Текст книги "Иуда (СИ)"

Автор книги: Елена Горелик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Взгляд со стороны

Всё подтверждалось.

Что именно стряслось, одному Богу ведомо, однако на месте гетмана явственно сидит кто-то иной. Не самозванец, точно: те, кто знал Ивана Степановича ранее, уверяют, что это он, а не другая персона. И всё же… «Словно подменили», – сказал Кочубей, и Пётр Алексеевич вынужден был с ним согласиться.

Ещё можно было поверить, что Мазепа мог испугаться Божьего гнева и отречься от былых интриг в пользу правого дела. Но гетман никогда – никогда! – не признавал своих ошибок, тем более, прилюдно. А тот, кто сейчас действует его именем, мало того, что в грехах своих покаялся, так ещё и иезуитских конфидентов разными способами от себя отдалил. Да и оборона Полтавы за свой кошт…

Это не Мазепа. Но тогда вставал вопрос – кто? Друг или враг? Судя по его действиям, точно не неприятель.

Все вопросы должна решить личная встреча. Однако государь не торопился. Армия маршировала без спешки – дороги развезло. И полки Шереметева должны были подойти со дня на день, а с ними ещё обоз провиантский да пушкарский. У Каролуса, если верить последним донесениям Алексашки, никак не менее пятидесяти тысяч войска, зато провиант на исходе и холода вот-вот вновь нагрянут.

Интересы Отечества важнее собственного любопытства. Оттого и не спешил Пётр Алексеевич, хотя более всего на свете он сейчас желал разрешить загадку с гетманом. Пять дней, от силы – семь.

И сначала надобно генеральную баталию выиграть. Его шесть десятков тысяч войска против пяти десятков тысяч шведов? Научились ли наконец его солдаты воевать как надлежит? Лесная показала, что и шведа могут бить, когда захотят.

1

– Орда, значит… – насупился Семён, когда я зачитал ему донесение нашей полевой разведки. – Тут одним шведам жрать нечего, а ещё татары со своими лошадьми явятся.

– Положим, часть лошадей они на мясо забьют, – сказал Скоропадский, тоже присутствовавший на совете. Как-никак, я его генеральным писарем вместо Орлика назначил. – А далее что? Татары на стену не полезут.

– Орда противу армии государя идёт, – авторитетно заметил Келин. – С татарами я не знался, однако ж они все конные, а значит собираются атаковать Петра Алексеевича на переправах или за ними. И припасы наши их привлекают, без оных им живыми в Крым не вернуться.

– Ясное дело – татары должны будут атаковать государя, не позволяя снять осаду, а сам Карл станет город штурмовать, – сказал я. – Купно они и рассчитывают нас одолеть… Соглядатаи наши пишут, будто орды под двадцать тысяч сабель будет. Ежели не рассыплются по землям гетманским в поисках ясыря, то все они скоро здесь будут.

Ещё я подумал, что, если татарва идёт в таком количестве, значит, у них там, южнее пятидесятой параллели, дождей пока нет. Или достаточно мало, чтобы конная орда могла пройти, не увязнув по уши. Но в паре дневных переходов отсюда они гарантированно попадут в полосу непролазной распутицы, а хилая осенняя «зелёнка» вообще сойдёт на нет. И тогда начнётся гонка: кто подойдёт первым – хан или царь.

– Знает ли государь о подходе орды? – спросил Келин.

– Донесение должны были переслать также и ему, – важно ответствовал Скоропадский.

– А коли что с курьером случилось? Надобно передать ещё.

– Дело говоришь, Алексей Степанович, – кивнул я, подумав о том же. – Лучших казаков пошлю, чтоб предупредить Петра Алексеевича о подходе орды.

На том и порешили. Все разошлись – кроме Келина, который, сославшись на решение некоего приватного дела, остался в комнате.

– Что сказать хотел, Алексей Степанович? – поинтересовался я, всем видом демонстрируя усталость.

– Стало мне ведомо, будто госпожа Кочубей в опасности, – негромко сказал полковник. – Надобна ли помощь моя в сём деле?

– Чем же ты мне помочь сможешь, друже? – горько усмехнулся я. – Я, старый дурень, во всём виновен. Кашу сам заварил, сам и расхлёбывать стану.

