Текст книги "Иуда (СИ)"

Автор книги: Елена Горелик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Взгляд со стороны.

…Два войска, стронувшись с места, двигались на юго-восток, параллельно друг другу. Обоим армиям на пятки наступал не враг, а сама природа, ведь осень на дворе. Даже тёплая малороссийская осень способна огорчить многотысячные колонны военных с обозами дождём и раскисшей дорогой, а затем внезапным похолоданием.

Впрочем, королю Карлу Шведскому было проще. Его без преувеличения железные каролинеры умели совершать быстрые марши в любую погоду. А утрата обоза Левенгауптом в какой-то степени даже упростила передвижение. Другое дело, что полуголодные люди и лошади сильно сбавили темп. Приходилось время от времени посылать провиантские команды, чтобы те реквизировали продовольствие у местных крестьян. Местные крестьяне, что неудивительно, этому противились – кто как мог – а это означало неизбежные стычки со шведами и, как следствие, печальные последствия для здешних жителей.

Слухи о том, что пришельцы из далёкой Скандинавии режут православное население, распространялись быстрее пожара. И вскоре провиантские команды стали натыкаться на крестьян, вооружённых уже не вилами, а дубинками и кистенями.

…Среди местных жителей волнами ходили разнообразные слухи. Но самым удручающим стала новость о том, что гетман Мазепа прилюдно поклялся в верности московскому царю, а прочие грамоты объявил подложными. Зная этого прощелыгу, Карл готов был поклясться, что к такому шагу его подтолкнуло наличие русского гарнизона в Батурине. На деле же гетман наверняка играет в какую-то свою игру, надеясь при помощи шведских штыков сделаться вассалом далёкой метрополии – чтобы пореже наезжали проверяющие. Карл дал себе зарок, что как раз в Батурин королевские инспекторы станут теперь наезжать вдвое чаще, чем в Бремен. Таких – себе на уме – вассалов, как малороссийский гетман, нужно держать в ежовых рукавицах, чтобы не возомнили о себе слишком много.

Оставалась самая малость – выбить русский гарнизон из Батурина. При наличии основного корпуса численностью более чем в четыре десятка тысяч воинов это представлялось блестящему молодому королю-полководцу несложной задачей.

1

«…А ты разведай, что говорят, и мне отпиши. Стерегтись я повинен, ибо оставленный князем гарнизон всё же сила. Вот ежели б ты пятьдесят тыщ казаков мне привёл, тогда иными словами можно было бы с ними говорить…»

Это не письмо – цидулка, то есть записочка. Верчусь, как уж на горячей сковородке. Меншикову пишу одно, Орлику другое, Станиславу Лещинскому третье, а разлюбезной Мотре и вовсе жалуюсь на засилье разбойников на дорогах. Мол, батьку твоего найти никак не могут, жалко старого друга Василя… Короче, пока она там слёзы проливает, я всячески стараюсь держать её на расстоянии… У Алексашки хватило ума спрятать Кочубея подальше, чтобы он точно не пересекался с Пилипом. А Пилип искренне уверен, что я его заслал в государеву ставку шпионить. Вот он и шпионит. Мне пишет, наверняка и иезуитам пишет. Надеюсь, Меншиков кормит его качественной дезой, чтобы загрузить геополитических противников работой. Ну, да Бог с ними. У меня нарисовалась огромная проблема: марширующее к Батурину шведское воинство. Карл явно опережает Петра, а по численности обе армии сейчас сопоставимы. Шведов ещё не подкосила зима, которая, если мне не изменяет память, в моей истории была на диво суровой. Настолько, что уложила в могилу немало привычных к холодам скандинавов. Их пока только преобиднейшим образом щёлкнули по носу у Раёвки и при Лесной. А неунывающий Карл и вовсе считает это досадной случайностью. Мол, я ещё всем кузькину мать покажу.

Ну, ну. Пётр идёт по его следам. Я тоже не сижу сложа руки: про казаков Орлику не просто так написал. Буду работать по принципу «Тот, кто нам мешает, нам же и поможет». И то же самое относится к королю Швеции. Он ведёт себя как последняя свинья, грех будет этим не воспользоваться. Собственно, я уже занялся рассылкой писем, где живописал зверства шведской солдатни по отношению к православным. Судя по тому, какие ответы начали поступать из городов Малороссии, меня услышали и поняли правильно. Даже Мазепа, и тот поутих, перестал пилить меня насчёт шведов и клятвы.

