди не становятся прежними, – сказала она.

– Это видение?

– Это арифметика. Прошло три года.

Она ушла. Я задвинула штору, но через пять минут открыла снова.

Кино приехало

На следующий день к кинотеатру «Орион» подъехали три грузовика, автобус и чёрный автомобиль, который моментально сообщил всему Вейлмору, что в нём сидит человек из столицы.

Через десять минут на дверях появилось объявление о наборе массовки и открытой пробе на роль хозяйской дочери. Через пятнадцать минут у двери стояла очередь. Через двадцать Элиза нашла меня в комнате перед зеркалом.

– Ты сегодня работаешь в лавке до четырёх.

Я прикладывала к лицу две помады. Алая говорила «главная роль». Бордовая – «я вообще не рассчитывала, просто оказалась рядом в идеальном свете».

– Объявление висит до вечера.

– Я не говорю, чтобы ты не шла. Я спрашиваю, как перестроить график.

Я обернулась. После истории с памятью такие фразы всё ещё звучали на ней непривычно, как новое платье, которое хорошо сидит, но владелица не верит.

– Я отработаю утром и возьму субботу.

– Договорились.

Нив вошла без стука, положила на кровать красный шарф и сказала:

– В «Орионе» будет красное вино. И свет на ткани.

– Это видение?

– Образ. Не расписание. Шарф тебе всё равно идёт.

Она ушла.

– Спросить, что это значит? – предложила Элиза.

– Нет. После сентября я боюсь ответов, которые приходят с температурной таблицей.

Мы пошли к «Ориону» вместе. Продюсер Дэниел Восс стоял у входа и обсуждал с городским советом разрешения. Он оказался моложе, чем на газетных фотографиях, и выглядел человеком, который уже опоздал на три встречи.

Сам «Орион» выглядел так, словно город построил его, чтобы однажды в нём поселилось кино. Узкий кремовый фасад, тёмно-синие двери, касса под выпуклым стеклом и афиши, выцветавшие быстрее, чем менялись фильмы. Внутри пахло пылью бархатных кресел, нагретым металлом проектора и сладкой кукурузой, которую заведующий продавал из бумажных кулёчков. Я знала этот зал с детства: на сцене перед экраном мы ставили школьные пьесы, на балконе Том однажды уснул во время трёхчасовой исторической драмы и до сих пор отрицал храп.

Теперь по фойе тянули кабель. Ассистенты приклеивали к стенам листы с номерами помещений. Дверь костюмерной стояла открытой, и я успела увидеть рейлы с платьями, коробки шляп и женщину с булавками во рту. Настоящее производство оказалось не золотым светом, а списками, весами для оборудования и людьми, которые постоянно просили освободить проход.

Мне понравилось сильнее, чем мечта.

Том показывал ему план поместья.

– Западная терраса получает свет после четырёх, – говорил он. – Грузовики пройдут с северной стороны. Жилые комнаты пока не готовы, зато электричество новое.

Он не посмотрел на меня, пока не закончил. И не представил меня как местную актрису, которой надо помочь. Поместье было производственным решением, не подарком.

Восс объявил, что пробы состоятся двадцать седьмого. Нужно подготовить две страницы текста, не использовать театральный грим и быть готовыми слушать указания.

Сын заведующего «Орионом» оказался рядом прежде, чем толпа успела разойтись. В прошлом году он три недели приносил в лавку то головную боль, то бессонницу, пока Элиза не объяснила, что ни один сбор не требует ежедневного осмотра Марой Морвейн.

– Я могу вписать тебя первой, – тихо предложил он. – Отец оставил список в кассе.

Он хотел помочь. И хотел, чтобы я поняла цену помощи, хотя сам ещё не решил, какой её считает.

– Спасибо, но я пойду по общей записи. А если твой отец узнает, что список покидал кассу, у тебя появится настоящая бессонница.

Я улыбнулась, коснулась двумя пальцами его рукава – ровно настолько, чтобы отказ не прозвучал публичной пощёчиной, – и отошла к сёстрам. Мужские симпатии часто открывали двери. Мне нравилось, когда их открывали передо мной. Но роль, полученная через служебный вход, всю жизнь пахла бы чужой услугой.