– Среди моих солдат есть довольно ловкие, чтоб госпожу Кочубей выкрасть, коли она явится в шведском лагере.

– Спасибо тебе, Алексей Степанович, – я слабо верил в возможности его солдат на поприще тайных военных операций, но шанс в один процент – это всё равно больше нуля. – Поглядим, точно ли она там явится, и ежели да, то что Карл скажет. Положимся на мой язык: постараюсь его заболтать, потяну время. А там, глядишь, и государь с армией подойдёт.

– Как вам будет угодно, гетман, однако ж сделайте милость, держите в уме моё предложение…

Кивнул. А что мне ещё оставалось делать? У него далеко не спецназ, это я знал точно. Ребята стойкие в обороне, дело своё знают, но вот точечными операциями по похищению нужных людей здесь особо не балуются. Не благородно. А значит, придётся мне включить «режим Мазепы» на всю катушку…

Взгляд со стороны

Короля буквально трясло от ярости.

– Вы изволили ослушаться меня! – рявкнул он, словно на провинившегося фельдфебеля.

– Ваше величество изволили высказать неудовольствие по поводу применения столь недостойных методов к знатным персонам, – льстиво улыбаясь и кланяясь, ответил бывший генеральный писарь. – Однако осмелюсь заметить, что если господин гетман и относится к ясновельможным, то означенная дама принадлежит к благородному сословию лишь отчасти, благодаря заслугам своего отца. О природном шляхетстве говорить здесь не приходится.

– Вы лжёте, – заявил король. – Не смейте более показываться мне на глаза!

– Но что делать с дамой и её свитой, ваше величество? – поинтересовался Рёншельт. – Отправить обратно?

– Насколько многочисленна её свита?

– Две служанки, ваше величество.

– Трёх женщин в лагере я как-нибудь переживу… Распорядитесь, чтобы даму устроили в отдельной палатке, со всем приличествующим её званию уважением. Письмо гетману я сам составлю, раз уж выпал такой случай… И чтобы этих двух господ не допускали ко мне – до особого распоряжения! – король не слишком-то вежливо ткнул пальцем в сторону Орлика и Чечеля…

– … Чёрт бы его взял, этого короля вместе с его принципами, – прошипел Пилип, едва солдаты ещё менее учтиво, нежели Карл, выпроводили их за пределы королевской палатки. – Еретик и безумец.

– Говори тише, Пилип, услышат.

– А и услышат – что с того? Всё равно не поймут… Ну, Дмитро, коли король не желает воздействовать на гетмана, нам самим придётся этим заняться. Я ему… Я его!.. Он у меня кровавыми слезами плакать будет! На коленях ползать и молить о смерти! Узнает он, что такое – оскорбить Пилипа Орлика!

2

Шведский барабанщик, оскальзываясь на обледенелой земле, подошёл под стену, простучал шамад и водрузил письмо на шляпу – словом, подал все принятые в этой эпохе сигналы, что принёс послание. Солдата впустили за ворота, даже налили пива, а покуда караульные пытались его разговорить, эпистолу передали нам – командованию крепости.

Тут было над чем подумать: Карл Двенадцатый в самых изысканных выражениях предлагал нам почетную сдачу – то есть выход гарнизона и всех желающих из числа обывателей под развернутыми знаменами, при оружии и под маршевую музыку. Обещал разрешить взять с собой столько продовольствия, сколько солдаты и мирняк смогут унести на себе, а прочее предлагал оставить в городе на складах без порчи. Взамен он брал на себя обязательства беспрепятственно пропустить колонну в любую сторону, в какую нам угодно будет выйти, а также – да, я ждал этого – вернуть мне госпожу Кочубей, которая находится при королевской ставке в качестве почетной гостьи.

Записка от Мотри, кстати, прилагалась – чтобы не было сомнений, что она действительно у него.

Я невольно поёжился, когда господа офицеры устремили на меня взгляды: мол, что скажешь, гетман?

– Как ни горьки сии слова, однако я обязан их произнести, – тут я нисколько не играл – и правда был подавлен. – О сдаче города не может быть и речи. Отдадим шведу Полтаву – война затянется, и одному Богу ведомо, скольких усилий и жизней она будет стоить. Как ни дорога мне Мотря, однако не смогу я вашими головами за её голову заплатить.