Сборы – дело хлопотное. Наплевав на хреновое самочувствие, самолично отдаю распоряжения, что и в каком порядке вывозить. Хорошо хоть небесная канцелярия смилостивилась, не посылает дождей, и по твёрдой дороге в сторону Полтавы выезжает обоз за обозом. Часть обывателей уже разъехалась по пригородам, надеясь пересидеть там явление шведов. Наивные люди. Я их, вообще-то, предупредил, ну да ладно, Бог им судья. Остальные ждут: я уже объявил, что припасы, кои не уместятся в гетманские обозы, смогут забрать все желающие, и на то у них будет немного времени.

Город велю поджигать, когда шведская армия покажется на горизонте. Не раньше. И займутся этим мои самые верные сердюки… Думаете, у меня один Дацько в запасе? Я чуть ли не с первого дня шепнул казаку, чтоб он под себя команду подобрал, из числа моей личной гвардии. Там тоже те ещё кадры, ситуация не лучше, чем у Петра Алексеевича со стрельцами до 1692 года. Но я всё ещё тешу себя надеждой, что удастся обойтись без утра стрелецкой казни, потому как будущий условный Хованский – мой человек.

…Обоз за обозом выходили из Батурина, и при каждом команда казаков – для бережения. Я сделал акцент на вывозе боеприпасов, так как помнил, что в Полтаве они к моменту одноимённой баталии попросту закончились. Богатые мещане тоже массово покидали гетманскую столицу, да и некоторые обыватели средней руки тоже не стали ждать возможности затариться дармовым провиантом. Стороннему человеку могло показаться, что весь город решил внезапно съехать на другое место, и это была сущая правда. Я был уверен, что тайные гонцы с новостью об этом к шведам уже выехали. Но добрались ли? Алексашка обещал, что к королю и мышь не проскочит, и здесь я ему верю: в той истории он что-то в этом роде тоже устроил, да так, что Карл и Левенгаупт не знали, кто где находится. Потому об этом я волновался меньше всего. Беспокоило другое, из-за чего я стаканами глушил…нет, не наливочки – лекарские снадобья.

Дмитро Чечель, полковник батуринский. Ставленник Ивана Степановича и большой поклонник шведского короля. Вернувшись из командировки, в которую я его услал ещё летом, он обнаружил в подотчётном городе суету, отсутствие части своих казаков, смену доброй половины личного состава сердюков и Тверской пехотный полк в крепости. Схватившись за голову, Дмитро примчался, естественно, ко мне: ещё бы – все прежние планы идут коту под хвост. Успокоил его как мог, уверил, что планы не меняются, а вот это вот всё исключительно ради конспирации. А едва он показал спину, я вызвал Незаймая и велел прицепить к пану полковнику наружку. Не сомневался, что Чечель оную рано или поздно обнаружит и начнёт свою игру.

Именно этого я и ждал.

2

Гонца поймали солдаты, а не казаки. Набили морду, поскольку оказал сопротивление при задержании, скрутили и предъявили своему полковнику. А тот уже послал мне письмо, где выразил готовность сдать пойманного под мою ответственность. Естественно, я согласился.

И вот этот казак передо мной. «Фонари» под обоими глазами, нос расквашен, глядит волком. Все бумаги, кои были при нём, тоже доставили, и вот я сижу, перечитываю оные.

– Не верю я, Данило, что полковник не велел тебе ещё что-либо на словах присовокупить, не таков Дмитро, – со старческим кряхтением я разместился в кресле поудобнее. – Скажи мне, промеж нами то останется. Скажешь – и иди куда пожелаешь, держать не стану. Даже саблю с пистолями и коня велю тебе вернуть, и виру за ущерб заплачу.

– Полковник велел тебя стеречься, – хмуро ответствовал казак. – Говорил – змей ты хитростный и ядовитый, веры тебе нет.

– А коли побожусь и крест целовать стану – поверишь?

Данило засопел разбитым носом, но смолчал. Потому я достал богатый нательный крест, осенил себя крестным знамением и произнёс:

– Пред Богом обещаюсь, что верну тебе свободу и зброю, коли ты ныне расскажешь всё, что велел тебе полковник шведам на словах передать, – и, поцеловав распятие, снова упрятал его за ворот. – Ну, теперь что скажешь?

– Пан полковник велел передать, что ты царю конечно продался, – вот что значит сила крестоцелования в этой эпохе: сразу раскололся. – Просил челом бить, чтоб скорее король сюда шёл и с тобою разобрался.

