Текст книги "Сосед сверху (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 10

Первый почти-поцелуй случился совершенно не романтично. Что, возможно, и спасло мне остатки душевного равновесия. Если бы всё произошло красиво – под дождём, при луне, после какого-нибудь глубокого разговора о потерях, – я, наверное, вообще сбежала бы в монастырь. Но вышло по-другому. Старый дом, поздний вечер, пакет с продуктами, запах мокрого асфальта и женщина, которая стояла у своей двери, перебирая ключи так нервно, будто дверь была не дверью, а моральным экзаменом.

Мы возвращались из магазина уже затемно. Соня уснула у меня на руках по дороге домой, и Лида, неожиданно не споря, просто открыла передо мной дверь подъезда и пошла рядом молча. Это молчание было не тяжёлым. Скорее из тех, что бывают у людей после длинного дня, когда лишние слова уже не нужны. На её этаже я остановился, потому что пакеты она держала неудобно, Кнопка путалась в поводке, а Платон, видимо, уже морально готовил нам всем приговор из окна.

– Давайте я донесу, – сказал я.

– Я не инвалид, – отозвалась Лида.

– Это я уже понял.

Она покосилась на меня, но пакеты не отдала. Впрочем, я всё равно взял один, потому что иногда спорить бессмысленно, а делать – нормально. У её двери всё почему-то стало тише. Соня спала, уткнувшись мне в плечо. На лестнице пахло старой краской и чьим-то ужином. Из квартиры снизу глухо играло радио. Лида стояла в пол-оборота, искала нужный ключ и ругалась шёпотом так выразительно, что мне захотелось запомнить каждое слово.

Когда дверь наконец открылась, Кнопка, как обычно, влетела внутрь первой, будто проверяла безопасность объекта. Лида повернулась ко мне, чтобы забрать пакет, и мы оказались слишком близко. Настолько, что я увидел тонкую светлую жилку у неё на шее, выбившуюся прядь у виска и усталость в глазах, которая не делала её слабой, только живой. Она тоже замерла на секунду. Всего на одну. Но в старом доме даже одна секунда умеет растягиваться до неприличия.

– Спасибо, – сказала Лида тихо.

– Пожалуйста.

Она подняла на меня взгляд. Я почувствовал, как что-то внутри делает очень плохой шаг вперёд. Не желание даже. Хуже. Та самая тяга к близости, которую взрослые люди обычно умеют вовремя остановить. Я видел, что она тоже это чувствует: слишком ровная спина, слишком неподвижная рука на ручке двери, слишком внимательные глаза. Ещё чуть-чуть – и я бы действительно её поцеловал. Это было бы ошибкой. Красивой, нужной и совершенно не вовремя.

– Арсен, – донеслось сверху.

Голос детский, сонный, испуганный. Соня проснулась у меня на руках и потянулась, цепляясь пальцами за ворот моей куртки. Момент лопнул сразу. Лида моргнула, резко отвела взгляд и почти схватила у меня пакет так быстро, будто хотела спасти нас обоих от следующей секунды.

– Идите, – сказала она уже своим обычным тоном, чуть сухим, чуть ироничным. – А то ребёнок решит, что взрослые странные.

Я бы сказал, что ребёнок давно это знает, но промолчал. Просто кивнул. На развороте к лестнице я всё же оглянулся. Лида уже стояла в дверях своей квартиры, в тёплом прямоугольнике света, с пакетом в руке и Кнопкой у ноги. Выглядела как женщина, к которой невозможно подойти без последствий. Именно поэтому я и не должен был идти дальше. Именно поэтому почти сразу понял, что уже не смогу держать нужную дистанцию.

Глава 11

Если жизнь хочет тебя унизить, она делает это не большими трагедиями, а очень точным бытовым ножом. Например, присылает бывшего мужа ровно в тот момент, когда ты стоишь у окна в растянутой футболке, пьёшь кофе и впервые за долгое время не чувствуешь себя одинокой до костей. Я увидела Глеба из окна кухни. Он входил во двор с тем же аккуратным шагом, с которым всегда входил в любую чужую жизнь – будто ничего не ломал, просто “так вышло”. В светлом пальто, с этой своей чистой стрижкой, с лицом человека, который искренне считает себя разумным.

