Текст книги "Сосед сверху (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 16

После поцелуя я не спал почти до утра. Лежал на диване, слушал ровное дыхание Сони за стеной и пытался уговорить себя, что всё ещё можно откатить назад. Что один поцелуй ничего не значит. Что взрослые люди умеют останавливаться. Что Лида слишком умная, чтобы ждать от меня чего-то хорошего, а я слишком трезво оцениваю свою жизнь, чтобы тащить её в неё дальше. Всё это было логично. Почти убедительно. И совершенно бесполезно.

Утром я увидел в зеркале человека, которому не хватает сна, совести и способности вовремя не тянуться к тому, что ему нельзя. Взял кофе, отвёл Соню в садик, вернулся и впервые за долгое время всерьёз подумал, что, возможно, проще было бы уехать. Пока ещё можно. Пока не стало слишком поздно для неё. Для ребёнка. Для меня, в конце концов. Иногда единственное, что мужчина умеет делать хорошо, – это уходить вовремя, чтобы потом на расстоянии называть это заботой.

Я продержался до вечера. Потом встретил Лиду в подъезде. Она поднималась с пакетами, волосы были собраны кое-как, под глазами – усталость, на губах – та самая линия, которая появляется у неё, когда она внутренне уже готовится либо смеяться, либо убивать. Увидев меня, она на секунду замерла. И в этой одной секунде было всё: вчерашний дождь, пол, тумбочка, её дыхание у моего рта.

– Привет, – сказала Лида. Слишком ровно.

– Привет.

Я взял у неё один пакет прежде, чем она успела возразить. Она, конечно, всё равно возразила.

– Не надо.

– Уже взял.

– Очень авторитарно.

– Есть такое.

Мы дошли до её двери в странном напряжении, когда оба всё понимают, но никто не хочет делать первый шаг вслух. Я поставил пакет на пол и должен был уйти. Просто развернуться, кивнуть, исчезнуть на свой этаж. Вместо этого сказал то, что говорил себе весь день и уже успел возненавидеть:

– Нам лучше немного притормозить.

Лида посмотрела на меня так тихо, что стало не по себе сразу. Не злость. Не обида. Хуже. Очень внимательное, очень взрослое разочарование.

– “Нам”? – переспросила она. – Или тебе?

Я сжал челюсть. Конечно, она сразу попала в суть. С ней невозможно было спрятаться за множественное число.

– Мне, – сказал я. – Но и тебе тоже было бы лучше.

Вот теперь в её лице появилось то, чего я и боялся. Холод. Тот самый, которым люди прикрывают неравнодушие, когда им больно, но унижаться они не собираются.

– Господи, – тихо сказала Лида. – Какая классика.

– Это не то, что ты думаешь.

– Нет? Мужчина целует женщину, потом решает за неё, что ей будет полезнее держаться подальше. Прямо редкий сюжет, нигде не было.

Я хотел объяснить. Правда хотел. Что дело не в ней, что с ней как раз слишком всё понятно, что именно поэтому и надо остановиться. Что я не умею быть “просто мужчиной”, не умею входить в чью-то жизнь без хвоста из прошлого, не умею обещать безопасность, которую не контролирую. Но любые слова в этот момент звучали бы именно так, как обычно и звучат мужские отступления: благородно, логично и предательски.

– Лида…

– Не надо, – перебила она. – Только, пожалуйста, не рассказывай мне сейчас, как ты всё это делаешь ради моего блага. Меня от этой формулировки уже физически мутит.

Она подняла пакет, открыла дверь и вошла в квартиру, не хлопнув ею мне в лицо только потому, что была слишком хорошо воспитана для такой слабой мести. Я остался на площадке один. Стоял и понимал, что всё сделал правильно. И что от этого почему-то только хуже.

Глава 17

Я держалась ровно полтора дня. Это, между прочим, неплохой результат, если учитывать, что у меня есть работа из дома, слишком хорошая память и квартира в старом доме, где шаги нужного мужчины слышны так, будто вселенная специально издевается. Полтора дня я вела себя как зрелая, ироничная женщина, которой тридцать два, а не семнадцать. Работала, гуляла с Кнопкой, кормила Платона, редактировала перевод и не поднимала голову каждый раз, когда скрипела лестница. Ну, почти не поднимала.

