Текст книги "Сосед сверху (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Глава 4

Когда у ребёнка температура, время в квартире меняется. Всё начинает двигаться не по часам, а по миллилитрам сиропа, по минутам между измерениями, по тому, насколько горячий лоб и как звучит дыхание во сне. Я сидел на чужой кухне и чувствовал себя человеком, который умеет собирать доказательства, выбивать признания и ночами сидеть в машине под дождём, но совершенно бесполезен перед шестилетней девочкой с температурой тридцать восемь и три.

Лида действовала спокойно. Без суеты, без паники, без этой показной женской тревоги, которой некоторые мужчины пугаются сильнее, чем самой проблемы. Она поставила перед Соней воду, нашла чистое полотенце, заставила меня открыть окно на кухне ровно на три минуты “чтобы не устроить здесь парник”, а потом велела сесть и не мешать. Последнее прозвучало так естественно, что я послушался, не успев подумать. Видимо, её тон работал даже на тех, кто обычно не подпускал к управлению никого.

Соня выпила сироп без слёз. Просто поморщилась и запила водой. Лида похвалила её так буднично, будто они были знакомы сто лет, и у меня внутри что-то неприятно кольнуло. Не ревность, нет. Что-то хуже. Осознание, насколько быстро ребёнок откликается на нормальную тёплую женскую интонацию, когда в последние месяцы вокруг него были только я, врачи, воспитатели и люди в чёрном на похоронах. Я отвернулся к окну, чтобы не дать лицу выдать лишнее.

– Вы обычно так смотрите на всех, кому помогаете? – спросила Лида, не оборачиваясь.

– Как?

– Как будто сейчас поблагодарите, заплатите и уйдёте на допрос.

Я чуть усмехнулся. Не потому, что мне стало весело, а потому, что в точку. Она повернулась ко мне, прислонившись бедром к столешнице. Волосы собраны кое-как, рукав свитера закатан, на щеке едва заметный след от, кажется, сна на подушке. И при этом смотрит так, будто ей нечего терять в споре. Такие женщины всегда опаснее тех, кто старается понравиться.

– Привычка, – сказал я.

– Плохая.

– Согласен.

Она подняла бровь, явно не ожидая, что спор закончится так быстро. Соня тем временем устроилась на кухонном диванчике с зайцем и шпицем. Кнопка сначала изображала моральный протест против вторжения, но в итоге всё равно улеглась у детских ног. Видимо, даже в её маленьком рыжем черепе работал какой-то инстинкт стаи. Я смотрел на это и чувствовал, как напряжение последних недель чуть-чуть отпускает. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы стало страшно.

– Вы врач? – спросил я.

– Нет, переводчица, – ответила Лида. – Но тревожная. У тревожных дома обычно есть всё: градусник, бинт, пластырь, валерьянка, запас гречки и план эвакуации в голове.

– Полезный набор.

– Сомнительно, но иногда да.

Она говорила легко, почти шутя, но я всё равно слышал под этим нечто знакомое. Люди с такой интонацией обычно не просто нервные. Обычно они долго жили рядом с кем-то, кто научил их быть всё время готовыми. Я поймал себя на том, что пытаюсь считывать её, как свидетеля: темп речи, паузы, готовность отшутиться там, где больно. Это тоже была плохая привычка.

Телефон в кармане завибрировал. Имя на экране мне не понравилось ещё до того, как я прочитал сообщение. Воронцов. “Надо поговорить. Это не ждёт”. Я убрал телефон обратно, не открывая, и почувствовал, как старое раздражение возвращается под рёбра. Даже здесь, на чужой тёплой кухне, рядом с больным ребёнком, прошлое всё равно умудрялось просунуть руку в дверь.

– У вас всё нормально? – спросила Лида неожиданно тихо.

Я поднял на неё взгляд. Она не лезла, не допрашивала, просто заметила. Люди редко замечают по-настоящему. Обычно им достаточно, чтобы ты держал лицо. Я почти автоматически хотел ответить “да”, как делал всегда. Но Соня на диванчике во сне шевельнула рукой, и Кнопка придвинулась ближе к её ногам.

– Не очень, – сказал я честно.

Лида кивнула так, будто это был нормальный, достаточный ответ. Без жалости, без неловкости, без попытки немедленно залезть глубже. И почему-то именно это стало первым моментом за долгое время, когда мне захотелось остаться здесь ещё на десять минут дольше, чем нужно.