У меня сразу свело живот. Даже не от страха, а от старой, унизительной телесной памяти. Так тело помнит не удары, а фразы. “Ты слишком эмоциональна”. “Я же хотел как лучше”. “Не надо делать из меня чудовище”. Некоторые мужчины не кричат. Они просто годами объясняют тебе, почему твоя боль – это недоразумение, а их жестокость – воспитательная мера. И потом ты стоишь на своей кухне, взрослая, разведённая, с ипотекой и шпицем, и всё равно на секунду снова чувствуешь себя той женщиной, которой было стыдно за собственные слёзы.

Кнопка первой заметила неладное и зарычала у двери. Платон, как настоящий интеллигент, остался на подоконнике и осудил происходящее взглядом. Я поставила кружку так аккуратно, будто от этого зависела моя честь. Звонок в дверь прозвучал через минуту. Один раз. Потом ещё. Настойчиво, но без грубости. В стиле Глеба всё всегда выглядело прилично настолько, что потом годами невозможно было доказать, почему тебе от этого плохо.

Я открыла не сразу. И когда всё же открыла, не распахнула дверь, а оставила цепочку. Глеб стоял на площадке с букетом. Господи, конечно. Мужчины вроде него обожают цветы как алиби. Они искренне верят, что розы как-то компенсируют годы аккуратного душевного подрыва. Он улыбнулся той самой улыбкой, на которую когда-то клевали мои двадцать пять. В тридцать два меня от неё уже слегка тошнило.

– Лида, привет, – сказал он мягко. – Я написал, но ты не ответила.

– И это тебя должно было остановить.

Он чуть вздохнул, как будто я опять веду себя “сложно”. О, как же я ненавидела этот его вздох.

– Я хотел поговорить. Нормально. Без войны.

– А у нас была война? – спросила я. – Я думала, это ты просто годами объяснял мне, что я неадекватная.

– Ты всё ещё очень обижена.

– Нет, Глеб. Обижены бывают на случайно пролитый чай. А тут немного другое.

Он стоял, держа букет так бережно, будто сам себе казался благородным героем этой сцены. И я уже чувствовала, как внутри поднимается знакомая злая дрожь. Не та, с которой плачут. Та, с которой наконец перестают молчать. Я уже собиралась захлопнуть дверь, когда на лестнице сверху послышались шаги.

Арсен спускался медленно, с Соней за руку. Просто шёл мимо. Но старые дома слишком любят драматургию, чтобы такие вещи были “просто”. Глеб обернулся. Я тоже. Арсен остановился на площадке на полпролёта выше. Тёмная куртка, ребёнок рядом, спокойное лицо человека, который не повышает голос, потому что обычно и без этого всё понятно. Он перевёл взгляд с букета на меня, потом на Глеба. Ничего не сказал. И именно от этого стало особенно душно.

– У тебя гости? – спросил Глеб с той липкой вежливостью, от которой мне всегда хотелось вымыть руки.

– У меня жизнь, – ответила я. – И ты в неё больше не входишь.

Глеб, кажется, только теперь почувствовал, что сцена пошла не по его сценарию. Он попытался вернуть себе лицо, чуть выпрямился и сказал почти укоризненно:

– Я хотел как лучше.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что больше не чувствую того прежнего бессилия. Ни капли. Только усталость и холодную ясность. Наверху, на лестнице, молчал мужчина, от одного присутствия которого вся глебовская “разумность” казалась особенно мелкой. И, может быть, это было нечестно. Но я всё равно была ему за это благодарна.

– Это и была твоя главная проблема, – сказала я тихо. – Ты всегда хотел как лучше. Только никогда не спрашивал, для кого.

Я закрыла дверь раньше, чем он успел ответить. Уже изнутри услышала, как Кнопка захлёбывается злобой, а Платон с грохотом спрыгивает с подоконника. Потом – тишину. И только через несколько секунд до меня дошло, что я слышу ещё и своё собственное сердце. Оно билось слишком быстро для женщины, которая только что отправила бывшего к чёрту. Но, возможно, не из-за бывшего.

