Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Не эта роль

Перед моей пробой в коридоре сидели двенадцать женщин и четверо мужчин, сопровождавших жён, сестёр или собственное любопытство. Мужчины смотрели на меня охотнее женщин. Один немедленно уступил стул, второй предложил воду, третий спросил, не виделись ли мы на ярмарке. Виделись. Я танцевала тогда с его братом и позволила ему помнить событие в более личной редакции.

Я приняла воду, отказалась от стула и никому не дала повода решить, что внимание означает преимущество. Это было почти обидно: привычный набор средств прекрасно работал на коридор и совершенно не действовал на закрытую дверь зала.

Когда ассистентка назвала моё имя, все четыре мужчины посмотрели мне вслед. Дэниел Восс – нет. Он проверял отметки на страницах и поднял глаза только после того, как я встала на нужное место.

Так я впервые почувствовала разницу между тем, чтобы на меня смотрели, и тем, чтобы меня оценивали за работу.

– Тише, – сказал Дэниел Восс.

Я стояла в городском зале под белым светом и держала воображаемое письмо от жениха, погибшего на войне. В первом прочтении я дала залу горе, которое можно было увидеть с последнего ряда. Восс сидел в третьем.

– Не показывайте нам, что она страдает. Попробуйте не позволить матери заметить.

Я начала снова. Убрала дрожь из голоса, перестала ломать пальцы и прочла реплики так, словно обсуждала погоду. На последней строке у меня получилось: не слеза, не вздох, а пауза перед тем, как сложить письмо.

Ассистентка Восса подняла глаза.

– Спасибо, – сказал он. – Для этой роли нужен другой типаж. Оставьте данные для массовки, если хотите.

Он не был слеп. Когда я входила, его взгляд на секунду отметил лицо, рост, фигуру и цвет волос – профессионально, почти бесстрастно, как костюмер отмечает длину рукава. Потом красота перестала быть аргументом. Для хозяйской дочери искали хрупкую девочку лет восемнадцати; мои мягкие плечи, заметная грудь и привычка занимать пространство делали меня женщиной, которую трудно принять за ребёнка. В другой комнате это могло быть властью. Здесь было несоответствием техническому заданию.

Никакой жестокости. Никакого тайного злодея, которого можно обвинить. Только точный отказ.

Я вышла через боковую дверь, потому что главная была занята людьми, ещё верившими в свою очередь. Том стоял у стены с ящиком электрических кабелей.

– Если скажешь, что они ничего не понимают, я столкну тебя в декоративный фонтан.

– Фонтан без воды.

– Значит, будет больнее.

Он поставил ящик.

– Во втором прочтении ты перестала стараться понравиться. Там получилось.

– Получился отказ.

– Отказ был про лицо и возраст героини. Работа – про то, что ты сделала после замечания.

Том не утешал. Он видел именно ту секунду, которой я сама гордилась и которую собиралась выбросить вместе со всем остальным.

– Тебя никто не просил смотреть.

– Я прокладывал кабель.

Том поднял моток, всё ещё лежавший у его ботинка, как вещественное доказательство.

– Спиной к сцене?

– Иногда оборачиваюсь на шум.

Я прошла мимо него. До дома держалась прямо. В комнате сняла платье, сложила его слишком аккуратно и спустилась в библиотеку.

Книга Морвейнов лежала на новом столе. После истории Элизы у неё появился журнал доступа: имя, время, цель. Я написала: «Мара. Средства для сценической уверенности». Это было достаточно близко к правде, чтобы не чувствовать себя лгуньей первые пять минут.

В разделе о праздничных составах нашлась страница, повреждённая влагой.

«Развязать сердце…»

Дальше шли вино, корица, цедра и две строки, расплывшиеся до бурых теней. На полях мама написала: «Не путать внимание с выбором».

Я прочла предупреждение трижды.

Потом переписала рецепт.

До полуночи я искала вторую часть строки. В семейных тетрадях были составы для смелости перед предложением, для честного разговора и для праздничной игры, где люди по очереди называли желания. У каждого стояло условие: знать действие, согласиться, иметь возможность выйти.

У «Развязать сердце» условие было смыто.

Я отнесла три тетради на кухню и разложила возле лампы. Дом спал не полностью: где-то наверху скрипнула кровать Нив, в водостоке царапалась ветка, из комнаты Элизы один раз донёсся кашель. Книга Морвейнов лежала передо мной тяжёлая, неровная, собранная руками женщин, которые редко соглашались друг с другом даже на полях.

