Текст книги "Корица, вино и немного желания (СИ)"

Автор книги: Элис Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Ночь фонарей

Тридцать первого октября Вейлмор зажёг тысячу фонарей и один котёл, который следовало утопить в реке ещё утром.

К пяти часам площадь стала похожа на город, который придумал себя заново для открытки. Бумажные фонари висели между крышами, красные и золотые, листья шуршали под ногами, в павильоне музыканты настраивали скрипки. От пекарских лотков тянуло яблоками и жжёным сахаром. Дети бегали с деревянными светильниками на палочках и получали от взрослых противоречивые приказы не приближаться к огню и не отходить далеко.

Я пришла раньше открытия. Красное платье сидело теперь свободнее на вдохе, матовые серьги не ловили свет, волосы были собраны так, чтобы не лезть в лицо у микрофона. Мужчины смотрели. Я замечала – как замечала цвет вывесок и расположение выходов. Один торговец присвистнул, и я ответила ему поклоном, не останавливаясь. Восхищение оставалось приятным. Просто у него больше не было должности распорядителя моей жизни.

Том проверял котлы с пожарным начальником. На нём был тёмный рабочий жилет, в кармане торчали три карандаша. Он увидел меня, улыбнулся и продолжил считать пломбы. После разговора на набережной мы могли бы позволить себе взгляд без расследования, но ночь требовала других приоритетов.

– Главный павильон чист, – сказал он, когда дошёл до меня. – Два боковых котла запечатаны. Склад закрыт, ключи у меня и у мэра.

– Окна?

Нив подняла изнутри полоску белой ткани: створки открыты. На крыше она казалась тонкой чёрной фигурой рядом с фонарями. Верёвка безопасности была закреплена дважды. Я всё равно хотела крикнуть, чтобы она спустилась, но это означало бы не заботу, а помеху.

Элиза устроила медицинский пункт в шатре у ратуши. Все флаконы стояли в запертом ящике, мерные чашки – отдельно, список добровольцев – на столе. Адриан проверял проход к клинике и сердился на торговца орехами, который снова выставил мешок поперёк дороги.

– Если кто-нибудь сломает ногу, я принесу её вам вместе с мешком, – сказал он.

Торговец убрал товар. Адриан умел быть убедительным без грамма очарования.

Восс привёз киноаппарат и экран. На нём вечером собирались показать несколько минут отснятого материала. Ассистентка проложила кабели вдоль стены и закрыла их деревянными коробами; после пожара ни один провод не оставляли без проверки. Анна Лор сидела на ступеньке сцены в простом чёрном платье и ела засахаренный миндаль.

– Нервничаете из-за речи? – спросила она.

– Я никогда не нервничаю, когда на меня смотрит весь город.

– Значит, нервничаете из-за того, что он может не смотреть.

Я взяла у неё один орех. Анна не утешила. Просто подвинула пакет.

Первый час прошёл почти хорошо. Мэр открыл праздник и не отказался от должности. Миссис Лейн продавала пробные пирожные с маленького стола, пока прачечная ещё работала по обычному графику. Лора спела две песни с учителем музыки, не садясь после них на поезд. Картеры стояли у своей лавки: сын принимал заказы, отец впервые ушёл на полчаса выпить кофе, мать не побежала его искать.

Каждая история показывала не чудесное исправление, а следующий маленький выбор. Я успела поверить, что мы опозорились, потратились и испугались достаточно, чтобы ночь обошлась без кульминации.

Мы проверили маркировку дважды. Вино в главном зале было чистым. Но перед открытием помощник повара долил в котёл три бутылки из коробки без номера – подарок, оставленный за сценой.

Позже он рассказал: коробку принесла пожилая женщина из соседней деревни, благодарная за прошлогодний праздник. Она купила бутылки в начале месяца и не читала городской газеты. Помощник увидел знакомую этикетку, попробовал глоток холодного вина, не почувствовал ничего необычного и решил, что выбрасывать подарок невежливо.

Три разумных на вид обстоятельства сложились в бедствие: старая покупка, холодная проба, желание не обидеть. Ни один двойной контроль не учитывал подарок без накладной.

К восьми вечера зал наполнился тёплым паром.

Я почувствовала корицу, когда мэр Белл поднялся на сцену и объявил, что распускает городской совет немедленно. У фонтана супруги Картеры снова начали делить лавку. Один студент полез на конструкцию с фонарями, решив, что всегда мечтал увидеть площадь сверху.