Глава 12

Когда я спускался по лестнице и увидел у её двери мужчину с цветами, мне не понадобилось ни минуты, ни объяснений, ни даже особой наблюдательности. Таких я знал хорошо. Не по профессии даже – по складу. Аккуратный, вылизанный, с правильной осанкой и лицом человека, который всегда уверен, что выглядит порядочно. Самые мерзкие редко выглядят опасно. Они выглядят удобно. Настолько, что окружающие потом годами не верят женщине, когда она говорит, что рядом с ним было плохо.

Я увидел Лидино лицо ещё до того, как услышал слова. И этого было достаточно. Она не боялась его прямо сейчас. Нет. Но вся стала другой: спина жёстче, голос суше, движения точнее. Люди так не реагируют на безобидное прошлое. Соня рядом сжала мою руку сильнее, почувствовав напряжение, и я понял, что если этот человек скажет ещё что-нибудь не тем тоном, то мне придётся очень быстро вспоминать, что я больше не следователь и не имею права решать конфликты привычным способом.

Лида справилась сама. И, пожалуй, это впечатлило меня сильнее всего. Не красиво, не театрально, без желания быть поддержанной или спасённой. Просто в какой-то момент она перестала оправдываться самим фактом своего существования. Я видел, как её бывший пытается вернуть привычный сценарий: тихое давление, вежливое превосходство, фразы, от которых нормальный человек чувствует себя виноватым уже за то, что дышит. Видел и то, как Лида больше в это не проваливается. Да, её трясло. Да, она держалась на злости. Но держалась сама.

Когда дверь захлопнулась перед его лицом, я остался стоять на лестнице ещё секунду. Мужчина посмотрел на меня снизу вверх так, как обычно смотрят на незапланированное препятствие. Не с открытой агрессией. С лёгким раздражением собственника, который вдруг обнаружил чужое присутствие там, где рассчитывал быть главным. Я ничего ему не сказал. Только выдержал взгляд. Иногда этого достаточно, чтобы люди вспомнили о дистанции.

Он ушёл не сразу. Сначала поправил ворот пальто, сжал букет, словно тот ещё мог спасти ситуацию, и только потом начал спускаться. Когда он проходил мимо, я почувствовал запах дорогого парфюма и чего-то липкого, вроде самоуверенности, натёртой до блеска. Такие мужчины меня всегда бесили особенно сильно. Не потому, что они громкие. А потому, что после них женщины годами извиняются за себя в чужих комнатах.

Соня дёрнула меня за рукав.

– Это плохой? – спросила она очень тихо.

Я посмотрел на дверь Лиды. Потом на ребёнка. Детям нельзя давать слишком взрослые формулировки, но и врать им тоже нельзя. Они всё равно чувствуют правду лучше нас.

– Да, – сказал я. – Но он ушёл.

Соня кивнула так серьёзно, будто приняла официальный отчёт. Мы поднялись к себе, но через десять минут я уже стоял у своей двери и понимал, что не могу просто сидеть наверху, делая вид, что меня это не касается. Это была плохая идея. Очень плохая. Потому что с заботой всё начинается именно так: ты просто хочешь убедиться, что человек в порядке. А потом вдруг обнаруживаешь, что тебе уже недостаточно просто убедиться.

Я спустился и постучал. Лида открыла не сразу. На ней была та же домашняя футболка, но лицо уже другое – не злое, а выжженное. Как будто после всплеска осталась только усталость. Кнопка у её ног рычала в полсилы, просто для порядка. Платон сидел в коридоре с видом свидетеля обвинения.

– Всё нормально? – спросил я.

Вопрос был плохой. Я понял это сразу, как только произнёс. “Нормально” после таких сцен не бывает. Лида это тоже поняла, потому что коротко усмехнулась без всякого веселья.

– Нет, – сказала она. – Но это не катастрофа. Уже прогресс.

Я кивнул. Что говорить дальше, не знал. Она смотрела на меня так, будто сама ещё решала, хочет ли впустить меня в этот момент ближе или, наоборот, закрыть дверь. Я уже собрался отступить, чтобы не давить, но Лида вдруг сказала:

– Заходи. Только без мужского благородства, ладно? Если скажешь “я тебя предупреждал”, я тебя укушу.

Я вошёл. Не потому что это было правильно. А потому что впервые за долгое время мне хотелось быть там, где меня позвали не из вежливости, а потому что человеку действительно тяжело. На кухне пахло остывшим кофе и злостью. Лида поставила две кружки так резко, будто мстила посуде, потом села напротив и уставилась в столешницу.

