Текст книги "Опасный мужчина (СИ)"
Автор книги: Елена Валерьева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 22. Тележка, яблоки и ревность
Лада.
Если бы мне кто-нибудь сказал, что один из самых сексуальных моментов в отношениях – это выбирать с мужчиной продукты в супермаркете, я бы, наверное, вежливо усмехнулась и предложила этому человеку срочно отдохнуть. Но, как показала практика, ничего в жизни нельзя недооценивать. Особенно мужчину, который умеет держать тележку одной рукой, второй засовывать тебе в карман пальто шоколадку «на потом» и при этом спорить о помидорах так, будто решается судьба континента.
– Эти нормальные, – сказала я, беря с полки упаковку черри.
– Они водянистые.
– Ты что, их рентгеном просветил?
– Я вижу.
– Ты слишком много всего видишь.
– Это ты уже говорила.
– И буду повторять, пока не начнёшь сомневаться.
Роман усмехнулся и забрал у меня упаковку.
– Возьмём другие.
– Господи, какой ты сложный в быту.
– Это называется внимательность к качеству.
– Это называется тирания в отделе овощей.
Он положил мне ладонь на поясницу и направил тележку дальше.
– Не драматизируй. Мы ещё не дошли до сыра.
– Ты собираешься и там командовать?
– А ты – спорить?
– Конечно.
– Тогда мы идеальная пара для магазина.
Вот так он и делал. Брал самую обычную бытовую вещь – тележку, пакет молока, спор о йогуртах – и превращал её во что-то опасно похожее на совместную жизнь. И я ловила себя на том, что мне это нравится больше, чем должно.
Мы шли вдоль длинных рядов, выбирая еду для ужина. Он уверенно брал мясо, рыбу, кофе. Я кидала в тележку авокадо, зелень, пасту и что-то сладкое на случай, если вечером мне захочется уткнуться в плед и в сахар. В какой-то момент мы одновременно потянулись за бутылкой оливкового масла, наши руки столкнулись, и я почему-то дёрнулась так, будто он коснулся чего-то гораздо более интимного.
– Всё ещё реагируешь, – спокойно отметил Роман.
– Не комментируй.
– Почему?
– Потому что это унизительно.
– Для кого?
– Для меня.
– А для меня – приятно.
Чудовище.
Я специально отвернулась к полке с макаронами, делая вид, что крайне занята сравнением составов.
– Лада.
– Что?
– Возьми те, которые любишь.
– Я и так беру.
– Нет. Ты сейчас берёшь рационально. А я хочу те, от которых тебе вкусно.
Проклятье.
Он и здесь меня раскусил.
– Иногда мне кажется, что ты пришёл в мою жизнь не как мужчина, а как очень опасный психолог без лицензии.
– Зато с машиной.
– Вот это и пугает.
Мы завернули в отдел фруктов, и там случилось то, что неизбежно должно было случиться рано или поздно: к Роману подошли.
– Роман Андреевич? Добрый день!
Девушка лет двадцати пяти, холёная, с блондом идеального салонного оттенка и спортивной фигурой женщины, которая явно привыкла контролировать и себя, и впечатление о себе. Она держала в руках корзину с дорогими сырами и смотрела на него слишком узнающе.
Я почти физически почувствовала, как во мне поднимается раздражение.
Роман обернулся.
– Добрый.
– Надо же, какая встреча. – Она улыбнулась, затем перевела взгляд на меня. – Не знала, что вы… заняты.
Я бы предпочла, чтобы женщины перестали в присутствии мужчин использовать этот слащавый тон, которым как будто поздравляют друг друга с собственными догадками.
– Уже знаешь, – спокойно сказал Роман.
Вот за что я его иногда готова была целовать прямо среди яблок.
– Понятно, – протянула она, но уходить не спешила. – Мы, кстати, получили правки по эскизам. Я вам отправляла вечером, но вы, вероятно, были заняты.
О. Вот это уже было тонко.
Я медленно повернула к нему голову.
Роман же остался совершенно невозмутим.
– Вероятно.
– Если хотите, можем обсудить в понедельник?
– В рабочее время.
– Конечно.
Её взгляд снова скользнул по мне. Не откровенно враждебный. Хуже. Оценивающий.
– Приятно познакомиться, – сказала она наконец.
– Взаимно, – ответила я. И если бы вежливость можно было замораживать, на ней уже лежал бы иней.