Рядом с рецептом одна прабабка написала: «Для праздника после сбора урожая». Другая перечеркнула слово «праздника» и вывела: «Только среди тех, кто заранее согласился говорить». Материнская фраза о внимании и выборе стояла ниже и казалась почти новой.

Я знала правила. После истории Элизы мы повторяли их за завтраком, пока они не стали звучать как надписи на дверях: назвать действие, получить согласие, оставить выход, записать дозу. И всё же каждая строчка рецепта предлагала лазейку. Развязать сердце – не связать волю. Привлечь внимание – не заставить выбрать. Три капли – не судьба.

Так рассуждает человек, уже решивший нарушить правило и теперь подбирающий к решению приличную одежду.

Утром я пришла в лавку раньше Элизы. Первый клиент хотел средство от бессонницы, но после двух вопросов выяснилось, что у него болит грудь. Я отправила его в клинику, записала имя для Адриана и не продала ничего. Со знанием границ у меня не было трудностей, пока граница не стояла между мной и мечтой.

Ближе к полудню появился Том. Он принёс счёт за чай для экспедиции и попросил проверить список трав: одна актриса сообщила об аллергии.

– Это работа Элизы.

– Она в клинике. Я могу вернуться.

Я прочла список. Ничего опасного, но попросила исключить ромашку до уточнения. Том записал без спора.

– Ты правда считаешь, что во втором прочтении получилось? – спросила я, продолжая смотреть в бумагу.

Он не бросился убеждать.

– Да. Потому что ты перестала просить зал полюбить тебя и занялась женщиной с письмом.

Мне хотелось услышать комплимент. Он снова дал наблюдение, с которым можно работать.

– Это почти оскорбительно полезно.

– Могу в следующий раз сказать только про платье.

– Не смей. Про платье я знаю сама.

Том кивнул так серьёзно, что спорить стало не с чем. Когда он ушёл, я увидела в витрине собственное отражение – медные волосы, красный воротник, уверенный рот. Все привычные доказательства были на месте. Ни одно не отвечало, хватит ли мне мастерства.

Это должно было остановить меня. Вместо этого я решила, что прежние Морвейны просто любили предостережения. В нашей семье даже рецепт печенья содержал замечание «не спорить у печи».

Наутро я встретила Тома у пекарни. Он покупал шесть буханок для рабочих и записывал расходы в маленькую тетрадь.

– Проба провалилась? – спросил он.

– Я не подошла роли.

Я ускорила шаг; Том догнал без видимого усилия.

– Это разные утверждения.

– Не начинай.

Он оплатил хлеб, не предложив нести мою корзину. Раньше взял бы без вопроса. Возможно, услышал правило Элизы, возможно, изменился сам.

– Я сказал лишнее после зала, – произнёс он. – Твою работу не мне оценивать.

– Но оценил.

– Наблюдал. Если не хочешь, больше не буду говорить.

Мне следовало ответить «не хочу». Вместо этого я спросила:

– Ты правда видел второе прочтение?

– Да.

Том отвернулся к дороге, и я не смогла проверить, улыбается ли он.

– И паузу в конце?

– Особенно её.

Я ушла с корзиной и пониманием, что обычное внимание Тома опаснее любого состава. Оно знало, куда смотреть.

На следующий день я помогала киноэкспедиции подбирать массовку. Это была неоплачиваемая городская услуга, которую я назвала наблюдением за производством. Восс распределял людей по росту и костюмным размерам. Он не запомнил моего имени сразу.

Я увидела, как внимание устроено без магии. Человек смотрел на задачу, затем на тех, кто ей подходил. Не выбирал самого яркого. Не обязан был замечать меня как исключение.

Ассистентка попросила провести женщин в костюмерную. Я выполнила, не пытаясь снова показать сцену. Восс поблагодарил и продолжил работу.

На выходе Том разгружал элементы декораций.

– Ты здесь работаешь? – спросил он.

– Изучаю врага.

Ассистент прошёл мимо с планшетом и даже не посмотрел в нашу сторону.

– Враг носит планшет и просит людей встать по росту?

– Самые опасные всегда организованны.

Он отнёс ящик внутрь. Я заметила, что Восс поговорил с ним дольше, чем со мной, потому что нуждался в площадке и электричестве. Польза получала внимание быстрее таланта. Это казалось несправедливым только потому, что я считала внимание наградой.

Вечером я снова открыла Книгу. Если состав заставит Восса посмотреть достаточно долго, думала я, дальше работа убедит его сама. Я отделяла средство от результата, как человек, который открывает чужую дверь и уверяет, что войти хозяин решил самостоятельно.