На второй вечер меня окончательно добил редактор. Он прислал правки к сцене признания с комментарием: “Мало внутреннего конфликта, добавьте ощущение, что герой сам себя боится”. Я уставилась на экран и вслух сказала: “Уже добавила. Живу в этом”. Кнопка залаяла на батарею, Платон осуждающе моргнул, а я поняла, что если прямо сейчас не выйду из квартиры, то либо начну пить вино в одиночку, либо напишу Арсену что-нибудь унизительно честное.

Я выбрала прогулку. Во двор уже опускались сумерки, окна загорались одно за другим, где-то сверху пахло жареным луком и чужой семейной жизнью. Тамара Ильинична сидела у подъезда на скамейке с видом женщины, которая не вмешивается только потому, что ей пока не дали повод. Я уже почти прошла мимо, когда она вдруг сказала:

– Если мужчина тебе нравится, это ещё не значит, что он умный.

Я остановилась так резко, что Кнопка чуть не врезалась мне в щиколотку.

– Вы что, читаете мысли?

– Нет, – ответила Тамара Ильинична. – Просто у тебя лицо как у женщины, которая одновременно хочет плакать и кого-нибудь придушить. Это, Лида, всегда про чувства.

Я села рядом прежде, чем успела вспомнить о достоинстве. Иногда единственный плюс старых соседок в том, что им уже нечего терять, а значит, они говорят то, от чего другие деликатно отводят глаза.

– Он сказал, что нам лучше притормозить, – произнесла я, глядя прямо перед собой.

Тамара Ильинична хмыкнула так выразительно, будто это был не человеческий поступок, а новый вид грибка.

– Конечно. Мужчины, которые по-настоящему влипают, первым делом начинают изображать МЧС.

Я невольно фыркнула.

– Удивительно точный диагноз.

– Я литературу сорок лет преподавала. Там все они одинаковые: либо уходят в степь страдать, либо лезут под пули, либо сначала одно, потом другое.

– Он не литературный герой.

– Тем хуже. У литературных хоть есть редактор.

Я рассмеялась – зло, устало, но всё же рассмеялась. И от этого сразу стало чуть легче дышать. Может быть, правда была в том, что я слишком давно жила в состоянии настороженной автономии и теперь любое сильное чувство воспринимала как почти болезнь. Может быть, Арсен тоже. Только мужчины, в отличие от нас, чаще лечат такое дистанцией.

На лестнице мы столкнулись через час. Буквально. Я поднималась с пакетиком еды для котёнка, он спускался, видимо, выбросить мусор. На мгновение мы оказались так близко, что я почувствовала знакомый запах его куртки и тут же возненавидела собственное тело за то, как быстро оно всё помнит.

– Привет, – сказал Арсен.

– Какая неожиданная смелость, – ответила я.

Он вздохнул очень тихо. Не раздражённо. Скорее устало. И это, конечно, пробивало хуже любого спора.

– Лида, я…

– Нет, – сказала я спокойно. – Не надо. Если ты пришёл ещё раз красиво отступать, лучше сразу вынеси мусор и иди дальше. Я уже поняла концепцию.

Он смотрел на меня несколько секунд, не двигаясь. И я вдруг увидела, как сильно ему самому не нравится то, что он сделал. Это было очень невовремя. Потому что злиться на чужую трусость легче, когда она выглядит самодовольно. А когда она выглядит как реальная внутренняя борьба – сложнее. Значительно.

– Я не хочу отступать, – сказал он наконец.

– Тогда почему стоишь именно там?

Он ничего не ответил. И в этой паузе было больше правды, чем мне хотелось. Я обошла его первой. Не потому, что выиграла. А потому, что если бы осталась ещё на минуту, то либо поцеловала бы его снова, либо расплакалась. Ни то, ни другое не входило в мой план на достойную взрослую жизнь.

Глава 18

Иногда ребёнок произносит одну простую фразу – и вся твоя сложная взрослая система самозащиты летит к чёрту. У Сони это получилось в субботу утром, когда я искал её второй носок, кипятил кашу и мысленно одновременно ругался с Воронцовым, Лидой и самим собой. Соня сидела на стуле, обнимала кружку с какао и смотрела куда-то мимо меня. Потом вдруг спросила:

– Лида на нас обиделась?

Я замер с носком в руке.

– Почему ты так думаешь?

Соня пожала плечами. Не глядя на меня, очень тихо сказала:

– Она теперь улыбается только ртом.