Когда она ушла, я молча взяла сетку с апельсинами и бросила в тележку чуть резче, чем требовалось.
– Только не начинай, – сказал Роман.
– Я ещё ничего не сказала.
– Именно поэтому и говорю заранее.
– Очень предусмотрительно.
– Лада.
– Что, Роман?
Он развернул тележку так, что мы оказались лицом друг к другу, застряв посреди фруктового отдела как два человека, которым явно не место среди мирных покупателей яблок.
– Не делай из этого то, чего нет.
– Я не делаю.
– Ложь.
Я прищурилась.
– Ты работаешь с женщинами, которые смотрят на тебя так, будто ты лично придумал комфорт и дорогой паркет. И хочешь, чтобы я вела себя как спокойный буддист?
– Хочу, чтобы ты не злилась заранее.
– А если мне нравится злиться?
Угол его рта дрогнул.
– Не вру, тебе идёт ревность.
– Я не ревную.
– Конечно.
– Не смотри на меня так.
– Как?
– Будто собираешься поцеловать прямо здесь.
Он чуть наклонился ближе.
– А если собираюсь?
– Тогда я… – запнулась. Потому что вариантов было два: либо устроить сцену, либо растечься у него под руками. И оба меня не устраивали.
– Вот именно, – тихо сказал он и выпрямился. – Идём. Нам ещё хлеб нужен.
– Ненавижу тебя, – пробормотала я, хватаясь за тележку.
– Нет.
– Почему?
– Потому что если бы ненавидела, не шипела бы так тихо.
Я резко выдохнула.
– Иногда мне кажется, что тебя надо запретить в гражданском обороте.
– И всё равно ты идёшь со мной за хлебом.
Это был отвратительно точный аргумент.
У кассы я всё ещё слегка кипела. Ровно до тех пор, пока Роман не начал выкладывать продукты на ленту. Он делал это как-то по-мужски основательно: тяжёлое вниз, хрупкое отдельно, холодное к холодному, молочное к молочному. Смешно, но это выглядело так… по-домашнему. И именно это окончательно разрушило мою попытку держать обиду дольше положенного.
– Ты специально всё время превращаешь обычные вещи в невыносимо интимные? – спросила я вполголоса.
Он повернул голову.
– Это, например, как?
– Например, как сейчас.
– Я просто раскладываю продукты.
– Вот именно. Просто раскладываешь продукты так, будто мы уже десять лет женаты.
Он задержал на мне взгляд.
– Не десять. Но направление верное.
Я чуть не уронила авокадо.
– Ты невозможный.
– Уже привычный, – напомнил он.
Чёрт бы его побрал.
–
Глава 23. Кухня, нож и плохие идеи
Лада.
Супермаркет был тактической ошибкой. Точнее, не он сам, а всё, что последовало после. Потому что вернуться с мужчиной домой, разложить продукты, стоять рядом на кухне, спорить о ножах, хлебе и температуре духовки – это уже не просто свидание. Это репетиция совместной жизни. А репетиции такого рода действуют на меня сильнее, чем ресторанные ужины и красивые слова.
– Отойди, – сказал Роман, забирая у меня нож.
– Почему?
– Потому что ты режешь авокадо так, будто мстишь ему за чужие грехи.
– Я просто тороплюсь.
– Не надо торопиться с острыми предметами.
– Не учи меня жить.
– Я пока учу тебя не отрезать палец.
Он стоял слишком близко. В моём кухонном пространстве, у моей столешницы, в рубашке с закатанными рукавами, и всё это выглядело до обидного органично. Неправильно органично.
Я отошла к плите.
– Ладно, шеф. Тогда я займусь соусом.
– Только не сожги его.
– Ты очень рискуешь, разговаривая так с женщиной, которая сейчас кормит тебя ужином.
– Ужин пока кормит нас обоих. А вот то, что будет после, зависит от твоего поведения.
Я повернулась к нему.
– Это сейчас была угроза?
Он даже не поднял глаз от доски, на которой нарезал зелень.
– Это была мотивация.
– Ты ужасен.
– А ты всё ещё здесь.
Ужин мы готовили вместе, но это слово «вместе» звучит слишком невинно для того, что происходило. В какой-то момент я мешала соус, а он подошёл со спины, чтобы дотянуться до полки выше моей головы. Ладонью опёрся о столешницу рядом, грудью едва коснулся моей спины, и всё – привет, здравый смысл, было приятно знать тебя.