Книга лежала в маленькой комнате за лестницей, которую бабушка называла библиотекой, хотя половину полок занимали банки, квитанции и зимние покрывала. Кожаный корешок был тёплым от лампы. Страницы пахли пылью, яблочной кожурой и чем-то металлическим, как старый ключ.

Я нашла рецепт между средством от робости и пометкой о праздничном вине. Почерк менялся на середине строки: одна Морвейн начинала размашисто, другая вписывала уточнения между буквами. «Для ясного желания» – читалось хорошо. Дальше край страницы потемнел от воды. «Не давать тому, кто…» и пустота.

Пустота раздражала меня сильнее запрета. Запрет можно обойти или оспорить. Пробел приходилось заполнять собственной честностью.

Я принесла с кухни увеличительное стекло. Под разными углами проявлялись отдельные штрихи, но слово не складывалось. «Ждёт»? «Любит»? «Не знает»? Любой вариант удобно предупреждал о ком-то другом.

Внизу хлопнула дверь. Я закрыла Книгу и прислушалась. Элиза прошла в кладовую, Нив заговорила с вороном за окном. Дом был устроен так, что тайна редко оставалась без свидетелей: узкие лестницы, тонкие стены, ступенька перед кухней, которая скрипела под любым весом.

Мне всё же удалось вынести флакон, спрятав его в корзине с лентами. У лестницы встретился Уголь. Он сел прямо на проходе и посмотрел на меня зелёными глазами.

– Не начинай. У тебя нет профессиональной этики.

Кот зевнул.

– И квалификации.

Он потянулся к корзине. Я подняла её выше. Со стороны это выглядело как обычная борьба женщины с котом. Мне самой стало ясно, что невинные поступки не требуют разговаривать с животным шёпотом.

В лавке ждал последний клиент – мистер Уэллс, которому Элиза продала чай от кашля и направление к Адриану. Он привык спрашивать «что-нибудь посильнее» и считал врачей дорогой разновидностью пессимизма.

– Мисс Мара, вы-то понимаете, – обратился он ко мне. – Ваши травы всегда помогали.

Я уже вдохнула, чтобы обаять его согласием. Элиза ничего не сказала. Просто ждала.

– Травы не послушают лёгкие, – ответила я. – Завтра идите в клинику. Я попрошу Адриана не читать нотацию дольше пяти минут.

– Трёх, – сказал мистер Уэллс.

– Четырёх. Последнее предложение.

Он согласился. Я умела направлять человека к разумному решению, не меняя его волю. Разница с флаконом была очевидна, пока речь шла не о моей мечте.

После закрытия Элиза спросила, зачем мне корзина с лентами. Я ответила, что хочу перешить платье. Это даже не было ложью: красное платье действительно требовало нового пояса. Только пояс лежал сверху, а состав – под ним.

На лестнице я почувствовала взгляд Нив. Она сидела на подоконнике в конце коридора, босые ступни белели в темноте. Соль на карнизе чистил перья.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

Её «ничего» никогда не означало обвинение. Оно означало, что она собирает факты. От этого врать становилось труднее.

Вторая щепоть

Состав пах Рождеством, плохими решениями и дорогим вином Элизы.

– Что ты варишь? – спросила она из дверей кухни.

– Уверенность.

– Вино с корицей не становится уверенностью только потому, что ты дала ему удачное имя.

Я накрыла кастрюльку.

– Завтра приём у киноэкспедиции. Мне нужно не дрожать.

Элиза подошла ближе, но не взяла ложку из моей руки. Новый протокол действовал и в мелочах.

– Если состав влияет только на тебя и ты понимаешь действие – запиши дозу. Если на других, нужно их согласие.

– Спасибо, хранительница очевидного.

Она посмотрела на меня так, что шутка потеряла половину блеска.

– Именно очевидное мы чаще всего обходим красивой формулировкой.

Нив появилась у окна. На карнизе сидел Соль и клевал дождевую воду.

– Не вари, – сказала она.

– Почему?

– Потому что ты уже решила, для кого это.

Нив поставила между нами медную крышку. В ней отражалось моё лицо – слишком довольное собственной идеей.

– В видении?

– По твоему лицу.

Соль каркнул.

– Да знаю я, – сказала ему Нив. – Она всё равно сделает.

Ворон ничего не опрокинул, не утащил и не сообщил. Просто перелетел на яблоню.

Когда сёстры ушли, я открыла Книгу снова. В рецепте была одна щепоть корицы. Я добавила вторую.

Не случайно. Не потому, что дрогнула рука. Я хотела, чтобы Восс посмотрел на меня не как на ещё одну девушку из очереди. Не полюбил. Не потерял волю. Просто увидел.