Глава 5

Когда у человека в доме появляется ребёнок с температурой, кухня автоматически перестаёт быть просто кухней. Она становится штабом, лазаретом, местом принятия решений и точкой, где все вдруг говорят тише. Я давно не была в такой тишине с кем-то ещё. Не пустой, не неловкой, а осторожной. Соня уснула на моём маленьком диванчике, прижав к себе зайца, Кнопка улеглась в ногах, будто всегда считала себя детской нянькой, а Арсен сидел напротив с кружкой остывшего чая и выглядел так, будто понятия не имеет, куда девать собственную усталость.

Я смотрела на него украдкой, потому что в лоб – это уже было бы как-то слишком. Ночью он казался просто опасным. Утром – просто мрачным. Сейчас стало ясно, что он ещё и измотан до какой-то внутренней серости. Не той, которую видно всем, а той, что копится у глаз, в движении плеч, в привычке держать спину так, словно никто не должен заметить, что она давно ноет. Такие мужчины мне не нравились особенно сильно, потому что я слишком хорошо знала, как легко спутать чужую закрытость с надёжностью.

– Ей нужно поспать, – сказала я тихо. – Если через час температура не начнёт падать, поедем в приёмный.

Он кивнул. Очень серьёзно, как будто я говорила о чём-то намного большем, чем детская температура.

– Я сам повезу.

– Я и не собиралась рулить вашей жизнью, – отозвалась я.

– Пока нет, – сказал он.

Вот теперь я на него посмотрела прямо. Арсен сидел, сцепив пальцы на кружке, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти похожее на юмор. Не улыбка даже, а её тень. Я фыркнула прежде, чем успела сохранить достоинство. Видимо, усталость действовала на нас обоих одинаково разрушительно.

– У вас редкий талант, – сказала я. – Звучать так, будто это одновременно шутка и предупреждение.

– А у вас – так, будто вас всё раздражает, но вы всё равно поможете.

– Это не талант. Это женская социализация и плохой жизненный опыт.

Он замолчал. Я тут же мысленно пнула себя. Великолепно, Лида. Отличная идея – бросаться фразами про плохой опыт перед мужчиной, которого ты знаешь сутки. Но Арсен не стал делать вид, что ничего не услышал, и не полез с вопросами, чего я терпеть не могла. Просто посмотрел на меня так внимательно, что захотелось либо отвернуться, либо сказать что-нибудь ещё честнее.

Тишину спасла Тамара Ильинична. Вернее, чуть не угробила, как всегда. В дверь осторожно постучали, а потом, не дожидаясь ответа, из коридора донеслось громкое шипение:

– Лидочка, я знаю, что ты дома. И знаю, что у тебя мужчина.

Я закрыла глаза. Арсен медленно поднял бровь. Кнопка тут же вскочила и заорала, потому что драматургия должна быть полной. Я вышла в коридор и приоткрыла дверь на длину собственного терпения. Тамара Ильинична стояла на площадке с тарелкой сырников и лицом человека, который ни капли не стесняется собственной любознательности.

– Там ребёнок спит, – прошипела я.

– Вот и прекрасно, – шёпотом, который было слышно на два этажа вниз, ответила она. – Я принесла сырники. Для ребёнка. И для мужчины, он у тебя больно бледный.

– Он не у меня.

– Лида, не начинай, я старая, но не слепая.

Я уставилась на неё так, как, по идее, должны были увядать цветы. Не сработало. Тамара Ильинична сунула мне тарелку, вытянула шею и, разумеется, увидела Арсена через моё плечо. Судя по тому, как одобрительно изменилось её лицо, всё. Конец. Двор принял нового героя.

– Добрый день, молодой человек, – сказала она с той интонацией, которой обычно объявляют начало семейной саги.

– Добрый, – отозвался Арсен очень спокойно.

Я захлопнула дверь раньше, чем сюжет начал обрастать ветками. Вернувшись на кухню, поставила тарелку на стол и проворчала:

– Всё. Вас уже внесли в местную мифологию.

– Это плохо?

– Это неисправимо.

Он посмотрел на сырники, потом на меня. И вдруг произнёс с таким серьёзным лицом, будто обсуждал операцию:

– Тогда ешьте вы первой. Я должен понимать, можно ли доверять этим людям.