– Ты специально, – сказала я, не оборачиваясь.
– Что именно?
– Подходишь так близко.
– Я на своей кухне.
– Это моя кухня.
– Уже спорно.
Я резко развернулась и уткнулась носом почти в его шею. От него пахло чистой кожей, чем-то древесным и чуть-чуть перцем. У мужчин вообще не должно быть права так пахнуть на чужой территории.
– Не смей, – сказала я тихо.
– Что именно?
– Так смотреть.
– Как?
– Будто вот-вот съешь меня раньше ужина.
Его взгляд опустился на мои губы.
– А если это плохая идея, которую я всё равно рассматриваю?
– Тогда имей в виду: соус убежит.
– К чёрту соус.
Вот так и заканчиваются попытки прилично провести вечер на кухне.
Он притянул меня к себе за талию, и я почти сразу почувствовала, насколько это было плохой идеей. Потому что за последние дни в нас накопилось слишком много всего – ревность, напряжение, недосказанность, нежность, привычка к телу, тяга. И стоило только ему поцеловать меня по-настоящему, как всё это разом хлынуло наружу.
Я сама вцепилась пальцами в его плечи. Сама подалась ближе. Сама первая тихо застонала, когда его ладонь скользнула мне на поясницу.
– Лада.
– Не разговаривай.
– Я хотел предупредить.
– О чём?
– Соус всё-таки убежал.
Мы оторвались друг от друга и одновременно повернули головы к плите.
– Чёрт! – выдохнула я, бросаясь к кастрюле.
Роман, к моему удивлению, не рассмеялся. Просто выключил конфорку, отодвинул меня в сторону и взялся за дело так спокойно, будто ещё секунду назад не собирался устроить мне внезапную телесную катастрофу между оливковым маслом и базиликом.
– Всё, – сказал он через минуту. – Жить будет.
– Соус или вечер?
– Если будешь себя хорошо вести – оба.
Я стукнула его полотенцем по плечу.
– Самодовольный.
– Возбуждённый.
– Не надо было уточнять.
– А тебе и так было видно.
Вот ненавижу его за это. За то, как он умеет вслух называть то, о чём нормальные люди хотя бы делают вид, что не замечают.
Мы всё-таки доели ужин. Почти спокойно. Но напряжение никуда не делось – наоборот, осело глубже, под кожу. Я чувствовала его в каждом случайном касании, в каждом взгляде через стол, в том, как он медленно пил вино, не отрывая от меня глаз, когда я рассказывала очередную рабочую историю.
– Почему ты так смотришь? – не выдержала я.
– Хочу запомнить.
– Что именно?
– Тебя в своей квартире. На своей кухне. С моим ножом в руках и соусом на запястье.
Я опустила взгляд. На внутренней стороне запястья действительно осталась маленькая рыжеватая полоска. Роман поднялся, обошёл стол и, не спрашивая, взял меня за руку.
– Стой смирно.
– Это ещё зачем?
– У тебя соус.
– И?
Он наклонился и медленно слизнул его с кожи.
Я перестала дышать.
Просто мгновенно.
Не от пошлости – в этом как раз ничего пошлого не было.
От интимности.
От того, как неторопливо, спокойно и уверенно он это сделал, будто имел право на любую мою мелочь, если она попала в поле его внимания.
– Роман, – выдохнула я.
– Что?
– Иногда мне кажется, что ты издеваешься.
Он выпрямился, глядя на меня сверху вниз.
– Нет.
– Тогда почему ты делаешь такие вещи?
– Потому что хочу.
Честно.
Опять.
И опять в точку.
После ужина я думала, что мы, может быть, хотя бы попытаемся посмотреть фильм. Или поговорить. Или сделать вид, будто взрослые люди умеют останавливаться после кухонного поцелуя. Но Роман, очевидно, не принадлежал к тем, кто любит искусственные паузы.
Он просто подошёл, когда я ставила чашки в мойку, развернул меня к себе и сказал:
– Идём.
– Куда?
– Ко мне.
– Это что за приказной тон?
– Это не приказ. Это констатация.
– А если я не хочу?
– Хочешь.
Я смотрела на него и ненавидела то, что он опять был прав.
– Ты ужасный мужчина, Ветров.
– Но любимый.
Я открыла рот, чтобы возразить, – и не смогла.
Потому что «любимый» прозвучало не как игра. Не как красивая случайность. А как уже внутренне решённый факт.