Сначала я подумала, что запах идёт от обычной выпечки. Потом увидела знакомую последовательность: люди ускорялись. Не просто двигались быстрее – переставали замечать встречное движение. Женщина с ребёнком рванула к выходу, потому что решила немедленно уехать к матери. Двое торговцев одновременно полезли на прилавок, желая объявить о партнёрстве и разводе. Музыкант бросил смычок и полез в карман за письмом, которое хранил десять лет.

Я подняла бокал чистого вина, понюхала, поставила обратно. Запах был в воздухе.

– Котёл, – сказала я Тому.

Он уже бежал.

Элиза и Адриан открыли медицинский пункт. Нив поднялась к вентиляционным окнам. Том побежал к котлу и перекрыл подогрев.

Я добралась до семьи Картеров. Мистер Картер держал связку ключей, сын тянул за ремешок, госпожа Картер кричала обоим, что уедет одна. Если вмешаться в содержание спора, я стала бы ещё одним человеком, решающим их будущее.

– Руки на прилавок, – сказала я.

Они не услышали.

Я взяла поднос с пирожными и смахнула их на чистую скатерть. Металл ударил о камень. Трое повернулись.

– Ключи положите сюда. Обсуждать будете после десяти минут на холоде.

Госпожа Картер узнала меня первой. В её лице мелькнул стыд, затем злость.

– Вы это сделали.

– Да. Поэтому сейчас делайте только то, что не повредит вам до следующего разговора.

Она вырвала ключи у мужа и бросила на поднос. Не простила. Но действие остановила.

У фонарной конструкции студент забрался уже выше второго яруса. Пожарный подтащил лестницу, однако парень отбивался от рук и кричал, что всю жизнь живёт незаметно. Внизу собиралась толпа – именно та публика, которой он хотел.

– Не смотрите вверх! – крикнула я людям. – Освободите круг.

Зрители медлили. Я повернулась к знакомому торговцу тканями, назвала по имени и попросила помочь отвести детей. Один конкретный человек подчинился; за ним сдвинулись остальные. Без аудитории студент перестал карабкаться, но висел слишком высоко, чтобы спуститься сам.

Нив, уже на верхней галерее, перебросила пожарному верёвку. Она не предсказала опасность и не спасла парня магией. Просто увидела короткий путь.

– Всем выйти из зала! – кричал распорядитель.

Никто не слушал. Обычное предупреждение проигрывало сотням срочных желаний.

К тому же выход был один, а желаний – сотни. Люди толкали друг друга, кто-то упал у дверей. Если продолжить кричать «выйти», давка стала бы опаснее пара.

Я забралась на край сцены и увидела площадь как репетиционный зал: группы, задачи, препятствия. У правого выхода поток стоял из-за опрокинутого лотка. Слева люди не знали, что боковая дверь открыта. В центре мэр держал микрофон и всё ещё объяснял, почему розы важнее бюджета.

– Восс! – позвала я.

Он был у аппарата, удерживал штатив, пока ассистентка сматывала плёнку. Я показала на боковые громкоговорители. Он понял не просьбу о спасении, а техническую задачу: включить линию и дать звук сцене.

До микрофона оставалось десять шагов сквозь людей, которые хотели говорить сами. Я не стала пробиваться прямо. Спрыгнула с края, прошла за кулисы, поднялась по узкой служебной лестнице и вышла с другой стороны. Платье цеплялось за гвозди; я подняла юбку обеими руками и бежала без всякой кинематографической грации.

Мэр не хотел отдавать микрофон.

– Я должен закончить обращение к городу.

– Через минуту. Сначала назовите действие, которое не уничтожит совет до утра.

Мэр сжал микрофон, затем увидел руку сына у нижней ступени.

– Я хочу уйти.

– Сойдите со сцены и сядьте рядом с сыном. Это не отставка.

Том как раз добрался до нижней ступени. Он протянул отцу руку. Мэр посмотрел на неё, потом на меня и отдал микрофон. Том увёл его не как ребёнка, а как человека, временно неспособного принять официальное решение.

Я была в красном платье из пробы. На площади работал микрофон киноэкспедиции: Восс устроил показ отснятых сцен. Я поднялась на сцену.

Подол порвался сбоку. Волосы выбились из шпилек. Красное всё равно ловило свет каждого фонаря. Когда я подняла руку, первые ряды заметили движение; когда замерла, любопытство остановило ещё несколько голосов. Я использовала всё, что знала о входе в комнату, только теперь входила не ради того, чтобы меня желали.