– Он не бил меня, – сказала она вдруг. – Чтобы сразу снять с тебя все эффектные сценарии. Просто годами объяснял, почему я не такая. Почему говорю не так, смеюсь не так, толстею не так, обижаюсь не на то и вообще без него бы пропала.

Я молчал. Потому что это был не тот момент, где нужны слова. Иногда люди рассказывают тебе свою боль не для утешения, а чтобы она наконец прозвучала вслух и перестала жрать их изнутри в одиночку.

– Самое мерзкое, – продолжила Лида, всё ещё не поднимая глаз, – что потом ты реально начинаешь думать, будто с тобой что-то не так. Не потому, что он убедительный. А потому, что когда это капает каждый день, ты в конце концов мокнешь.

Я смотрел на её руки – крепко сжатые, белые в костяшках – и чувствовал, как поднимается холодная злость. Не ревность даже. Не мужское собственничество. Нормальная человеческая ярость на того, кто долго ломал живого человека, не оставляя синяков. И в этот момент понял, что всё. Поздно. Я уже внутри этой истории. И, кажется, вылезать не собираюсь.

Глава 13

После того вечера с Глебом мне стало странно легко и одновременно стыдно за эту лёгкость. Как будто я наконец выговорила то, что много лет носила в горле, но по всем привычкам должна была всё ещё чувствовать себя неудобной, резкой, “слишком”. Старые установки так просто не умирают. Даже когда человек давно ушёл, внутри тебя ещё какое-то время живёт его интонация, его сомнение, его невидимая редактура твоих реакций. И я, сидя на кухне напротив Арсена, впервые за долгое время рассказывала о себе не так, будто должна заранее оправдаться.

Он почти не перебивал. Только один раз уточнил, давно ли мы развелись, и ещё раз – живёт ли Глеб один. Второй вопрос прозвучал так спокойно, что я сразу поняла: лучше не спрашивать, зачем ему эта информация. В этом и была вся беда с Арсеном. Он умел молчать так, что молчание выглядело не пустотой, а действием. А я, к своему огромному сожалению, начинала на это реагировать не настороженностью, а чем-то значительно менее разумным.

– Знаешь, что самое смешное? – сказала я, крутя кружку между ладонями. – Если бы он однажды просто накричал, разбил что-нибудь, ударил по стене, я бы, может, ушла раньше. Тогда было бы понятно: вот зло, вот я, вот дверь. А так это выглядело как будто я каждый день чуть-чуть не дотягиваю до нормы. Очень удобно. Для него.

Арсен сидел напротив, опираясь локтями о стол, и смотрел на меня не жалея. Это было важно. Жалость я бы не выдержала. От неё всегда хотелось немедленно огрызнуться или исчезнуть. А он просто слушал так, будто моё прошлое – это не драма, которой надо впечатлиться, а факт, который надо принять к сведению и больше не использовать против меня никогда.

– Ты ушла, – сказал он наконец.

Я усмехнулась. Конечно, мужчины любят такие финальные формулировки. Как будто всё самое тяжёлое – это момент ухода, а не годы до него.

– Да, – ответила я. – Только сначала пришлось дойти до состояния, когда я уже не боялась остаться одна больше, чем рядом с ним. Понимаешь разницу? Не “я стала сильной”. Я просто однажды поняла, что ещё немного – и перестану себя узнавать совсем.

Он кивнул. Медленно. Лицо у него в этот момент стало таким жёстким, что я почти пожалела о своей откровенности. Не потому, что он осуждал меня. Наоборот. Потому что я вдруг ясно увидела, как он умеет ненавидеть. Не вспыльчиво, не громко. Точно и надолго. И это почему-то не пугало. Вернее, пугало, но не там, где следовало бы.

Мы замолчали. На плите тихо булькал чайник, Кнопка уже сопела на коврике, Платон лежал на подоконнике, отвернувшись к стеклу с видом философа, уставшего от человеческой мелочности. Из квартиры сверху не доносилось ни звука. Соня, видимо, уже спала. И в этой тишине я вдруг поняла, насколько странно мне спокойно рядом с мужчиной, которого я знаю всего ничего и о котором, если честно, всё ещё знаю непозволительно мало.