И, кажется, именно это напугало меня сильнее всего.
–
Глава 24. Без страховки
Лада.
Первое «любимый» нельзя произносить вот так. Не между чашками в мойке и недоеденным салатом. Не после соуса на запястье. Не таким голосом, будто слово уже давно лежало у него на языке и просто дождалось удобного момента.
Я замерла.
Он тоже.
На долю секунды в кухне стало слишком тихо. Даже холодильник будто перестал гудеть.
– Что ты сказал? – спросила я тихо.
Роман смотрел мне в лицо без малейшей попытки уйти в шутку.
– Ты слышала.
– Это была оговорка?
– Нет.
У меня внутри будто кто-то резко дёрнул за невидимую нить. Не больно. Но сильно. Как от слова, которое приходит раньше, чем ты готова его принять.
– Ты не можешь так говорить.
– Почему?
– Потому что… – я осеклась. Потому что потому. Потому что рано. Потому что страшно. Потому что я ещё не успела привыкнуть к масштабу того, что между нами уже происходит, а он опять делает шаг вперёд без страховки.
– Потому что это слишком? – спокойно подсказал он.
– Да.
– Для кого?
– Для меня.
Он кивнул так, будто ожидал именно этого ответа.
– Хорошо. Тогда не буду говорить, пока ты не захочешь услышать.
Это было бы почти облегчением, если бы не одно «но».
– Но подумал ты это уже давно, – сказала я.
– Да.
Чёрт бы тебя побрал, Ветров.
Я отвернулась к мойке, упираясь ладонями в столешницу. Нужно было срочно вернуть себе контроль. Хоть какой-то. Иначе я просто растаю от его этой прямоты, как идиотка.
– Я не умею так быстро, – выговорила я.
– Я знаю.
– Не перебивай.
– Не перебиваю.
– У меня всё внутри только-только успело понять, что ты вообще есть. Что ты настоящий. Что ты не эпизод. И вот это уже сложно. А когда ты ещё и… – я резко выдохнула, – называешь меня любимой, у меня ощущение, будто ты всё время живёшь на две стадии впереди.
Он подошёл ближе. Я чувствовала его тепло спиной.
– Нет. Я просто не хочу врать там, где мне уже всё ясно.
– А мне не ясно!
– Значит, я подожду.
– Ты не умеешь ждать.
– С тобой учусь.
Я закрыла глаза.
Боже.
Вот как с ним вообще можно было оставаться разумной?
Он не давил. Не требовал немедленного ответа. Не добивал признанием. Просто стоял за моей спиной, живой, большой, слишком тёплый и слишком настоящий.
– Посмотри на меня, – сказал он тихо.
Я повернулась.
И снова попалась.
На этот взгляд, от которого всё во мне ослабевало. Не потому что в нём была грубая мужская власть. А потому что в нём было слишком много собранной нежности. Вещь куда опаснее.
– Я не прошу тебя сказать то же самое, – произнёс Роман. – Не сейчас. И, возможно, не скоро. Я просто хочу, чтобы ты знала: у меня внутри уже именно так.
Господи.
– Ты должен был родиться менее убедительным.
– Не получилось.
– Это ужасно несправедливо.
– Согласен.
Я усмехнулась против воли.
– Вот когда ты со мной соглашаешься, мне становится ещё хуже.
– Тогда, может, хватит разговаривать?
– И что ты предлагаешь?
Он шагнул ближе.
– Поднимемся наверх.
Слишком спокойно. Слишком просто. Как будто не секунду назад произнёс слово, от которого у меня до сих пор дрожали пальцы.
– Ты специально всё совмещаешь? – спросила я. – Большие признания и секс как средство дезориентации?
Угол его рта дёрнулся.
– Нет. Просто рядом с тобой у меня всё в одном направлении.
– Это ужасная формулировка.
– Но точная.
Я ещё могла сказать «нет». Правда могла. Он оставил мне это пространство. Но сама уже знала: не скажу. Потому что между нами накопилось что-то большее, чем физическое влечение. И именно это делало всё острее.
Он взял меня за руку и повёл наверх.
Не торопясь.
Не как победитель.
А как мужчина, который не сомневается в том, что женщина идёт с ним не из слабости, а по собственной воле.
И, возможно, именно это возбудило меня сильнее всего.