Я рассмеялась в голос. Быстро прикрыла рот рукой, потому что Соня шевельнулась во сне, но было уже поздно: напряжение лопнуло. И в эту самую секунду я поняла, что пропала не окончательно, конечно, но уже начала. Потому что мне нравилось смеяться рядом с ним.

Глава 6

Я не планировал возвращаться к ней на следующий день. И через день тоже. Вообще правильнее было свести общение к вежливому минимуму: здороваться на лестнице, раз в месяц ругаться из-за шума, если возникнет повод, и не впускать ни её, ни себя глубже. Так было бы проще. Привязанности не случаются там, где люди держат дистанцию. Я это знал лучше многих и именно поэтому утром всё равно поймал себя на том, что прислушиваюсь, хлопнет ли у неё дверь.

Соня проснулась заметно лучше. Температура спала ночью, щеки уже не горели, глаза были яснее. Она сидела на ковре и раскладывала карандаши по цветам, а потом вдруг спросила:

– А мы пойдём к собаке?

Я стоял у плиты с тостами в руке и несколько секунд молчал. У детей есть удивительная способность одним простым вопросом вытащить наружу всё, что взрослый старательно заталкивал обратно. “К собаке” в её исполнении значило не только Кнопку. Это значило к теплу, к чужой кухне, к женщине, которая не задавала страшных вопросов и умела делать голос мягче в нужный момент. Значило туда, где вчера вечером на пару часов стало легче.

– Если пригласят, – сказал я.

Соня серьёзно кивнула, словно правила жизни именно так и работали. Пригласят – идём. Не пригласят – ждём. Я смотрел на неё и думал, что она справляется слишком взросло. От этого хотелось материться, но при ребёнке это постепенно приходилось делать мысленно. Мы вышли во двор ближе к обеду. На улице было прохладно, с той серой городской погодой, когда небо висит низко и дома кажутся старше, чем есть на самом деле.

Лида появилась почти сразу, будто этот двор действительно жил по законам театральной постановки. Она выходила из подъезда в длинном тёмном пальто, с сумкой через плечо и выражением лица человека, который спал мало, но миру это прощать не собирается. Следом, как рыжая пуля с комплексом мессии, вылетела Кнопка. Увидев Соню, шпиц замер, тряхнул головой и неожиданно для собственной биографии не стал лаять. Просто подбежал ближе, понюхал воздух и сел.

– Ого, – сказала Лида. – Это уже личностный рост.

Соня улыбнулась. Потом очень осторожно присела на корточки и протянула руку. Кнопка, конечно, была тварью недоверчивой, но в детях разбиралась лучше некоторых взрослых. Она понюхала пальцы и милостиво позволила себя погладить. В этот момент Лида посмотрела на меня поверх собачьей головы, и во взгляде её было что-то вроде удивлённого одобрения. Как будто я сдал экзамен, о котором не знал.

– В аптеку иду, – сказала она. – У котёнка закончилась мазь. И корм закончился у всех сразу, будто они там договорились.

– Мы можем сходить с вами? – спросила Соня тихо.

Лида перевела взгляд на девочку. Потом на меня. Я уже собирался сказать, что не надо, не стоит навязываться, мы справимся сами, но Соня смотрела на соседку снизу с той осторожной надеждой, на которую у взрослых обычно уже не хватает сил. И я снова не успел выбрать свою гордость.

– Если вы не против, – сказал я.

– Я против только людей, которые в магазине берут тележку и бросают её посреди прохода, – отозвалась Лида. – Всё остальное обсуждаемо.

Мы пошли втроём, если не считать Кнопку, которая вела себя так, будто это она нас выгуливает. Старый район в будний день пах выпечкой, сырой плиткой и чем-то осенним, хотя до осени было ещё далеко. Соня держалась между нами и время от времени поглядывала то на меня, то на Лиду, словно сверяла, действительно ли мы оба никуда не денемся. Я чувствовал рядом Лидино присутствие слишком остро. Не физически даже, а каким-то внутренним фоном: её голос, ирония, запах кофе и книги, тепло её локтя, когда мы один раз почти столкнулись у витрины.