– Ежели гетману будет угодно, я и в самом деле мог бы отрядить ловких солдат в вылазку, дабы помогли они госпоже Кочубей обрести волю, – напомнил Келин.

– Погоди с этим, Алексей Степанович, – ответил я. – Сперва отвечу шведу, а там поглядим, каково он мои слова воспримет.

– Снова попытаешься его обмануть? – хмыкнул Семён.

– Раньше выходило, отчего бы теперь не попробовать? Дай мне перо и бумагу, Дацько, нынче же и ответ составлю…

«…Спешу уведомить Ваше Величество, что стены Полтавские довольно крепки, гарнизон силён и решимости полон, а провианта тако же вдосталь, чтоб мы могли в городе полный год обретаться, покуда Ваше Величество изволит нам осаду чинить. Почтём за честь с Вашим Величеством сразиться, и пусть судьба наша будет в руке Божией. Что же до госпожи Кочубей, то ежели она ваша гостья, пусть идёт куда пожелает. А ежели не отпустит её Ваше Величество, то не гостья она, а пленница, и сие есть урон для чести Вашего Величества, коего допустить никак не можно…»

Было у меня подозрение, что насчёт урона для чести Карл и сам всё прекрасно понимал. Оставалось узнать, насколько ему понравилась инициатива Орлика, и не был ли швед сам инициатором киднеппинга. Если да, то это очень плохо. А если нет, то есть шанс ещё немного потянуть время, сыграв на упомянутом уроне для чести. Примерно эти же соображения я высокому собранию и озвучил.

– Как бы не озлился Каролус… – с сомнением протянул Келин.

– А и озлится, не станет же он женщине голову с плеч снимать, – вздохнул я, чувствуя слабое, но нехорошее покалывание под лопаткой. – Я тогда гроша ломаного не дам за послушание его солдат. Ибо ежели король воровские дела творит, то войско за ним повторять начнёт. И что тогда с оным станется, Бог весть… Слыхал я, как после афронта под Лесной шведские солдаты презрели приказы командиров, забрались в обоз, выбили днища у бочек с хлебным вином и напились. Едва их в повиновение удалось ввести. А то ли ещё будет – когда с голоду животы к спине липнут… Согласны ли с письмом, господа мои? Коли согласны, то запечатаю и гонцу отдать велю.

Скоропадский предлагал значительно смягчить тон, но его никто не поддержал: это осада, а не дипломатическая переписка, куртуазии должно быть в меру. В итоге шведский барабанщик, слегка перебравший с пивом и оттого весёлый, отправился обратно, неся в кармане наш ответ. А я подозвал верного Дацька.

– Что он хоть наплёл нашим караульным? – спросил я.

– Сказали, будто швед бахвалился, что они нас с одного штурма возьмут, – хмыкнул казак.

– Они всегда бахвалятся. А что ещё сказывал?

– Более ничего не говорил.

– Значит, велено ему было рот на замке держать, иначе б проговорился… Ладно, Дацько, скажи хлопцам, чтоб глядели в оба, покуда господа полковники к отражению штурма готовятся. Орда придёт, шведы конины наедятся и полезут. А тут и людишки Пилиповы, коих я проглядел, голову и поднимут…

Ещё меня не оставляло ощущение, что где-то мы в своих расчётах крепко промахнулись. Что-то было не так, неправильно. Но что? Этого не знал ни я, ни бестелесный глас Ивана Степаныча.

Надо было, как говорили у меня на работе, «с этой мыслью переспать». А там, глядишь, и озарение придёт. Лишь бы это случилось не слишком поздно.

Глава 18

1

Приближение чего-то крайне хренового мы с Иваном Степановичем почуяли одновременно. Это, кстати, тоже нехороший знак: не хватало ещё сродниться со старым мерзавцем, а там и до сопереживания недалеко.

С «крайне хреновым» в последнее время, казалось бы, всё ясно: вот Полтава, вот шведы, вот зима. И ещё новости о подходе орды, которая то ли придёт, то ли, добравшись до полосы распутицы и не имея железных гарантий добычи, развернётся обратно в тёплый Крым. Хотя, в случае с ними лучше рассчитывать на плохой вариант. Пётр то ли идёт на помощь, то ли не торопится, ждёт подхода подкреплений… Эпоха информационной недостаточности, когда о многом приходится догадываться, раз за разом ошибаясь. И вот это ощущение сделанной ошибки – да, оно неприятно царапало душу.