Спальня встретила нас полумраком. За окном шёл мелкий дождь, по стеклу текли дорожки воды, в комнате было тепло и очень тихо. Эта тишина, казалось, только усиливала всё, что между нами происходило.
Роман остановился посреди комнаты и развернул меня к себе лицом.
– Лада.
– Что?
– Если тебе нужно время после того, что я сказал…
Я не дала ему договорить. Просто сама поднялась на носки и поцеловала. Не мягко. Не осторожно. А так, как будто мне срочно нужно было заткнуть и его, и себя, и все лишние мысли, которые мешали просто чувствовать.
Он ответил сразу.
И в этом ответе уже не было никакой сдержанности.
Ни миллиметра.
Дальше всё произошло слишком быстро и слишком честно. Я даже не успевала отслеживать, кто из нас кого тянет сильнее. Поцелуи, пальцы, ткань одежды, дыхание, сбившееся до хрипоты. Его ладони скользили по мне с таким голодом, будто он всё это время держал себя за горло и только сейчас отпустил.
Я тоже уже не была осторожной. Вообще. Мне хотелось его. Всего. Немедленно. Без дистанции. Без красивой паузы. Без анализа.
– Лада… – хрипло выдохнул он, когда я потянулась к пряжке его ремня.
– Молчи.
– Ты уверена?
– Сейчас – да.
Я действительно была уверена. Не в будущем. Не в масштабе происходящего. Не в том, чем всё кончится. Но в этом моменте – абсолютно.
Он будто понял. И больше не спрашивал.
Не буду врать: с ним никогда не было просто «страстно». С ним всё всегда было больше. Глубже. Резче. Будто каждый раз между телами шёл ещё какой-то второй, невидимый разговор, от которого кружилась голова сильнее, чем от прикосновений.
Когда я выгнулась под ним и прикусила губу, он остановился, прижал лоб к моему и прошептал:
– Посмотри на меня.
– Зачем?
– Потому что мне важно.
Я открыла глаза.
И увидела в нём то, чего боялась больше всего.
Не похоть. Не азарт. Не победу.
Чувства.
Настоящие. Тёмные, сильные, уже слишком взрослые для того, чтобы их можно было принять как игру.
От этого мне стало почти страшно.
Но назад уже не хотелось.
– Лада, – сказал он еле слышно, – не уходи от меня в этот момент. Никуда. Поняла?
Я кивнула.
И в этот раз всё было не про голод. Не про борьбу. Не про захват.
В этот раз он любил меня телом так, будто уже давно знал, что я для него не просто женщина в постели. И от этого у меня внутри всё переворачивалось, ломалось и собиралось заново одновременно.
Когда всё закончилось, я лежала у него на плече, пытаясь собрать дыхание, мысли и остатки себя во что-то внятное.
Роман гладил меня по спине медленно, почти лениво, но я чувствовала – в нём до сих пор всё напряжено.
– Ты всё ещё боишься? – спросил он.
Я подумала.
– Да.
– Меня?
– Того, как быстро я к тебе иду.
Он молчал несколько секунд. Потом поцеловал меня в висок.
– Я тоже.
Я подняла голову.
– Чего?
– Того, насколько быстро ты уже во мне.
И вот после этого я окончательно поняла: страховка у нас давно закончилась. Мы уже летели.
–
Глава 25. Утро добрым бывает
Лада.
Если ночью я ещё могла делать вид, что всё держится на химии, страсти, накопленном напряжении и прочих взрослых объяснениях, то утро добило меня окончательно. Потому что в нём уже не было никакой романтической вспышки. Только быт. Живой. Тёплый. И удивительно опасный.
Я проснулась поздно. Комната была залита бледным серым светом, дождь за окном перестал, и в доме стояла та самая мягкая тишина, которая бывает только в хороших квартирах воскресным утром. На тумбочке лежала книга, которой я не помнила. На стуле – моя одежда, аккуратно сложенная. Из кухни доносился запах кофе.
И всё.
Всё, милая, приехали.
Потому что мужчина, с которым тебе слишком хорошо, – это уже риск. А мужчина, который ночью раздевает тебя до потери пульса, а утром тихо варит кофе и складывает твою одежду, – это прямой путь к катастрофе национального масштаба.
Я полежала ещё минуту, собираясь с внутренними силами, потом поднялась, надела его футболку, которая вчера каким-то образом оказалась на полу моей, и пошла на кухню.