У магазина Соня вдруг отпустила мою руку и взяла Лиду за пальцы. Просто так. Без предупреждения. Я увидел, как Лида замерла на долю секунды, а потом очень естественно сжала маленькую ладонь в ответ. Что-то в груди среагировало на это так резко, будто кто-то нажал на живой нерв. Это было слишком быстро, слишком близко и слишком правильно одновременно. Я понял, что именно в такие моменты люди и начинают проваливаться. Не в поцелуях. Не в признаниях. А в том, как ребёнок вдруг выбирает рядом стоящую женщину, будто доверяет ей уже больше, чем должен.

Когда мы возвращались домой с пакетами, Кнопка тянула поводок, Соня несла маленький пакет с соком как сокровище, а Лида рассказывала о том, как однажды переводила роман, где героиня двадцать страниц мыла чашку, чтобы показать глубину одиночества. Я слушал её и вдруг с пугающей ясностью осознал: я жду, когда она говорит. Жду её язвительности, её смешных формулировок, даже её раздражения. И именно поэтому мне следовало начать держаться от неё ещё дальше. Конечно, я уже понимал, что поздно.

Глава 7

Первой в гости пришла не я к ним, а Соня ко мне. Если быть точной, формально она пришла “посмотреть на кота”, но даже Кнопка понимала, что это дипломатическая формулировка. Днём в дверь тихо позвонили, и я, открыв, увидела на пороге девочку с зайцем, Арсена за её плечом и то выражение в его глазах, когда мужчина одновременно не хочет навязываться и уже проиграл ребёнку внутренний спор. Соня стояла в своей синей кофте и серьёзно сжимала ручку зайца, будто выступала на переговорах между государствами.

– Она хотела… – начал Арсен.

– Посмотреть на кота, – закончила за него я. – Ну конечно. Входите, делегация.

Соня сразу посмотрела вглубь квартиры, но не побежала вперёд, как обычный ребёнок. Она вообще двигалась так, будто всё время спрашивала у мира разрешение быть. Это бесило меня сильнее, чем должно. Дети не должны уметь так исчезать. Кнопка, завидев знакомые лица, сначала раскричалась для приличия, потом принялась изображать хозяйку территории. Платон вышел в коридор с тем своим медленным достоинством, из-за которого любой новый человек сразу начинал чувствовать себя недостойным.

– Вот, – сказала я. – Это Платон. Он считает, что человечество не оправдало его ожиданий.

Соня присела и очень осторожно протянула руку. Платон понюхал её пальцы с таким видом, будто проверял документы, потом неожиданно ткнулся мордой в ладонь и позволил себя погладить. Я уставилась на собственного кота так, словно он только что заговорил латынью. Кнопка, видимо, сочтя всеобщее умиление изменой, начала возмущённо носиться по комнате. Арсен прислонился к косяку и смотрел на эту картину молча, но я видела, как у него отпускает лицо.

Мы оказались на кухне почти естественно. Я поставила чай, достала печенье, потом нашла яблоки, потом обнаружила, что веду себя так, будто гости для меня – нормальное явление, а не социальное потрясение. Соня сидела за столом и рисовала на обороте старого черновика дом с кривой крышей, кошкой на окне и собакой размером с лошадь. Я смотрела на рисунок и тихо улыбалась. Арсен, кажется, тоже. И в этом было что-то очень домашнее, опасное своей простотой.

– У вас уютно, – сказал он вдруг.

Я подняла голову. Такие мужчины не делают пустых комплиментов. Если говорят, то потому, что правда заметили. На секунду я даже не нашлась с ответом, что со мной бывало крайне редко.

– Это потому, что света много, – сказала я наконец. – И бардак художественный, а не клинический.

– Нет, – спокойно возразил он. – Не поэтому.

Он не стал пояснять. И слава богу. Потому что если бы стал, я, возможно, сказала бы какую-нибудь глупость. Соня тем временем дорисовала солнце в углу листа, а потом совершенно буднично спросила:

– А можно мы ещё придём?

В комнате стало очень тихо. Даже Кнопка перестала шуршать когтями по полу. Я увидела, как Арсен чуть напрягся, будто уже готов был одёрнуть, извиниться, свернуть всё обратно в правильную взрослую дистанцию. Но Соня смотрела на меня так открыто и осторожно одновременно, что никакая моя внутренняя паника уже не имела значения.

– Можно, – сказала я. – Но только если будете приносить новости и не воровать у кота репутацию.