Где же я прошиб с прогнозами и предположениями?

«Не надобно беседы с незнакомцами в дороге заводить, – ехидно сказал мне Иван Степаныч. – Тогда и душу ничего царапать не будет».

«Сам того же принципа придерживаешься?» – мысленно хмыкнул я, пока мы уже в который раз обходили стены и караулы у ворот.

«Придерживался б, коли мог… Ну, будет, Георгий. Давай думать, что ты упустить мог».

Я и так был вынужден признать его правоту: Орлика надо было валить, а не гнать. А теперь поздно локти кусать, нужно искать выход из сложившейся ситуации. И для начала следовало дождаться ответа от Карла.

Я не сомневался в том, что оный воспоследует.

Взгляд со стороны.

Искушение отдать приказ повесить этих двоих было слишком сильным, чтобы долго ему сопротивляться. Но и просто казнить их – значит, рассориться с этими чёртовыми иезуитами. А они – идеальные соглядатаи и добытчики полезнейших сведений.

– Арестуйте этих двоих, Андерс, и заключите под стражу, – тон короля был на удивление ровным, словно гладь озера в безветренный день. На самом деле он боялся сорваться в яростный крик, и в окружении это понимали, потому возражать или задавать вопросы не посмел никто.

Само по себе убийство уже могло вызвать нешуточный гнев его величества. Впрочем, когда речь заходила не о шведах, он быстро остывал. Но ослушание, да ещё второе кряду? Такое прощать было нельзя. Собственно, и в первый раз следовало примерно наказать этих…господ, но король счёл, что лишение права общения с коронованной особой уже само по себе наказание. Увы, как же он ошибался.

И что теперь делать? Заложницы больше нет, эти двое её просто задушили. Объявить всё несчастным случаем либо происками врагов, а затем долго извиняться перед гетманом и выдать ему виновных? Слишком много чести. Нет, раз уж так вышло, то нужно пользоваться ситуацией с наибольшей для себя выгодой.

Эти двое от кары не уйдут, или Карл Шведский съест собственную шляпу. Однако даже из неудач следует извлекать пользу.

2

Я не верил собственным глазам.

Я промигался, протёр гляделки – мало ли, может, старческое тело подводит – но от этого картина не изменилась.

Шведы ещё до рассвета установили…виселицу. А на ней в петле висела женщина в богатом платье. Я не видел её лица, но память Мазепы однозначно идентифицировала её как Мотрю Кочубей.

Не такого ответа я ждал от Карла. Но ведь это невероятная глупость – убить единственного заложника, ради которого я теоретически мог пойти на торг и сдачу города. Карл кто угодно, но не идиот. А значит… значит, это не он?

Я долго всматривался в окуляр плохонькой подзорной трубы, стараясь высмотреть своих беглых полковников рядом с королём Швеции, но все мои старания были напрасны. Ни Орлика, ни Чечеля, ни казаков, которые смылись к шведам вместе с ними, не видно.

Умом я понимал, что Карлуша, причастен он к казни Мотри или нет, сделал самому себе знатную гадость. А сердце дало сбой. Кто бы ни убил эту женщину, виновен прежде всего я. Иван Степаныч, что показательно, молчал. Не иначе думал о том же.

– Не ожидал я такого от Каролуса, – обескураженно проговорил Келин.

Я заметил, что в какой-то момент – очевидно, когда он сам разглядел тело на виселице – полковник начал неотрывно следить за мной. За мимикой и жестами – совершенно точно. При этом его собственное лицо выражало смесь сочувствия и…лёгкой доли недоверия.

– Сам не ждал, – севшим голосом прохрипел я. – Барабанщика коли пришлют – пусть ему на словах передадут: я с разбойниками переговоров не веду. Передадут пусть дословно.

– И ничего более?

– Ничего, – я удостоил Келина мрачным взглядом. – Прошу собрать военный совет.