В такие моменты особенно остро понимаешь, насколько дети видят больше, чем им полагается по возрасту. Я сел напротив неё, забыв про кашу, про носок, про всё. Шесть лет. Шесть. А она уже умеет различать настоящую улыбку и ту, которой взрослые прикрывают боль, чтобы никому не мешать.

– Это не из-за тебя, – сказал я.

– Я знаю, – ответила Соня. – Из-за тебя.

Мне захотелось засмеяться от безысходности. Или выйти во двор и постоять под дождём, хотя дождя не было. Или позвонить Анне и спросить, что делать, если твоя племянница эмоционально умнее тебя. Вместо этого я посмотрел на Соню и понял, что врать дальше уже не выйдет даже ради красивой мужской концепции “я лучше знаю, как всех защитить”.

– Возможно, – сказал я.

Соня кивнула, как будто это тоже был факт из понятного мира. Потом вдруг спросила:

– А ты её любишь?

Я замер так основательно, что каша на плите почти успела пригореть. Взрослые мужчины не отвечают на такие вопросы в восемь утра, с носком в руке и кашей на плите. У взрослых мужчин на это должны быть годы внутреннего отрицания, пара срывов и ещё хотя бы один дождливый вечер. Но Соня смотрела без хитрости, просто ожидая честности. И я, кажется, уже слишком устал от собственной лжи.

– Да, – сказал я тихо.

Она отпила какао и очень серьёзно добавила:

– Тогда не делай глупости.

Я закрыл глаза на секунду. Вот и всё. Конец. Если даже ребёнок в шесть лет понимает, что ты ведёшь себя как идиот, значит, ситуация официально вышла за пределы мужского контроля. Позже, когда я отвёл Соню к Лиде “показать новый рисунок” – формально, конечно, – я уже знал, что разговор неизбежен. Не потому, что так правильно. А потому, что иначе я буду и дальше жить рядом с женщиной, от которой не могу отвести взгляд, и делать вид, будто это можно решить дистанцией.

Дверь открыла Лида. Без макияжа, в длинной футболке, с заколотыми волосами и какой-то новой осторожностью в лице. Не холод, нет. Просто граница. Очень явная. Очень заслуженная. Соня тут же проскользнула мимо нас в квартиру, к Кнопке и Платону, как маленький опытный диверсант, оставляя взрослых разбираться самим.

– Можно? – спросил я.

– Это очень общий вопрос, – ответила Лида. – Но если ты про квартиру, то да. Если про мою нервную систему, то посмотрим.

Я вошёл. Закрыл дверь. Несколько секунд мы стояли в коридоре слишком близко и слишком молча. Из комнаты уже доносился голос Сони и возмущённое тявканье Кнопки. Обычная жизнь шла своим чередом, как всегда, именно в тот момент, когда внутри людей решается что-то непоправимо важное.

– Я неправильно сделал, – сказал я.

Лида подняла глаза. Без удивления. Будто и так знала, что я это скажу, просто ждала, когда сам дозрею.

– Продолжай.

– Я не хочу держаться от тебя подальше.

– Тогда зачем держишься?

Я провёл рукой по лицу, раздражённый прежде всего на себя. Как объяснить женщине, которая и так уже пережила мужское “я лучше знаю”, что у тебя это не от превосходства, а от страха? И не унизить этим ни её, ни себя окончательно?

– Потому что слишком давно отвечаю за то, что может пойти плохо, – сказал я. – И когда рядом появляется что-то важное, первая мысль – убрать это от риска. Даже если это выглядит как идиотизм. Что, как выяснилось, и есть идиотизм.

Лида молчала. Потом вдруг очень тихо выдохнула – не то смеясь, не то сдаваясь собственной злости.

– Ну слава богу, – сказала она. – Хоть кто-то это озвучил.

Я сделал шаг ближе. Не резко. Медленно. Так, чтобы у неё была возможность отодвинуться. Лида не отодвинулась. И в этот момент я понял, что если она сейчас скажет “поздно”, я это приму. А если скажет “останься”, то уже вряд ли смогу снова сделать шаг назад.

– Я люблю тебя, – сказала из комнаты Соня Кнопке. – Но ты психованная.

Лида закрыла глаза. Я тихо рассмеялся. И именно этим смехом, кажется, окончательно разрушилось всё, что мы ещё пытались держать на дистанции.