– Видать, на моё место Дмитро нацелился… Ну, ну, поглядим, кто кого… Я тебе, Данило, слово крепкое дал и его сдержу. Но и ты поклянись, что тот же час покинешь Батурин и не станешь искать встречи с Чечелем и его присными, и ни письмом, ни на словах ему ничего передавать не будешь.

– Обещаюсь, – в глазах казака промелькнула странная искорка – недоверие пополам с надеждой. – И крест поцелую, коли велишь руки развязать…

Циничный двадцать первый век во мне подсказывал, что зря я его отпускаю. Как у Леонида Соловьева было – «Милосердие и Предосторожность»? То же твердил и Мазепа. И особой набожностью я не страдал никогда. Но с казаком Данилой я был предельно честен: велел вернуть ему оружие и живой транспорт, и ещё кошелёк вручил – «за обиду». Пусть едет на все четыре стороны, лишь бы Чечелю о том ведомо не было. А с Дмитром придётся лично переведаться. Амбиции у него что надо, хвалю: плох тот полковник, который не мечтает стать гетманом. Но лично мне это сейчас ни к чему, да и Мазепе тоже.

Здесь Дацько со своей командой будет очень кстати. Чечель – боевой офицер в полном расцвете сил, а я больной старик. Уж больно силы неравны, даже если вызвать его к себе.

3

– … Оставил он у нас этот полк вместе с полковником – и что мне было делать, когда слухи пошли, а, Дмитро? – зачем применять грубую силу, когда есть красивый, убедительный голос. – Или надо было ждать, когда тот полковник меня за караул, а потом к царю отправил?

– Что ж вы меня не дождались, пане гетман? – хмуро вопрошал Чечель. – Уж я бы объяснил москалю, кто тут полковник.

– Не умеешь ты, Дмитро, ко всякой особе свой подход найти, – я покачал головой. – Гляди: я тому слово сказал, этому, и у меня кругом друзья, все мне доверяют. И царь, и король, и полковник московский. Лучшего из лучших – Пилипа – я в царскую ставку пристроил, самые верные сведения теперь оттуда имею. Один ты недоволен. Тебе что надобно – ныне саблей помахать, либо дело сделать?

– Дело, конечно, важнее, – согласился батуринский полковник.

– А коли так, то верь мне. Я знаю, как лучше то дело исправить, чтобы в должный час всё к нашей пользе обернулось.

Дмитро покосился на присутствовавших здесь Дацька и его ребят. Намёк с моей стороны он понял сразу: мол, умерь пыл и слушай. Но и прежней веры в нём поубавилось. Аргументы мои он принял, но следить теперь за мной будет, как я за ним слежу – в оба глаза.

Боюсь, он слишком прямолинеен и предан шведам, чтобы я мог полагаться на его добровольное молчание…

Чёрт побери, вот это – самое хреновое в моём нынешнем положении. Не ситуация, в которую, как в бутылку, залез Мазепа к моменту моего «подселения», а необходимость обеспечивать молчание иных персон любыми способами. В том числе и радикальными. Я совершенно не кровожаден, и до сих пор как-то удавалось отвертеться от реальных ликвидаций. Но теперь придётся брать грех на душу. Не возьму – Чечель казаков взбунтует, когда поймёт, что я его надул. Скольких жизней это будет стоить?

Дацко получил «немой» условный знак и едва заметно кивнул: всё понял, мол, сделаю. А значит, в ближайшие дни с полковником батуринским Дмитром Чечелем произойдёт какой-нибудь несчастный случай. Незаймая я давно проинструктировал, что такое ликвидация и чем она отличается от банального убийства.

Глава 12

1

Я догадывался, что рано или поздно что-то пойдёт не так. Причём, чем глубже я «увязал» в ситуации и чем ближе маячила развязка, тем выше была вероятность этого «не так». И вот первый тревожный звоночек.

По удручённому виду Дацька я сразу понял: операция «Ликвидация» сорвалась. Дело было лишь за подробностями, и казак как на духу оные поведал – естественно, с глазу на глаз. Да, недооценил я Чечеля. Думал, он попробует собрать на меня компромат и слить оный полковникам, чтобы устроить тут госпереворот, а за это время моя новая опора – Дацько и его группа – подготовят Дмитру небольшой сюрприз. Но тот поступил просто и незатейливо: глубокой ночью с несколькими верными ему казаками выскользнул из города и был таков. Направился он, что меня нисколько не удивило, к шведскому королю – жаловаться. И предлагать свою хорошую кандидатуру на место гетмана вместо плохого меня.