Так звучала версия, в которой я всё ещё была хорошим человеком.

Смесь потемнела. Я перелила её во флакон и спрятала в вечернюю сумочку.

В журнале доступа вместо «сценической уверенности» дописала: «состав внимания, внешний адресат».

Перо зависло над графой согласия.

Я поставила прочерк.

Остывшая смесь вела себя спокойно. Капля на бумаге расплывалась обычным винным пятном, но, если я наклонялась ближе, вспоминала желания, которые откладывала: уехать, выступить на большой сцене, услышать, как Том признаётся первым. Состав ничего не вкладывал. Поднимал то, что уже находилось на поверхности.

Я сделала контрольную отметку: коснулась капли кончиком пальца и сразу вымыла руки. Эффекта не почувствовала. Это стало удобным доказательством безопасности, хотя кожа и выпитое вино были разными путями.

Элиза вернулась за забытым шарфом. Флакон уже лежал в сумочке.

– Ты записала дозу?

– Три капли.

Нив нашла строку в журнале и провела ногтем под цифрой.

– Действие?

– Повышает внимание к тому, что человек уже видит.

Так я ответила, исключив из формулировки желание и решение. Элиза прочла рецепт, увидела повреждённую строку и покачала головой.

– Не используй на другом человеке.

– Я услышала.

Слова были правдой. Обещания в них не было.

После её ухода я выбрала бокал с царапиной и потренировалась узнавать его среди шести других. Каждый раз находила. Контроль создавал успокоение, а успокоение легко принять за этику.

Перед сном Соль ударил клювом по стеклу. Я открыла окно.

– Если Нив поручила следить, сообщи ей, что объект ведёт себя безупречно.

Ворон схватил с подоконника блестящую пуговицу и улетел.

– Я говорила о себе.

Спать я всё равно не легла. Вымыла кастрюлю трижды, отдельно завернула ложку и записала время приготовления. Чернила сохли медленно. В графе «ожидаемый эффект» я сначала написала «внимание», потом добавила «к уже существующему желанию». Слова изменили вид поступка, но не его содержание.

На лестнице появилась Нив. Она была босиком, с распущенной светлой косой и стаканом воды. Посмотрела на чистую плиту, на мою сумочку, затем на журнал.

– Ты добавила больше, чем в рецепте.

– Ты видела?

– Ложка пахнет сильнее страницы.

Я могла солгать. Вместо этого закрыла журнал.

– Одна дополнительная щепоть.

Нив села напротив. Ночью её лицо казалось почти бесцветным, но взгляд был обычным – внимательным, не пророческим.

– Зачем?

– Потому что первая проба закончилась отказом. Потому что Восс меня не помнит. Потому что я устала быть женщиной, которую мужчины замечают у дверей, а люди с работой – нет.

Слова прозвучали громче, чем я хотела. За стеной перестала звенеть посуда.

– Это разные виды внимания.

– Именно. Я хочу второй.

Нив отпила воду. Не стала говорить, что желание плохое. Она редко спорила с фактами чувств.

– А Восс знает, что ты собираешься менять его внимание?

– Он ничего не почувствует. Просто посмотрит дольше.

– Ты не ответила.

Её спокойствие лишало меня возможности защищаться от тона. Я взяла сумочку и поднялась.

– Завтра всё закончится. Либо он увидит работу, либо я перестану ждать.

– Чужое решение не становится твоим испытанием только потому, что ты назначила срок.

На верхней ступени я обернулась. Нив уже читала журнал. Если бы позвала Элизу, приём для меня закончился бы до начала. Но она не позвала. Возможно, оставляла мне последний шанс остановиться самой.

Я спустилась в кухню за водой. Элиза и Адриан сидели за столом над медицинским справочником. Их плечи почти соприкасались, но спорили они о дозировке так сосредоточенно, будто близость не требовала постоянного подтверждения.

– Не спишь? – спросила Элиза.

– Репетирую.

Она посмотрела на красное платье через мою руку. Я держала его перед собой, как алиби.

– Завтра важный день?

– Обычная проба.

Ложь была маленькой: проба и правда обычная, только я уже собиралась сделать её нечестной. Адриан попросил передать кружку. Я поставила перед ним не ту, он заметил, но не исправил – Элиза уже налила чай. Их мир выдержал неидеальную посуду.

– Если всё получится, – сказала я, – вы будете скучать?

Элиза не спросила, что именно должно получиться.

– Да.

– И всё?

– А что ты хочешь услышать? Что без тебя дом рухнет или что мы прекрасно обойдёмся?