Я улыбалась вместе со всеми. Внутри девятнадцатилетняя Мара уже стояла на столичной сцене в зелёном платье и забывала первую реплику.

Пока Элиза обсуждала с заведующим поставку успокаивающего чая для ночных смен, я осталась у сцены. Рабочий устанавливал две простые рамы, которые в кадре должны были стать окнами богатого дома. За ними не было ни сада, ни неба – только облупленная стена «Ориона» и бухта кабеля.

– Разочарована? – спросил Том за моей спиной.

Он принёс ещё один план, но не развернул его между нами.

– Тем, что кино делается из дерева и краски? Нет. Платья тоже начинаются с ткани, которую продавщица называет занавеской.

Том посмотрел на рамы.

– В поместье завтра будут проверять свет. Воссу нужна западная терраса. Если придёшь, увидишь, как они выбирают натуру.

Приглашение могло быть личным. Могло – хозяйственным. Я услышала оба варианта и не захотела выбирать удобный.

– Я работаю до четырёх.

– Они приезжают в половине пятого.

Том вынул из кармана сложенный лист с графиком поставки и показал время.

– Ты изучил мой график?

– Элиза перечислила условия, при которых экспедиция может заказать у вас чай. Твой график шёл четвёртым пунктом после залога за термосы.

Он не улыбнулся, ожидая моей ответной остроты. В его руках был план, на рукаве – древесная пыль, и он действительно думал о людях, которым нужны свет, электричество и чай. Я привыкла, что мужское внимание выделяет меня из работы комнаты. Том умудрялся видеть меня и не прекращать работать.

– Приду, – сказала я. – Не ради тебя.

– Запишу это в договор аренды.

Он ушёл к Воссу. На этот раз последнее слово не требовало моего.

На следующий день я приехала к поместью пешком, чтобы Элиза не осталась без машины. Кинооператор ходил по западной террасе с маленьким прибором, измеряя свет. Восс переставлял людей, как мебель, и каждый раз объяснял зачем. Том показывал щиток и честно признавал, что две комнаты нельзя нагружать одновременно. Никто не притворялся, будто трещина на балюстраде является старинным очарованием: её пометили красной лентой и исключили из маршрута.

Я наблюдала час. Меня не попросили играть, но попросили подержать отражатель, пока ассистент закреплял стойку. Серебряная поверхность ловила солнце и направляла его на лицо актрисы. Стоило изменить угол ладони, и под глазами появлялась тень.

Внимание тоже было отражателем. Оно могло сделать лицо ярче, но не меняло того, что человек делал в кадре.

Вечером я достала из-под шкафа коробку. На крышке было написано «Зимние шали», потому что ни одна из сестёр не стала бы добровольно проверять зимние шали в сентябре.

В коробке лежали письма с отказами. Двадцать три.

Я всем говорила, что выбросила их.

Первая проба была восемь лет назад, детская роль в гастрольной постановке. Меня не взяли, потому что я оказалась выше мальчика, который играл брата. Тогда я решила: существуют отказы, не имеющие отношения к таланту. Это помогало до тех пор, пока причины не начали повторяться – слишком яркая, слишком взрослая, недостаточно обученная, не умеет слушать партнёра, привлекает к себе внимание в массовой сцене.

Последнее звучало почти как похвала. Я сделала его таковой.

На кухне Элиза составляла новый график лавки. После сентябрьского кризиса клиентов стало меньше, зато каждый разговор длился дольше: люди читали журнал согласия, задавали вопросы, иногда уходили. Адриан заходил после клиники, оставлял ей записи пациентов и задерживался ровно настолько, чтобы ужин переставал выглядеть случайностью.

Мой отъезд на пробы означал, что кто-то должен принять поставку корицы и закрыть лавку.

– Я могу сделать обе смены в понедельник, – сказала я.

– Я уже поставила тебя на субботу, – ответила Элиза. – Не покупай время у нас переработкой.