Ситуация – зашибись. Это всё равно, как если бы от Петра сбежал Михайла Голицын, командующий «гвардейской бригадой». Впрочем, под Нарвой что-то подобное и у него было, к шведам перебежал целый гвардейский полковник. Ну, вот и я сподобился «причаститься».

«А я тебе говорил – стерегись, – вылез со своим ценным мнением Иван Степаныч, пока я слушал слегка сбивчивый доклад Незаймая. – Теперь-то швед сюда скорее явится. Успеешь убежать?»

«Должен, – ответил я. – Ты тут такую замечательную команду собрал, что кроме гетмана единое казачье войско и возглавить будет некому».

«Думаешь, Пётр Алексеевич твою пропозицию примет?»

«Не уверен, что у него есть запасные варианты на этот счёт. А пока помолчи, буду думу думать – по поводу Чечеля и прочих».

– Нет здесь твоей вины, Дацько, – сказал я казаку, который завершил свой доклад и ждал реакции, возможно, негативной. – Хитрый чорт, выскочил. И сразу к Карлу на поклон… Теперь понимаешь, отчего я за ним следить велел?

– Понимаю, пане гетман, – вздохнул Незаймай. – А теперь полк батуринский без полковника остался. Поставишь ли ты верного человека из старшины, или сам возглавишь?

– Сам и возглавлю, – казак подал неплохую идею, и я за неё уцепился. По-моему, Дацьку мой ответ понравился. – Не гляди, что гетман стар и недужен, я ещё им всем покажу… Передай хлопцам, чтоб готовили полк к выступлению на Полтаву. Приказы полковникам я заготовил, отправишь, пусть туда же идут. И посыльного к Келину – ему здесь тоже делать нечего.

В самом деле, зачем в такой ситуации ставить «прокладку», если есть возможность самолично возглавить воинское соединение. Тем более, Чечель самых упоротых западников с собой забрал, остались либо верные, либо колеблющиеся. Только бы концы в процессе не отдать, сердечко-то о себе напоминает, несмотря на лекарские снадобья. Немцы всё меня в постель уложить стараются, а я на больничный права не имею.

Эвакуация гетманской столицы из Батурина в Полтаву вступала в завершающую стадию: моя ясновельможность во главе полка будет сопровождать обоз с архивом и казной, а Тверской пехотный и казачий полк Скоропадского пойдут в арьергарде. До шведов, как мне доносили, три дня пешего перехода скорым маршем, но он мог пустить вперёд своих драгун. Так что лучше иметь замыкающими опытных вояк, а не разленившихся на гетманских харчах столичных сердюков. Гвардия гвардии рознь. Вон, у Петра преображенцы и семёновцы – элитный спецназ, а у меня – элитные говнюки, которых влиятельная родня на тёплые места пристроила. Отсюда и настроения в их массах… Ох, чую, начну зверствовать и устраивать им либо боевые крещения, либо чистки…

Но в любом случае вон из Батурина. Будем усиливать собой полтавский гарнизон, нечего давать Карлу лишние шансы, ведь, насколько я знал – от Ивана Степаныча и из донесений – сейчас в Полтаве даже своего полка нет. Устюжский, который должен его оборонять в будущем году, ещё марширует в составе армии Петра, Тверской вообще у меня под боком. Так что у меня выбора нет: нельзя оставить Карлу ни крошки провианта, ни батуринскую крепость, а в случае осады города слишком велик шанс, что он получит и то, и другое. А я – заточку под лопатку.

«Спасибо тебе огромное, Иван Степаныч, за отменную кадровую политику. Прямо какой-то серпентарий».

«Ты бы за иное меня благодарил, Георгий – что по сей день жив ещё. Что б ты без моих советов делал?»

«Копался бы в твоей памяти, как и с самого начала. Мимо, пень старый: в том, что я ещё жив и меня не раскололи, твоей заслуги нет».

Я не удивлялся его попыткам хоть тушкой, хоть чучелом, но получить влияние на меня. В его ситуации действовал бы в том же направлении. Может быть, несколько иначе, но я-то продукт информационного века. А он… Такое ощущение, будто гетману до сих пор приходилось иметь дело исключительно с великовозрастными бесхитростными детьми. Ну, в крайнем случае, с Петром, который не дурак и не простак, но находится далеко и верит на слово. А я ему не верю. Даже когда Мазепа говорит правду, всё равно понимаю, что где-то здесь подвох. Что поделаешь, и с репутацией у него дела обстоят хреново, и личность сама по себе пакостная. Просто в ополяченной старшине выживают либо такие мрази, либо волки вроде Ивана Сирка.