Я улыбнулась, потому что оба ответа были неприятны.

– Что-нибудь среднее и лестное.

– Дом изменится. Ты тоже. Скучать не значит останавливать.

Месяц назад она не смогла бы произнести это без попытки выдать план моей жизни. Я увидела её усилие и почти призналась. Почти достала флакон, положила на стол, сказала про повреждённую строку.

Тут за окном каркнул Соль. Нив ответила ему из коридора: «Нет, я не слежу. Я живу здесь». Все засмеялись. Момент прошёл.

Я унесла воду наверх и потом долго ненавидела смех за то, что он подарил удобный выход. На самом деле выход выбрала я.

В комнате я достала флакон. Поднесла к лампе. Вино было тёмным, почти непрозрачным; корица осела тонкой полосой на стекле.

Я могла вылить состав в соль.

На туалетном столике рядом лежал сценарный лист. Я прочла сцену ещё раз и отметила, где горничная пытается добиться внимания хозяйки. У неё не было ни красоты, ни статуса, ни магии – только сведения, которые никто не хотел слышать. Вчера я считала роль маленькой. Теперь увидела, почему она трудна: героине нужно было остаться в комнате, не заставляя другого человека слушать.

Я встала перед закрытым зеркалом и сыграла реплику в темноту. Первый раз – мягко, с тем особенным теплом, от которого собеседник начинал считать мою просьбу своей идеей. Второй – резко. Третий – просто сообщила факт и выдержала паузу.

Третий вариант оказался лучшим.

Это должно было остановить меня. Работа уже давала способ быть замеченной без состава. Но вместе с пониманием пришёл новый страх: если я действительно способна, тем невыносимее будет проиграть из-за одной минуты, одного чужого взгляда, одной женщины, которая попадёт в свет удачнее.

Я открыла зеркало. Медные волосы лежали тяжёлой волной, глаза казались зеленее рядом с красной тканью, рот без улыбки выглядел надменным. Лицо было прекрасным и ничего не гарантировало.

Вместо этого завернула флакон в носовой платок и положила между пудреницей и перчатками. Потом выбрала красное платье, потому что даже перед неправильным решением хотела выглядеть человеком, который всё контролирует.

Платье я сшила два года назад для осеннего бала, на который не пригласили ни одного кинорежиссёра. Тяжёлый шёлк облегал талию, юбка расходилась при шаге, вырез оставлял открытыми ключицы. Оно не делало меня красивой. Оно сообщало, что я это знаю.

Я надела его и несколько минут ходила по комнате, проверяя подол. Не потому, что сомневалась в отражении. Мне нужно было вспомнить, как двигается женщина, уверенная в праве занимать пространство. На площадке уверенность помогала. Возле чужого бокала могла стать оружием.

Нив постучала один раз и вошла, не дожидаясь ответа. Принесла иголку: на левом рукаве разошёлся стежок.

– Сядь, – сказала она.

Я села на край кровати. Она зашила ткань мелкими ровными движениями. В детстве Нив молчала так долго, что взрослые начинали заполнять тишину за неё. Я научилась не спешить – чаще всего потому, что хотела узнать, что она уже заметила.

– Если ты позовёшь Элизу, я всё равно пойду, – произнесла я.

– Знаю.

Нив вытянула нитку из рукава и обрезала её у самого узла.

– Тогда почему не зовёшь?

– Хочу понять, остановишься ли ты без запрета.

Иголка прошла сквозь шёлк. Нив не уколола меня, хотя я дёрнулась.

– Ты могла бы сказать, что видела плохое будущее.

– Я могла бы соврать.

Она закончила шов, откусила нитку и разгладила рукав. На мне красное выглядело ярче рядом с её бледной рукой.

– Ты красивая, Мара. Восс уже это видел.

– Видеть и выбрать – разные вещи.

– Да.

Больше она не сказала ничего. Именно это я и не хотела слышать.

Когда дверь закрылась, я вынула флакон. Подержала над тазом с солью. Представила, как жидкость темнеет, теряет силу, становится просто вином с корицей. Потом вспомнила лицо Восса, когда он смотрел мимо меня на отражатель. Не презрение. Хуже – отсутствие причины задержаться.

Я спрятала флакон в сумочку.

Перед сном не смогла снять платье сразу. Сидела у окна, пока сад не исчез в тумане, и слушала, как внизу Элиза дважды проверяет засовы. Мне хотелось, чтобы кто-то вошёл и остановил меня. Тогда следующий день стал бы чужим решением, а я сохранила бы и мечту, и невиновность.

Никто не вошёл.