Соня кивнула, приняв условия всерьёз. Арсен посмотрел на меня долго, как будто за это одно короткое “можно” я сделала что-то большое. Мне тут же захотелось отшутиться, сбить пафос, обесценить момент, потому что всё хорошее всегда казалось подозрительным. Но вместо этого я просто налила ему ещё чаю и спросила, не хочет ли он сахара. Это, видимо, и было моей формой признания, что мне хорошо, когда они здесь.

Глава 8

Я наблюдал за тем, как Соня сидит у Лиды на кухне, и чувствовал себя человеком, который слишком долго жил в темноте, чтобы спокойно отнестись к включённому свету. Ничего особенного не происходило: ребёнок рисовал, собака шуршала по полу, кот демонстративно лежал у батареи, Лида искала в ящике цветные карандаши и ругалась вполголоса на собственную систему хранения. Обычная бытовая сцена. Именно поэтому она и била так сильно.

После смерти Анны всё было не так. Даже не горе сначала, а логистика: документы, похороны, органы опеки, вопросы, на которые надо отвечать быстро, не имея права развалиться. Я взял Соню к себе не потому, что был к этому готов. Просто больше было некому. И дальше жил по инструкции: покормить, отвезти, забрать, уложить, проверить, справиться, не дать никому увидеть, как на самом деле тяжело. На Лидиной кухне я впервые за долгие месяцы увидел, как ребёнок не просто существует рядом со мной, а живёт. Смеётся, задаёт вопросы, тянется к кошке, спорит со шпицем за карандаш.

Лида не делала ничего нарочитого. В этом и была её сила. Она не сюсюкала, не пыталась немедленно стать близкой, не изображала святую терпеливую женщину. Просто разговаривала с Соней как с человеком, а не с хрустальной трагедией на ножках. Иногда мягко, иногда с шуткой, иногда так серьёзно, что Соня распрямляла плечи и отвечала уже не шёпотом. И именно тогда я понял, насколько опасно мне это нравится.

Опасно не потому, что я не хотел женщины в доме. Хотел, наверное. Нормальной, тёплой жизни хотел ещё сильнее, чем признавался себе. Но когда однажды у тебя из-за системы забирают не только дело, но и право верить людям, ты начинаешь видеть угрозу даже в хорошем. Особенно в хорошем. Потому что привязаться к Лиде означало впустить её в то пространство, где уже давно было слишком много потерь. А впустить Соню к ней означало признать, что я не справляюсь один. Я и не справлялся, конечно. Просто не любил, когда это становилось очевидным.

– Вы всегда так смотрите, будто сейчас напишете на меня характеристику? – спросила Лида, не оборачиваясь. Она мыла кружки, но, как и все живые люди, прекрасно чувствовала взгляд спиной.

– Это профессиональное.

– Было профессиональное, – поправила она. – Я умею слышать прошедшее время в мужских голосах.

Я невольно усмехнулся. Её формулировки были слишком точными, чтобы оставаться безразличным. Соня в этот момент подняла рисунок и показала мне. На листе был дом, большое окно, чёрный кот, маленькая рыжая собака и три палки-люди. Одна высокая. Одна с волосами. Одна маленькая, в жёлтом.

– Это мы? – спросил я.

– Это двор, – серьёзно ответила Соня.

Лида взяла рисунок, посмотрела и замолчала на секунду. Я заметил, как в лице у неё что-то дрогнуло – быстро, едва заметно, будто она сама не ожидала, что простой детский домик попадёт куда-то прямо в середину груди. Потом она улыбнулась Соне и сказала:

– Очень приличный двор. Даже без тёти Тамары.

– А кто это? – спросила Соня.

Я видел, что Лида сейчас либо соврёт, либо скажет правду в своей манере. Конечно, она выбрала второе.

– Это наша местная система видеонаблюдения, – ответила она. – Только с пирогами и личным мнением по всем вопросам.

Соня засмеялась. Я тоже. И в этот момент снова поймал себя на том, что не хочу уходить. Хуже того – мне хотелось запомнить, как Лида стоит у раковины, как свет падает ей на щёку, как она, не замечая, поправляет чашки одним и тем же движением. Мне хотелось запомнить это как что-то своё. А это уже было началом той самой глупости, за которую потом всегда приходится платить.