Помню, кстати, памятник этому персонажу в городе Мерефе под Харьковом. И никто не возмущался. А ведь это ровно то же самое, что памятная табличка Маннергейму в Питере: Сирко Харьков осаждал, Мерефу пожёг и пограбил, ну и прочее, что полагалось в те времена. И потерпел от харьковчан самое крупное поражение в своей жизни. Это просто для справки. К слову, Дорошенко, с которым у него были тёрки, годом позднее сложил булаву и выехал в Хлынов – воеводствовать.

А на кого я могу положиться? Скоропадский – никакой. Пойдёт за любым, кто будет силён в данную конкретную минуту. Полуботок чересчур богат, пожалуй, богаче Мазепы, но уж больно норовист. Хотя и верен. Данило Апостол верен лично Ивану Степанычу, то есть мне, и будет держаться любого вектора, который я обозначу – пока за этим вектором сила, конечно же. Кочубей пока в секрете, его Меншиков спрятал до времени, а Искра таким авторитетом не пользуется. То есть выбор не особо приятный. Но есть у меня туз в рукаве, который я пока не доставал.

Если Алексашка исполнил мою просьбу, то сейчас в режиме секретности к Полтаве со всей возможной в эти времена скоростью приближается Семён Палий. Казак из простых, но ещё при жизни ставший легендой. Мазепа его оболгал, а Пётр, поверивший навету, отправил Семёна в Тобольск на поселение. А я письмо Алексашке тогда вручил: дескать, винюсь перед его царским величеством, что сам наветам поверил, а теперь во всём разобрался и слёзно прошу вернуть Палия. Чтоб, типа, самому перед ним извиниться и в чин полковничий возвести. Смотреть на меня после этого знаменитый казак будет косо, но, если повести себя правильно, не будет у нынешнего гетмана полковника вернее и надёжнее.

И тогда ещё поглядим, панове старшина, кто кого. Но сначала – Полтава.

Взгляд со стороны

– Он совершил худшее – предал доверие вашего величества, – явившийся к нему здешний полковник пел как соловей, но король никому из местной верхушки не верил изначально. Здесь явно имел место личный интерес, а решать чьи-то карьерные вопросы за свой счёт Карл Шведский не собирался. – Я здесь, перед вами, и готов вам служить, как и заверял ранее.

– А сколько у вашего превосходительства казаков под началом? – насмешливо поинтересовался швед, окинув взглядом свиту полковника. – Я полагаю, они все здесь, за вашей спиной?

– Мне будет довольно обратиться с воззванием к Сечи, чтобы под знамёна вашего величества встали пятьдесят тысяч отборных воинов! – запальчиво воскликнул полковник.

– Эти речи я уже слышал, – Карл отмахнулся от него, словно от назойливой мухи. – Ваши казаки интересуют меня лишь во вторую очередь. В первую – мне интересен ответ на вопрос, где находятся провиантские магазины.

– Гетман-изменник велел вывозить провиант в Полтаву, ваше величество. Однако ему не под силу вывезти всё из Батурина, и…

– Мне понятен смысл вашей речи, можете не продолжать, – король нетерпеливо прервал его. – Господа, мы немедля выступаем на Батурин.

2

Мы успели в последний момент.

Строго говоря, казаки стали поджигать городские строения и деревянную крепость, когда малоимущие обыватели ещё выносили со складов мешки с зерном и бочонки с вином. Кроме еды, там особо ничего и не оставалось, так как боеприпасы я приказал эвакуировать в первую очередь. Ну, и кормёжки тоже хватило, несколькими обозами вывезли много чего вкусного. А что вывезти не успевали, как и обещали отдали на откуп батуринцам. Те часа за три выволокли на себе едва ли не половину оставшегося. Но приказ есть приказ: едва шведы покажутся на горизонте – поджигать немедля.

Люди с мешками на спинах и в дымящихся свитах ещё выбегали из ворот крепости, когда она уже пылала вовсю. Сказать по правде, я был уверен, что кое-кто не успел выбраться, и оправдывать себя тем, что, мол, их предупреждали, не буду. Виновен. Знал, что иных людей жадность доводит до неоправданного риска. Не стоил лишний мешок крупы человеческой жизни, но уж больно крепок здесь сельский менталитет даже у мещан: за зерно готовы и в огонь сигануть… Я это знал, и всё равно приказал дать горожанам время растащить часть продуктов, сколько успеют.