Глава 19

Мне всегда казалось, что тревога приходит громко. Что она обязана хлопать дверями, бросать предметы, выть в проводах и заранее объяснять, откуда ждать беды. На деле всё было куда хуже. Тревога пришла тихо. Через взгляд. Через ощущение, что кто-то стоит во дворе дольше, чем нужно. Через случайную тень у арки, через то, как Кнопка вдруг начала рычать на окно по вечерам, хотя обычно считала своим долгом ненавидеть только живое и подвижное.

Сначала я решила, что накручиваю себя. После Глеба, после этого идиотского почти-расставания, после постоянного внутреннего напряжения из-за Арсена и его прошлого моя нервная система была уже похожа на плохо закреплённую струну. Малейший сквозняк – и звенит. Я пыталась объяснить себе всё логично: старый двор, новые люди, осень близко, у всех лица странные. Но на третий день увидела одного и того же мужчину дважды. Высокий, в тёмной куртке, без особых примет, кроме одного – он никуда не торопился.

Он стоял у арки днём, будто ждал кого-то. Потом вечером я увидела его из окна кухни – у машины напротив, с телефоном в руке. Не то чтобы он смотрел прямо на мои окна. Такие никогда не смотрят прямо. Они делают вид, что просто существуют в пространстве, а у тебя потом кожа между лопаток холодеет без всякой причины. Кнопка стояла у подоконника и рычала низко, по-настоящему. Платон, как ни странно, тоже не спрыгивал, только щурился в стекло с тем выражением, которое у котов, наверное, отвечает за древнее проклятие.

Вечером Арсен пришёл ко мне с хлебом, который я не просила, и слишком усталым лицом. Я уже хотела съязвить насчёт его новых методов ухаживания, но увидела себя со стороны: женщина в растянутом свитере, стоящая в полутёмной кухне и ловящая каждый звук из двора. Не лучший момент для кокетства.

– У тебя всё нормально? – спросил он.

Я очень не любила этот вопрос. Он всегда звучал так, будто “нормально” – это какой-то чёткий, измеримый режим, а не случайная удача на фоне общего бардака. Но именно сейчас я не стала отмахиваться.

– Я, возможно, веду себя как параноик, – сказала я. – Но во дворе последние дни крутится один и тот же мужик.

Арсен не изменился в лице. Вообще. Это было самое плохое. Потому что у нормального мужчины на такой фразе хотя бы бровь дёргается. А у него взгляд просто стал другим. Тише. Опаснее.

– Какой мужик?

Я описала, как могла. Не слишком точно, потому что от страха память всегда становится похожа на плохой полароид. Высокий, тёмная куртка, телефон, стоит слишком долго, смотрит не то чтобы на окна, но рядом. Пока я говорила, Арсен не перебивал. Только в какой-то момент подошёл к окну сам, отодвинул край занавески буквально на сантиметр и замер. Его плечи стали жёстче.

– Это может быть просто кто угодно, – сказала я слишком быстро, уже жалея, что вообще открыла рот.

– Может, – ответил он.

И вот это “может” мне не понравилось сильнее, чем если бы он сразу сказал правду. Потому что в его голосе не было успокоения. Только расчёт. Я смотрела на него и понимала, что где-то за пределами моего знания уже началось что-то, в чём я пока участвую только краем. И этот край мне совсем не нравился.

– Арсен, – тихо сказала я. – Не смей сейчас делать лицо, которое бывает у мужчин перед фразой “не волнуйся”.

Он перевёл на меня взгляд. И неожиданно подошёл ближе.

– Я и не собирался, – сказал он. – Я просто хочу, чтобы ты пока не ходила одна поздно.

– Это приказ?

– Это просьба.

Мне следовало возмутиться. Следовало напомнить, что я взрослая женщина, а не школьница под комендантским часом. Но почему-то вместо этого я вдруг почувствовала, как сильно устала бояться в одиночку. И если уж честно, в его просьбе было меньше контроля, чем чистого беспокойства. Это я умела отличать уже очень хорошо.

– Ладно, – сказала я. – Но если окажется, что это просто чья-то унылая любовница ждёт такси, я буду смеяться над тобой до старости.

– Переживу, – ответил он.

Вот только в его лице не было ничего, что позволяло бы поверить: он и правда думает, будто всё обойдётся простой ошибкой.