Толпа не замолчала.

Тогда я разбила пустой бокал о металлический поднос.

Звон прошёл над площадью. Люди повернули головы.

Всю жизнь я хотела этого мгновения – чтобы город смотрел только на меня.

Наконец оно пришло, и мне нужно было вернуть внимание владельцам.

С высоты сцены хаос имел рисунок. Поток людей давил к выходу, потому что кто-то крикнул о пожаре, которого не было. У медпункта стояли те, кто уже понимал симптомы. Внутри павильона пар оставался плотнее.

Я попросила распорядителя включить боковые громкоговорители. Он хотел бежать искать жену. Я заставила его назвать безопасное действие: включить звук, затем отправиться к ней с сопровождающим.

Том перекрыл второй котёл. Нив открыла последнее окно, привязавшись верёвкой к перилам. Элиза подняла над головой чашку холодного состава, показывая, где помощь.

У меня не было возможности произнести безупречную речь. Нужно было говорить коротко, повторяемо и оставлять между словами время.

Я ударила по подносу второй раз.

– Слушайте ритм, – сказала я. – Не меня. Ритм.

В задних рядах продолжали кричать. Тогда Анна Лор встала у бокового громкоговорителя и повторила фразу моим темпом. Учитель музыки отбил четыре удара по корпусу контрабаса. Лора подхватила. Звук прошёл по площади не приказом одной ведьмы, а цепью людей, которые понимали задачу.

Первый вопрос я произнесла только тогда, когда увидела: студент на конструкции перестал рваться вверх, Картеры сидят у прилавка, боковой выход свободен, Том добрался до котла. Мы не победили состав. Мы выиграли несколько секунд, в которые решение снова могло существовать.

В середине площади мужчина поднял женщину на руки и понёс к сцене, крича, что хочет немедленно жениться. Она била его по плечам и требовала отпустить. Толпа вокруг смеялась – со стороны жест выглядел праздничным.

Я остановила речь.

– Поставьте её на землю.

Он не услышал или не захотел. Двое добровольцев приблизились, но боялись применить силу.

– Вы можете хотеть свадьбу, – сказала я через громкоговоритель. – Её тело не становится вашим решением. Поставьте на землю сейчас.

Женщина повторила: «Поставь». Смех вокруг исчез. Мужчина опустил её, растерянный, словно только заметил сопротивление. Добровольцы развели их по разным сторонам площади.

Нельзя было говорить о желании только как о забавной искренности. В толпе оно легко превращалось в право на чужое тело, деньги, время. Я добавила четвёртую фразу к ритму: «Чужое “нет” действует сразу». Её подхватили у выходов.

Позже мужчина будет отвечать за то, что сделал, даже если состав ускорил действие. Женщина не обязана будет считать происшедшее романтическим недоразумением. Эта граница тоже должна была прозвучать публично.

Желание и цена

– Я добавила состав в вино, – сказала я в микрофон.

Шум стал тише не из-за магии. Вейлмор любил признания, особенно чужие.

– Он не заставляет любить и не делает желание ложным. Он убирает паузу перед поступком. Сейчас вы можете хотеть правду, свободу, поцелуй, увольнение или залезть на фонарь. Желание – сведения. Не приказ.

Слова уходили в громкоговорители с лёгким эхом. Я слышала собственное дыхание и видела сотни лиц, часть обращённых ко мне, часть – к личной катастрофе. Речь нельзя было произнести один раз и ждать, что она сработает. На краю площади женщина продолжала тянуть ребёнка к дороге. У фонтана двое мужчин дрались за ключи. Повар, добавивший бутылки, стоял на коленях и повторял, что должен признаться каждому.

– Добровольцы, разделите площадь на сектора, – сказала я. – Не спорьте с желанием. Останавливайте действие.

Элиза показала жестом, что поняла. Люди в белых повязках разошлись по проходам. Адриан отправил двух помощников к драке, третьего – к женщине с ребёнком. План, который мы репетировали в пустом зале, выдержал первые десять секунд реальности, а потом начал ломаться в новых местах.

Студент наверху замер.

Мара, подумала я, ты умеешь держать зал. Держи.

Я знала другой способ: выбрать одного человека в первом ряду, улыбнуться ему, сделать союзником, через него повести остальных. Но сейчас каждый взгляд мог принять внимание за обещание. Я выбрала пожилую госпожу Фелпс, которая не смотрела на меня с восхищением. Она смотрела как торговка, которой мешают спасти выручку.