Она провела ногтем по строке расписания и закрыла книгу.

– Ты сейчас говоришь как человек, который месяц назад спал на журнале.

– Поэтому и говорю.

Мара со страницы старого отказа смотрела на нас невидимо: девушка, которая верила, что настоящая жизнь начнётся после роли. Я поднялась в комнату и стала читать сцену вслух. Не перед зеркалом. Зеркало всегда соглашалось с выражением лица, которое я ему давала.

К полуночи я знала текст. Не знала, смогу ли исполнить просьбу Восса «слушать указания». В прошлых пробах я слышала замечание как обвинение и отвечала эффектом. Теперь написала на полях: «Задача важнее впечатления».

Красный шарф Нив оставила на стуле. Я повязала его один раз, сняла и положила обратно.

Сверху лежало первое: «Яркая внешность, недостаточная подготовка». Я прочла его, накрасила губы бордовой помадой и начала учить текст.

На третьем повторе снизу позвала Элиза. Ужин остывал, а наша кухня считала опоздание нравственным недостатком независимо от будущей карьеры.

Стол стоял под низким окном, выходившим в сад. За стеклом яблони чернели на фоне ранних сумерек; в отражении я видела нас четверых – Элизу у плиты, Адриана с закатанными рукавами, Нив над сахарницей и себя в бордовой помаде, слишком нарядную для тушёной капусты. После сентября место Адриана за столом перестало быть гостевым. Он всё ещё спрашивал, где лежат ложки, хотя прекрасно знал.

– Восс дал ей сцену, – сообщила Нив.

– Нив, ты можешь иногда позволить мне эффектно объявить новость?

– Ты ждала семь минут.

Элиза поставила передо мной тарелку.

– Это проба или роль?

– Маленькая сцена. Возможно, даже с репликой.

Она спросила, когда, что нужно подготовить и кто будет присутствовать. Ни одного «наконец». Ни одного опасения, что кино увезёт меня из дома. Я всё равно услышала оба и чуть не ответила на них.

– Я справлюсь, – сказала я.

– Я не сомневалась.

Элиза поставила передо мной тарелку, не меняя того самого выражения лица.

– У тебя лицо сомневается.

– У меня лицо человека, который видел, как ты репетировала Джульетту на крыше и сломала водосток.

Адриан поднял глаза от хлеба.

– В каком возрасте?

– В семнадцать, – ответили сёстры одновременно.

Вот откуда иногда бралось зеркальное звучание семьи: общее несчастье мы пережили достаточно раз и запомнили одинаково.

Я рассказала про отражатель, площадку и замечание Восса. Пока говорила, ловила себя на привычном желании сделать день смешнее и ярче, чем он был. Убрала историю о режиссёре, который якобы онемел при виде меня. Оставила промахи с отметкой на полу и то, как руки дрожали после первого удачного дубля.

– Значит, тебе понравилась работа, – сказал Адриан.

– Мне понравилось, что красота не помогла встать на метку.

Он обдумал это, смазывая маслом кусок хлеба с врачебной тщательностью.

– Странный критерий удовольствия.

– Для меня новый.

После ужина Элиза ушла закрывать лавку, Нив понесла Солю кусок яблока, который он не просил. Я осталась мыть посуду с Адрианом. Он ополаскивал чашки слишком тщательно, как человек, привыкший к медицинской чистоте.

– Она будет волноваться, если вы уедете, – сказал он.

– Я знаю.

– Но не поэтому вам нужно остаться.

Я поставила тарелку на сушилку.

– Вы всегда разговариваете как справочник по границам?

– Только после того, как нарушил несколько собственных.

Он не раздавал идеальные советы. Просто признался, что тоже учился жить в нашем доме. Я вытерла руки и вернулась к тексту.

До полуночи сцена перестала быть набором красивых реплик. Я знала, в какой момент горничная лжёт хозяйке, где хочет сбежать, почему всё-таки остаётся. Перед зеркалом лицо само находило выгодный угол. Поэтому я отвернула его к стене.