Роман стоял у плиты в домашних брюках, босой, с кружкой в руке и этим своим невозможным спокойствием человека, который уже принял утро и мир таким, какой он есть.
Я застыла в дверях.
Он обернулся.
И выражение его лица на секунду стало таким… тёплым, что я чуть не развернулась обратно. Потому что у меня не было защиты от такого взгляда.
– Доброе утро, – сказал он.
– Это вопрос или утверждение?
– Констатация.
– Смелая. Учитывая, что я спала три часа.
– Зато хорошо.
Вот ведь.
– Ты слишком доволен собой, – пробормотала я, проходя к столу.
– Не собой.
– А кем?
Он поставил передо мной чашку.
– Тобой. Тем, что ты здесь.
Я села и уставилась в кофе.
– Тебе обязательно всё время быть таким?
– Каким?
– Таким… – я неопределённо пошевелила пальцами в воздухе. – Как будто у тебя вообще нет защитного механизма.
Он сел напротив.
– Есть.
– И где он?
– Сдох где-то между твоим «не смей» и первым поцелуем у камина.
Я тихо рассмеялась. И поняла, что да – утро действительно доброе. Против всех правил.
Он наблюдал за мной, пока я пила кофе. Потом вдруг спросил:
– Какие у тебя планы на сегодня?
– Вернуться домой, прийти в себя, сделать вид, что я всё ещё разумный человек.
– Это скучный план.
– Очень.
– Тогда у меня лучше.
– Не сомневаюсь.
– Поехали на рынок.
Я подняла глаза.
– Куда?
– На фермерский рынок. Хочу купить еды, а ты сказала, что городская клубника зимой – преступление против природы.
– Я правда так сказала?
– Да.
– Господи.
– Так что поехали. Будешь выбирать нормальные продукты, а не те, которые выглядят как пластик в сиропе.
Я смотрела на него и не понимала, как вообще так получилось, что мои отношения с мужчиной зашли так далеко, что он уже использует мои гастрономические принципы как повод провести со мной ещё один день.
– Ты вообще когда работаешь? – спросила я.
– Много.
– А сегодня?
– Сегодня воскресенье.
– И?
– И я хочу его с тобой.
Ну конечно.
– Ты очень опасно говоришь простые вещи.
– А ты очень опасно на них реагируешь.
Я закатила глаза, но сопротивляться уже не хотелось.
Рынок оказался шумным, живым и полным людей, которые знали толк в правильной еде и неправильных разговорах. Мы ходили между прилавками, выбирали сыр, овощи, мёд, свежий хлеб, какие-то странные соусы, и я впервые за долгое время чувствовала себя внутри дня, а не рядом с ним.
Роман, к моему возмущению, быстро стал здесь слишком своим. Дядя с мясом уже через десять минут обращался к нему «молодой человек, попробуйте вот это», женщина с травами улыбалась как тёте любимого племянника, а он всё это принимал так спокойно, будто действительно мог быть частью любой среды, если сам этого захочет.
– Ты невозможен, – сказала я, когда он вдруг сторговал цену на мёд без малейшего давления.
– Почему?
– Потому что ты даже рынок проходишь так, будто он давно твой.
– А ты так, будто сейчас начнёшь устраивать революцию из-за неправильной кинзы.
– Это важный вопрос.
Он усмехнулся и положил руку мне на поясницу.
– Не спорю.
В какой-то момент мы остановились у старой лавки с керамикой. Я рассматривала кружки ручной работы, когда продавщица – пожилая женщина с прищуром гадалки – вдруг сказала:
– Берите парные.
Я замерла.
– Что?
Она кивнула на две кружки – тёмно-синюю и светлую, с ручками разной формы.
– Видно же. Вам в дом.
Я открыла рот и закрыла обратно.
Роман рядом тихо хмыкнул.
– Нам пока рано парные кружки.
– Мужчина, – отрезала женщина. – Для таких вещей всегда «рано», пока жизнь не ткнёт носом. Берите, говорю.
И ушла дальше раскладывать посуду так, будто судьбы чужих людей для неё – обычный вторничный ассортимент.
Я повернулась к Роману.
– Не смей.
– Что именно?
– Делать это лицо.
– Какое?
– Будто ты уже представил их у себя на кухне.
Он посмотрел на кружки.
Потом на меня.
– Поздно.
Чёртов Ветров.
И, разумеется, через пять минут мы уезжали с рынка с двумя парными кружками на заднем сиденье.
–