И без того было ясно, что если Карл пошёл, как говорится, ва-банк, то следующим его шагом будет первый штурм. По всем правилам военного искусства этого времени он просто обязан начать его с артподготовки в надежде пробить брешь в стенах крепости. А то и мину заложить, но по этой части уже бомбардиры противодействуют, не прозевают подкоп. Впрочем, как я точно знал из донесений наших военных разведчиков, с порохом у шведов не очень, потому массированных артобстрелов не предвидится. А вот мину могут попробовать заложить, это единственный шанс Карла разом решить проблему осады Полтавы.

Сукин сын. Просто сукин сын… И я тоже хорош. Не пошевелил вовремя мозгами – погибла женщина. Любил ли её Иван Степаныч? Не знаю, в его амурные дела я старался не лезть, не до того было. А она его точно любила.

Не было бы столько проблем, требующих немедленного решения – точно бы надрался. Как следует, до хмельной слезы и морды в салате.

Малодушный щенок ты, Георгий.

Это не Мазепа проснулся, это моя личная совесть решила голос подать. И что тут скажешь? Права она, сволочь такая.

«Что ты делать намерен?» – лёгок на помине: Иван Степаныч изволил напомнить о себе.

«А что тут можно ещё делать? Только одно: драться».

«И швед тако же помыслил, готов об заклад биться… Ты его разбойником назвал, он того в жизни не простит».

«Пусть не ведёт себя как отморозок, – озлился я. – Тогда и обижаться будет не на что».

«Ага, зацепил я тебя, – ехидный смешок Мазепы. – Тебе нынче полезно будет. Имей злость, однако головы не теряй. Не то её нам с тобою прострелят к чертям собачьим».

Я понимал его кровную заинтересованность: помру – помрёт и он. Инстинкт самосохранения, знаете ли. Но думать предпочитал всё же своей головой. Я ему просто не доверял, уж слишком крепко в нём сидит стремление нагадить ближнему.

«Вижу, ты не очень опечален, – мысленно бросил я. – Погибла женщина, которая любила тебя, а ты тут хихикаешь».

«Поживи с моё, и сам таким же киником станешь», – последовал ответ.

«Глядя на тебя, я вижу пример, как не надо делать. Спасибо и за такой урок, тоже полезно…»

– Худо тебе, пане гетман?

Я не сразу сообразил, что ко мне обратились въяве – Незаймай. Менее всего я ждал сочувствия, однако парень явно переживал за меня.

– Худо, Дацько, – негромко ответил ему я, причём это была чистая правда. – Сделанного не воротишь, мёртвых не воскресишь. Остаётся только месть.

– Я рядом с тобою буду, пане гетман, коли ты не против сего, – сказал молодой казак.

– Спасибо, сынку…

Зеркала здесь не было, на свою рожу я мог поглядеть только в бочке с водой, да и та замёрзла. Но я не сомневался, что выражение лица у меня вполне соответствует ситуации. Иначе с чего бы приходилось то и дело ловить на себе сочувствующие взгляды казаков и солдат. И только по пути в магистрат, где назначенный мною полтавским полковником Семён Гурко, он же Палий, устроил ставку, я наконец заметил, что левая ладонь намертво, до белизны, сжата на рукояти сабли, болтавшейся на портупее.

Злость без потери головы, говорите? Что ж, неплохой рецепт.

Взгляд со стороны.

– … Что ж, коли так, то нам выступить следует всею силою. Медлить более невозможно.

– Я передам приказ твоего величества…

– Нет, Алексашка, совет созывай. Лично приказ отдам.

Предосторожность не лишняя: склочный норов Меншикова уже стоял иным генералам поперёк горла. С тем же Огилви он без конца грызся, с Борисом Петровичем Шереметевым собачится… Пусть лучше господа генералы выслушают повеление государево от самого государя. Не тот случай, чтобы личная вражда между Алексашкой и иными персонами делу повредила.

3

Ближе к вечеру пошел снег. Еще засветло от шведов явился переговорщик с барабаном и сигнальной трубой. На шляпе у него снова было письмо, однако сейчас на свёрнутую бумагу с печатью из цветного воска грустно ложились мягкие снежинки: никто не собирался её читать. Шведский барабанщик, получив резкий ответ, сообразил, что на сей раз пивом не угостят, развернулся и ушёл.