– Госпожа Фелпс, повторяйте вопрос у восточного выхода.

Её деловой голос оказался лучше моего для людей, не доверявших Морвейнам. У западного выхода встал пожарный начальник. У фонтана – Анна. Толпа получила разные голоса, не одну героиню.

– Сначала назовите, чего хотите. Не мне. Себе или человеку рядом.

По площади прошли голоса. Мэр хотел уйти. Миссис Картер хотела отдельную жизнь. Студент хотел, чтобы его заметили.

Элиза и Нив раздавали маленькие чашки холодного солёно-горького напитка тем, кто соглашался. Адриан следил за состоянием. Это помогало телу остановиться, но выбор оставался за человеком.

– Теперь не двигайтесь одну минуту. Назовите цену, которую не готовы платить.

Минута на площади не была тишиной. Она состояла из плача, ругани, отсчёта Нив через громкоговоритель и четырёх ударов учителя музыки. Кто-то отказался ждать. Мужчина с ключами рванул к машине; Том перехватил дверь, но не схватил его.

– Куда вы хотите? – спросил Том.

– К брату. Десять лет не разговариваем.

Мужчина снова дёрнул ручку, но увидел женщину перед капотом и замер.

– Чего не готовы потерять по дороге?

– Время.

– Жизнь женщины, которая сейчас переходит улицу, тоже считается.

Мужчина увидел женщину перед капотом и остановился. Отдал ключи добровольцу. Том не был солнечным добряком в удобной жилетке; в кризисе его тепло становилось способом удержать человека от стыда, пока тот снова не мог думать.

У котла сорвало клапан. Пар хлынул вдоль пола, и запах корицы усилился. Люди в ближнем секторе вскочили одновременно.

Том крикнул перекрыть подачу. Рабочий не мог добраться до вентиля сквозь облако. Пожарный разбил боковую панель длинным крюком; холодный воздух ворвался внутрь, подхватил фонари, несколько погасло.

На секунду площадь стала темнее. Толпа закричала.

Я потеряла ритм.

Не метафорически – ложка выскользнула из мокрых пальцев и упала за сцену. Четыре удара оборвались. Люди перестали повторять вопросы. Всё, что я построила на собственном голосе, оказалось таким же хрупким, как бокал.

Нив подхватила счёт.

– Раз. Два. Три. Четыре.

Без микрофона её не услышали бы. Восс поднял усиление. Голос Нив прозвучал странно плоско, без театра, и именно поэтому люди повторили. Элиза ударила чашкой по медицинскому столу. Госпожа Фелпс – деревянной ложкой по лотку. Ритм вернулся со всех сторон.

Я подняла ложку. Кульминация не принадлежала мне одной, но решение, которое исправляло мою ошибку, всё равно должна была принять я: перестать требовать, чтобы внимание держалось только на мне.

Я отбивала ритм ладонью по подносу. Не заклинание. Сценический темп: вопрос, пауза, ответ.

– Чего вы не готовы отдать ради этого?

Мэр не хотел бросить город в ночь праздника. Миссис Картер не хотела унизить детей. Студент не хотел сломать шею и наконец попросил лестницу.

Том стоял у выключенного котла. Когда очередь дошла до него, он не произнёс красивой фразы для площади.

– Я хочу встречать Мару после съёмок, – сказал он. – Не готов просить её нарушить контракт.

Я держала микрофон.

– Я хочу, чтобы меня выбирали. Не готова платить за это чужой свободой. И не отдам работу, которую выбрала сама.

На площади стало достаточно тихо, чтобы слышать, как открываются вентиляционные окна.

– Последнее, – сказала я. – Выберите одно безопасное действие на ближайшие десять минут.

Люди садились, пили воду, отдавали ключи, просили привести лестницу, откладывали письма и разговоры до утра. Желания не исчезли. Перестали командовать руками.

Красное платье дрожало на ветру. Свет фонарей лёг на ткань – именно так, как видела Нив.

Она посмотрела на меня с верхней галереи и покачала головой, будто отвечая на вопрос, которого я не задавала. Образ совпал. Смысл – нет. Видение не назначило исход; мы сами принесли платье, открыли окна, построили сцену и дошли до этой секунды десятками решений.

Восс стоял у киноаппарата и смотрел на меня профессионально. Том – лично. Ни один взгляд не решал, кто я.