Глава 20

Человек у арки был не случайный. Я понял это сразу, как только увидел его со двора на следующий день. Не потому, что знал лицо – он был новым. А потому, как стоял. Люди, которые кого-то ждут, всегда выглядят направленными в будущее: смотрят на дорогу, проверяют время, переступают с ноги на ногу. Люди, которые наблюдают, наоборот, будто врастают в место. У них нет беспокойства опоздать. Есть только задача оставаться.

Я вышел раньше, чем обычно. Формально – в магазин. Фактически – проверить дистанцию. Он заметил меня не сразу, а значит, либо был плох, либо делал вид. Я прошёл мимо, не оборачиваясь, и только в отражении витрины увидел, как он поднял телефон. Не звонил. Сфотографировал или отправил сообщение. Этого уже было достаточно, чтобы внутри всё встало на старые рельсы: маршруты, варианты, кому звонить, как быстро увезти Соню, если придётся. Жизнь, которую я так старательно пытался оставить в прошлом, снова встала у порога без всякого приглашения.

Воронцов ответил со второго звонка. Голос у него был сонный, недовольный и сразу же настороженный, когда услышал моё имя.

– Что случилось?

– За домом смотрят.

Пауза. На том конце он не задал ни одного лишнего вопроса. И именно поэтому я до сих пор иногда ему верил, хотя с доверием к бывшим коллегам у меня давно было сложно.

– Ты уверен?

– Да.

– Рядом ребёнок?

– Да.

Он выругался сквозь зубы. Потом быстро сказал, что проверит по своим каналам, перезвонит и чтобы я пока никого не отпускал одного. Отличный совет. Особенно для человека, у которого соседка снизу работает из дома, но периодически считает, что сама себе охрана. Я убрал телефон в карман и вдруг очень ясно понял: всё зашло дальше, чем я рассчитывал. Не когда-то там, в прошлом деле. Сейчас. Здесь. Во дворе, где Кнопка облаивает голубей, а Тамара Ильинична сушит полотенца на общем балконе.

Подниматься к себе было трудно. Не физически. Внутри. Потому что каждый шаг к квартире с Соней и каждый взгляд в сторону двери Лиды теперь уже автоматически включал не только чувства, но и план защиты. Это было отвратительно. Я слишком хорошо знал, как подобные истории ломают обычную жизнь: сначала осторожность, потом ограничения, потом вечное “не выходи одна”, “не открывай”, “не говори никому”. А я именно этого и не хотел приносить им в дом.

Соня была у Лиды. Они вместе делали что-то из пластилина, и из кухни доносились голоса, слишком тёплые и домашние для моего нынешнего состояния. Я остановился в дверях и на секунду просто посмотрел. Лида сидела за столом, опустив голову, волосы упали на лицо, пальцы были перепачканы зелёным пластилином. Соня что-то горячо объясняла Кнопке, которая, видимо, тоже считалась полноправным участником творческого процесса. И в этот момент я особенно остро понял, что именно поставил под удар.

– Ты где был? – спросила Лида, подняв глаза.

– Во дворе.

Она сразу заметила, что со мной что-то не так. В этом была её проблема и моё спасение одновременно: слишком внимательная. Слишком живая к чужой перемене в воздухе.

– Что случилось? – спросила уже тише.

Я не хотел говорить при Соне. Не хотел впускать тревогу в эту кухню раньше времени. Но и врать тоже не мог.

– Потом, – сказал я.

Лида кивнула. Без капризов, без обиды, просто приняла. Это тоже резало по живому. Потому что чем больше она доверяла, тем отчётливее я понимал масштаб того, что могу испортить. И всё же именно тогда окончательно решил: если придётся снова отталкивать её ради безопасности, на этот раз я хотя бы сначала скажу правду. Не отступление. Не благородную ложь. Правду. Потому что она заслуживала именно этого, даже если в итоге возненавидит меня.

Глава 21

Когда неприятности хотят зайти к тебе в дом, они редко стучатся в лоб. Обычно они сначала заходят с той стороны, где больно, но вроде бы ещё “не катастрофа”. В моём случае этой стороной оказалась работа. Днём мне позвонил редактор и каким-то слишком осторожным голосом спросил, не хочу ли я “на время сократить публичность”. Я сначала даже не поняла, что он имеет в виду. Потом выяснилось, что на издательскую почту пришло письмо. Без подписи. Вежливое до тошноты. Что-то вроде “у вашей переводчицы не лучшие связи, подумайте о репутации”.

Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке и чувствовала, как внутри поднимается уже не просто тревога, а бешенство. Вот оно. Самое мерзкое. Не открытая угроза, не прямой удар. А этот аккуратный, чистый, приличный способ поставить под сомнение тебя саму. Как Глеб, только в другой упаковке. Меня затрясло так сильно, что Кнопка подбежала и начала лаять на телефон, словно решила, что может загрызть источник зла в пластике.

Я позвонила Арсену сразу. Без гордости, без “сама справлюсь”, без желания казаться спокойнее, чем есть. Когда ты уже стоишь на старом ковре собственной ярости, притворяться собранной женщиной поздно.

– У меня письмо в издательство, – сказала я вместо приветствия. – От кого-то, кто считает, что у меня плохие связи.

На том конце повисла короткая тишина. Не растерянная. Очень опасная.

– Я сейчас приду.

Он пришёл через три минуты. Не позвонил в дверь, а постучал коротко, точно. Я открыла, и Арсен, едва войдя, уже выглядел как человек, у которого весь внутренний мир сузился до очень конкретной задачи. Мне следовало бы от этого ещё больше испугаться. Но я, к собственному стыду, почувствовала почти облегчение. Потому что кто-то наконец злился вместе со мной, а не пытался объяснить, что всё это “не стоит так принимать близко к сердцу”.

Я пересказала разговор с редактором, потом показала пересланное письмо. Арсен прочитал молча. Лицо у него стало таким, что даже Кнопка перестала рычать и села. В комнате как будто упала температура.

– Это они, – сказал он.

– Кто – они?

Он поднял глаза. Вот теперь врать он не собирался.

– Люди из прошлого дела. Им надо показать, что они могут подойти ближе. Не напрямую пока. Через работу, через нервную систему, через ощущение, что тебя уже видят.

Я сглотнула. Всё это и так было страшно. Но когда страх получает чёткое имя, он становится ещё и унизительно реальным.

– То есть это из-за тебя, – сказала я. Не обвиняя. Просто вслух.

Арсен закрыл глаза на секунду. А потом выдохнул так, будто именно этого и ждал с самого начала.

– Да.

Честность ударила сильнее, чем если бы он начал изворачиваться. Но именно потому, что он не врал, я не смогла на него накинуться. Хотелось. Очень. Но где-то глубже злости уже сидело понимание: он не принёс это ко мне специально. Просто беда иногда приходит вместе с человеком, даже если человек сам изо всех сил пытается оставить её у входа.

Хуже стало через час, когда в дверь позвонили. Я дёрнулась так, будто выстрелили. Арсен встал мгновенно. На пороге стоял Глеб. Конечно. Конечно, именно сегодня мир решил достать все инструменты сразу. Он выглядел встревоженным, почти обеспокоенным, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы даже поверить.

– Лида, мне звонили из издательства, – сказал он. – Спросили, всё ли у тебя в порядке. Что у тебя происходит?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается уже не страх, а чистая ненависть. Потому что да, вот так оно и работает. Как только женщина начинает хоть как-то вылезать из своей раны, рядом обязательно появляется мужчина из прошлого с видом спасателя.

– Уезжай, – сказала я очень тихо.

– Я же помочь хочу.

– Ты не помогаешь. Ты нюхаешь кровь.

Он вздрогнул, будто я дала пощёчину. За моим плечом встал Арсен. Молча. И от этого Глеб сразу стал меньше, уже, мельче. Я видела это даже физически.

– Лида, – начал он снова, – ты не понимаешь, с кем связалась.

Тут я наконец сорвалась. Не на слёзы. На голос. На тот самый тон, который всегда сидел во мне, но раньше не имел права выйти.

– Нет, это ты не понимаешь. Я уже однажды жила рядом с человеком, который делал вид, что знает, как мне лучше. И знаешь что? Хватит. Если тебе вдруг стало интересно моё благополучие, поздно. Иди спасай кого-нибудь, кто ещё не видел тебя без маски.

Я захлопнула дверь прямо у него перед носом. Уже потом, когда в квартире стало тихо, поняла, что руки дрожат так сильно, что я едва держу ручку. Арсен стоял рядом и не трогал меня. Только был. И именно от этого меня чуть не разнесло окончательно.