А обстрел стен начался после захода солнца: шведам было совершенно всё равно, в какое время года и суток воевать. Тем они и сильны. Пётр под Нарвой в этом убедился, надолго запомнил.

В смысле количества пушек у нас с Карлушей был паритет: к двадцати шести орудиям полтавского гарнизона я привёз из Батурина ещё восемь – остальные, тяжеленные осадные, пришлось там заклепать и бросить, они бы нам поход затормозили. Итого тридцать четыре пушки и пара древних «тюфяков», полезных только во время штурмов. И у шведов примерно то же количество пушек было мало-мальски пригодно для ведения осадной стрельбы. Из всего этого числа только четыре штуки представляли реальную опасность для стен, остальными шведы обстреливали куртину с батареями, стараясь вывести полтавские орудия из строя.

Наши пушкари в долгу не оставались. К утру счёт был «два – один» в их пользу: ночью шведам удалось «положить» ядро рядом с одной из пушек крепости, отчего там взорвался боезапас и перебило половину расчёта, зато наши аналогичным образом вывели из строя сразу две батареи противника. Рассеивание боеприпасов, конечно, при таких пушках чудовищное, но артиллеристы с обеих сторон опытные, характер своих «подопечных» знают и при большом желании могут даже попадать куда целились. Но гром выстрелов почти не утихал. Свежие орудийные расчёты сменяли уставших коллег, пушки между выстрелами поливали водой, смешанной с уксусом, чтобы скорее остывали – хотя при нынешней минусовой температуре это следовало делать куда реже, чем летом. И лишь на второй день канонада начала понемногу стихать.

У обеих сторон была напряжёнка с пушечным порохом и боеприпасами. Доходило до того, что шведы подбирали наши ядра, прилетевшие к ним, и заряжали ими свои пушки. С нашей стороны поступали совершенно аналогично – если, конечно, «чугуний» перелетал через стену и падал где-то в городе. Какая-никакая, а экономия.

Я был уверен, что Карл постарается поторопить штурм, не станет ждать, пока батарея из четырёх тяжёлых орудий проломит стену. Они, конечно, очень старались, но брёвна лучше «держат удар», чем каменная стена, даже с земляной насыпью. За примером далеко ходить не надо: в Нотебурге хорошая каменная кладка не выдержала стрельбы и осыпалась. Притом, ещё неясно, чьей именно стрельбы она не выдержала – прилетавших русских ядер или сотрясений от шведских выстрелов. Толстые брёвнышки, из которых состояла стена полтавской крепости, оказались достаточно прочными, чтобы шведские артиллеристы, похожие в своих серых кафтанах на огромных мышей, не добились успеха. Нам могла грозить другая опасность.

Во-первых – подкоп и пороховая мина. Над этим работают, будем надеяться – упредят. Во-вторых, агентура противника в городе, способная открыть ворота. И над этим тоже работают. Но главной опасностью оставался огонь. Нам не хватало только хорошенько погореть. Потому я строжайше запретил курение на стенах и рядом с ними, там и без любителей табака огня хватает. То же самое – относительно складов и деревянных домов. Пожалуй, ради противопожарной безопасности я здесь первым в мире ввёл специальные помещения для желавших подымить – в каменных зданиях. Там можно было курить сколько угодно, если, конечно, для этого оставалось время. И, что меня нисколько не удивило, такие комнаты очень быстро прозвали… правильно – курилками.

Ограничение на потребление спиртного, часть которого передали в лазареты для стерилизации инструментов, запас перевязочного материала и лекарских снадобий, запас воды, женщины у печей и котлов, готовящие горячую пищу, пожарные команды – дежурные и сменные – постоянная ротация часовых, чтобы одни и те же люди не караулили всё время у одних и тех же объектов… Иной раз на меня смотрели с изумлением, но слушались: я был «капитаном корабля», попавшего в изрядный шторм, а значит, здесь работало то же правило – полное подчинение. Я никому не позволял оставаться без дела, запряг всех, кого мог. Подобное умеренное напряжение не оставляет места унынию… Иными словами, я делал всё возможное, чтобы город выстоял в изменившихся условиях.

Как выстоял и в той истории, при худших раскладах.

Люди всё видели и понимали, потому были спокойны. Они справятся, я в это верил.

Мы – справимся.