Кто-то да, сгорел. Но сотни людей получили шанс выжить этой зимой, которая по всем приметам обещала быть суровой. Хотя, это тоже не избавляет меня от греха.

А кто бросит в меня камень? Только я сам. И только потому, что я – человек другой эпохи. Для здешних-то всё норм.

– Едем, пане гетман, – Дацько, приодевшийся и получивший от меня в дар добрую саблю, выглядел теперь справным сердюком, и его парни окружали меня, не позволяя приблизиться никому враждебно настроенному. – Тут скоро будет слишком опасно.

Батурин горел. Горела гетманская столица, а сердце щемило у меня. Я был связан с этой землёй своими предками, кровью, которую они проливали за неё. И я был вынужден, отступая, сжигать город и оставшиеся припасы, чтобы они в канун зимы не достались шведам. На дворе уже ноябрь, и холода вот-вот вынудят захватчиков искать укрытия, тепла и хлеба насущного. Пусть ищут где угодно, хоть в маетках моих заклятых ближников, что не вняли письмам и засели ждать шведов по хатам. Может, к весне, когда голодные скандинавы проявят себя во всей красе, кто-то в разум и придёт. Если будет кому: Карлуша, как я слышал, не особенно церемонился даже со знатью.

Да, я поступил как циничный политик: верные землевладельцы и полковники придут под мою руку, а к сторонникам евроинтеграции явятся голодные шведы и интегрируют их по полной программе. Тем самым увеличивая число моих сторонников и уменьшая базу поддержки Карла. Да ещё холодная зима на носу. Это хорошо, когда противник – натуральный мудак, не понимающий специфики данной местности и населяющего её народа. Плохо, что часть этого самого народа верит здешним евроинтеграторам и тоже попадёт под раздачу. Но, к сожалению, евроиллюзии развеиваются именно так.

А какими словами меня материл Иван Степанович… Я заслушался. Но ругался он не потому, что я оставил часть населения на растерзание шведам, а потому, что я руками Карла собирался уничтожить его собственную опору в малороссийском обществе. Всю ту конструкцию, которую он выстраивал двадцать лет и скрытно готовил к уходу под власть поляков, а с недавних пор и шведов, я развалю всего за одну зиму.

Взгляд со стороны

Значит, Полтава.

Пётр Алексеевич до сих пор не верил, что гетман совершил предательство, в коем тайно покаялся. А Алексашка в том мнении государя только укрепил. Так не предают.

Если верно то, что доносят из разъездов да верные люди из городов малороссийских, гетман намерен уйти под защиту стен Полтавы. Туда уже вывозят из Батурина всё, что могут, и туда же Иван Степанович призвал верных людей собирать свои полки и курени сечевые. Разумно, ведь Батурин ему не удержать, особливо теми силами, какими располагает. А Каролус… На месте короля шведского государь тоже шёл бы к Полтаве. А разведка доносит, будто велел Каролус выступать… на Батурин. Какой в том смысл, ежели гетман после себя там крошки не оставит? Пётр Алексеевич сего манёвра решительно не понимал.

Если только не призвал кто-то иной туда верных Каролусу казаков. Что ж, ежели так, то и государь российский тоже кое-что припас на такой случай.

– Всё, Алексашка, поиграли мы с Филиппом Орликом в загадки, и хватит с него, – сказал Пётр Алексеевич, велев своему ближнику остаться после военного совета на приватную беседу. – Не можно допустить, чтоб он и далее с иезуитами переписывался.

– Начинаем, мин херц? – поинтересовался Меншиков.

– Начинаем, Алексашка. Гонцов разошли. И чтоб земля под ногами у шведа горела.

Из-под Смоленска, где держал ныне Пётр Алексеевич ставку, вскоре поехали по дорогам Малороссии нарочитые глашатаи – верные казаки с царскими грамотами. И писано в тех грамотах было про измену батуринского полковника, коего шведский король против всякого закона объявил гетманом обеих сторон Днепра, и про верность гетмана Мазепы, и про то, что русский царь обещает за каждого пленного шведа по пяти рублей, а за мёртвого по три, и что подати после победы будут снижены в землях гетманщины… И призывал царь православных подданных не оставлять шведам-лютеранам ни зёрнышка, чтобы прокормиться, ни полена, чтобы согреться.

Ну, а о том, чтобы в лесах Северской земли стихийно возникли и начали действовать партизанские отряды, шведы позаботились сами.