Киноаппарат был выключен. Восс не снимал чужой кризис ради сильного материала. Я запомнила это раньше, чем его выражение лица.

Волна спадала не сразу. Некоторых пришлось вывести в холодный воздух. Один мужчина продолжал требовать ключи от чужой машины, потому что решил немедленно ехать к брату. Адриан удерживал его разговором, не силой, пока действие не ослабло.

У восточного выхода Лора сидела на земле, прижимая руки к ушам. Её желание петь превратилось в уверенность, что она обязана выйти на сцену сейчас. Учитель музыки сел рядом и не говорил, что она талантлива. Заставлял считать фонари, пока дыхание не замедлилось.

Миссис Лейн пыталась раздать все пирожные бесплатно: ей казалось, так город немедленно полюбит будущую кондитерскую. Госпожа Фелпс закрыла её кассу и записала сумму товара. Утром им предстояло снова решать, друзья ли они или конкурентки. Сейчас одна удерживала другую от красивого разорения.

Картеры сидели втроём. Ключи лежали в металлическом подносе. Сын хотел уехать, отец – продать половину лавки, мать – отдельную комнату. Ни одно желание не стало меньше. Но они договорились не подписывать ничего сорок восемь часов.

Я повторяла вопросы для каждого сектора, пока голос не начал садиться. Чем меньше в нём оставалось бархатной уверенности, тем внимательнее люди слушали: сценическая Мара уступала место женщине, которая устала и всё ещё отвечала.

Мэр сел прямо на край сцены и записал своё желание уйти на обороте программы. Под ним – цену: бросить обязанности в кризис. Следующее безопасное действие: созвать заседание утром.

– Вы могли сказать про розы в кабинете, – заметила я, когда он вернул карандаш.

– Тогда никто бы не воспринял серьёзно.

– Теперь воспримут слишком серьёзно.

Мэр устало усмехнулся.

– Вот она, середина между желанием и решением.

Он спустился к раненому повару и сам вызвал секретаря составлять протокол. Вино не сделало его хорошим руководителем. Пауза вернула возможность им стать.

Том подошёл ко мне, когда микрофон уже выключили.

– Ты в порядке?

– Хочу, чтобы меня выбрали. Не готова отдать голос. Следующее действие – выпить воды.

Он подал чашку и не превратил мои слова в публичное признание любви.

Я выпила. Напиток был отвратительным: соль, полынь, холодный металл. Никакой ведьмовской сладости, никакого сияния. Тело почувствовало край чашки, холод в пальцах, боль в сорванном голосе. Возвращение к себе оказалось набором простых ощущений.

– У тебя кровь, – сказал Том.

На запястье был тонкий порез от бокала. Он достал чистый платок, но не коснулся.

– Можно?

Я кивнула. Том прижал ткань к коже двумя пальцами. Даже после нашего поцелуя согласие не становилось постоянным пропуском. Это должно было казаться неловким. Оказалось нежным.

Через минуту я сама забрала платок и завязала узел.

Над площадью снова заиграла музыка – тихо, без танцев. Фонари горели. Праздник не продолжился как ни в чём не бывало, но и не исчез. Люди сидели группами, разговаривали и ждали, пока желание снова станет только частью решения.

До полуночи мы собирали имена, повреждения и свидетельства. Пятерых отправили в клинику, у двоих были вывихи, у повара – ожог, у студента на конструкции содраны ладони. Никто не погиб. Эта фраза не превращала ночь в победу, но позволяла дышать.

Помощник повара, добавивший бутылки, подошёл ко мне сам. Он был совсем молодой, с мукой на рукаве и пустым выражением лица после паники.

– Я не знал.

– Знаю.

– Это значит, я не виноват?

Я могла подарить ему облегчение. Он смотрел на меня так, как мужчины иногда смотрели перед первым комплиментом: ожидая, что я сделаю реальность удобнее.

– Это значит, вы не хотели вреда. Завтра расскажете инспектору всё по порядку и будете отвечать за то, что не проверили коробку. Не один. Но будете.

Он кивнул. Честность не уничтожила его. Только лишила простого выхода.

Под утро фонари начали гасить. Я стояла на пустой сцене в порванном платье. Восс помогал рабочим сматывать кабель. Элиза считала оставшиеся дозы. Нив сидела на краю крыши, пока пожарный не заставил её спуститься. Том закрывал котлы пломбами.

Никто не смотрел на меня. Я не исчезла.