Глава 9

Совместные походы в магазин с ребёнком и мужчиной я не планировала включать в свою жизнь, но жизнь, как обычно, не спрашивала. На следующий день Арсен встретил меня у арки двора с таким видом, будто случайность у них в семье уже считалась официальной формой приглашения. Соня держала его за руку, Кнопка рвалась вперёд на поводке, а у меня в голове на секунду возникла очень нехорошая по своей уютности картинка: будто мы идём не как трое случайных людей, а как кто-то ещё. Я тут же мысленно ударила себя этой картинкой по лбу.

– Нам в аптеку и за продуктами, – сказала я. – Если вы тоже туда, то это сговор.

– Нам тоже туда, – спокойно ответил Арсен.

– Прекрасно. Значит, вселенная всё-таки пьёт.

Мы пошли по улице, где вечерами пахло кофе, бензином и старой штукатуркой. Соня в этот раз была разговорчивее. Не как обычный ребёнок, конечно, но уже не тенью. Она рассказывала Кнопке, что у зайца есть имя – Фома, потому что он “сомневается”. Я на секунду даже остановилась, чтобы переварить уровень этого ребёнка. Арсен посмотрел на меня и, кажется, понял, что именно меня так впечатлило, потому что в уголке его рта мелькнуло то почти-выражение смеха, которое мне уже начинало нравиться слишком сильно.

В аптеке было жарко и пахло мятой, коробками и женским отчаянием. Я брала мазь для котёнка, детские пластыри “на всякий случай” и витамины, потому что тревожные люди всегда покупают витамины так, будто это моральная компенсация за недосып. Арсен молча выбирал детский шампунь, пасту и что-то от кашля. Вид у него при этом был такой серьёзный, словно он изучал материалы дела, а не состав пены для ванны. Соня стояла между нами, рассматривая витрину с резинками для волос.

– Какие тебе нравятся? – спросила я.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Арсена, будто просила разрешения хотеть.

– Жёлтые, – сказала наконец.

– Логично, – кивнула я. – Ты верна бренду.

Арсен перевёл взгляд на резинки, потом на меня, потом просто молча положил упаковку в корзину. И от этого какого-то нелепо простого жеста мне опять стало не по себе. Потому что надёжность редко выглядит красиво. Она выглядит вот так: мужчина без лишних слов замечает, что нравится ребёнку, и покупает это, как будто так и должно быть. А я, дура, слишком долго жила с человеком, который даже такие вещи умудрялся превращать в одолжение.

На кассе Кнопка, как обычно, решила, что торговый зал недостаточно ценит её личность, и облаяла пластиковую фигуру кошки. Соня засмеялась уже в открытую, я пыталась извиняться перед фармацевтом, а Арсен вдруг взял шпица на руки так спокойно и уверенно, будто всю жизнь носил чужих нервных собак. Кнопка сначала оскорбилась, потом устроилась у него под локтем, как продажная шкура. Я уставилась на них так, будто меня только что предали на государственном уровне.

– Этого я ей не прощу, – сказала я.

– Она просто тонко чувствует людей, – ответил Арсен.

– Нет, она просто карьеристка.

После аптеки мы пошли в продуктовый. Там уже я тащила корзину, Соня выбирала яблоки “не грустные”, а Арсен спорил со мной у полки с макаронами, можно ли считать лапшу в форме зверей полноценным ужином. Оказалось, можно, если тебе шесть лет, у тебя жёлтые резинки в кармане и ты умеешь смотреть на взрослых так, что они сдаются. В какой-то момент я поймала своё отражение в стеклянной витрине. Женщина с корзиной, ребёнок рядом, мужчина чуть позади, собака на поводке, обычный магазинный свет и обычная сцена. От этой обычности меня прошило током.

Потому что именно так выглядит всё, по чему я, видимо, всё ещё тайно скучала. Не свадьбы, не кольца, не вечные обещания. А вот это: втроём выбирать яблоки и спорить о лапше в форме динозавров. Я слишком резко отвернулась к полке с крупами, и Арсен это заметил.

– Что? – спросил он тихо.

– Ничего, – ответила я слишком быстро. – Просто ненавижу супермаркеты. Они всегда делают вид, что у людей нормальная жизнь.

Он не стал спорить. Только посмотрел так внимательно, что мне пришлось делать вид, будто я очень занята чтением состава гречки. В такие моменты я особенно остро чувствовала: он видит больше, чем говорит. А это было и опасно, и почему-то почти приятно.