– А ты? – спросила я. – Что за дело тебя выкинуло из системы?

Он не ответил сразу. Только отвёл взгляд в окно, где тёмный двор отражался как чёрная лужа между домами. Я почти уже решила, что вопрос был лишним, но Арсен всё же заговорил:

– Я не замял то, что должен был. Не потому что герой. Просто не смог.

Я смотрела на его профиль и понимала, что за этой короткой фразой прячется слишком много. Слишком много для одной ночной кухни. Но именно это “не смог” ударило сильнее, чем если бы он начал рассказывать красиво и подробно. Потому что в таких словах всегда больше правды, чем в любых исповедях.

– Упрямый, значит, – сказала я тихо.

Он чуть повернул голову и впервые за вечер в уголках его глаз мелькнуло что-то почти живое.

– Есть такое.

И вот именно в этот момент я поняла, что пропала уже серьёзно. Не от его молчания, не от плеч, не от взгляда. А от того, как он говорит правду маленькими порциями, и в каждой – больше, чем многие вываливают словами за год.

Глава 14

Про сестру я не говорил почти никому. Формально о ней, конечно, знали: коллеги, опека, врачи, соседи в прошлом районе, те, кто пришёл на похороны и потом надолго исчез, как обычно исчезают люди после первого слоя чужого горя. Но “знали” – не значит понимали. Для большинства Анна была фактом моей биографии, трагедией, которая объясняет наличие ребёнка в доме. Для меня она до сих пор оставалась голосом в телефоне, привычкой присылать мне дурацкие мемы посреди рабочего дня и человеком, который почему-то до последнего был уверен, что я справлюсь со всем на свете.

Лида слушала, как и раньше, не перебивая там, где не надо. В этом у неё был редкий талант. Многие думают, что поддержка – это вовремя вставить “понимаю” или “ужас какой”. На самом деле поддержка – это иногда просто не мешать человеку дойти до слов самому. Я сидел на её кухне, смотрел на свою кружку и впервые за долгое время не чувствовал, что из меня вытягивают показания.

– Аня попала в аварию, – сказал я. – Формально всё просто. Машина, ночь, водитель на встречке. Только дело в том, что этот водитель через двое суток стал вдруг не виноват во всём сразу. Связи, деньги, нужные фамилии. А потом, когда я полез глубже, оказалось, что там связана не только авария.

Лида чуть нахмурилась. Не картинно, не для красоты. Просто мысль зацепилась.

– И тебя начали убирать?

– Да.

– Через проверку?

Я посмотрел на неё внимательнее.

– Ты быстро собираешь схему.

– Я переводчица, – сухо сказала Лида. – Нам за это платят. Видеть, где в тексте врут, а где делают вид, что просто переставили слова.

Я невольно усмехнулся. И именно это было опасно. С ней всё время было опасно не из-за каких-то драматических событий, а из-за того, что рядом с ней я слишком часто забывал внутренне сжаться. А когда много лет живёшь в режиме “не расслабляться”, даже краткое облегчение ощущается почти как потеря контроля.

– Проверка, – подтвердил я. – Потом отстранение. Потом очень вежливые разговоры, что лучше бы мне не лезть дальше. Я не остановился.

– И теперь?

– И теперь формально всё тихо. Практически – нет.

Она молчала несколько секунд. Потом спросила так просто, как будто речь шла о погоде:

– Ты боишься за Соню?

Я поднял глаза. Вот это был точный вопрос. Не “тебе страшно?”, не “тебя убьют?”, не “что будет дальше?”. Именно про Соню. Про самое слабое место, вокруг которого у меня уже давно стояла целая армия внутренних запретов.

– Да, – сказал я.

Лида кивнула. И это тоже было почти невыносимо. Потому что некоторые люди, когда слышат правду, сразу начинают утешать, суетиться, раздавать надежду как сахар. А она просто приняла. Как будто сказала: да, это серьёзно, я вижу, и не надо делать вид, что всё не так.

– Тогда почему ты здесь? – спросила она после паузы. – В смысле в этом доме, в этой квартире, рядом с людьми?

Я хотел ответить что-нибудь короткое. Практичное. Без лишнего. Но почему-то вместо этого сказал:

– Потому что если всё время жить так, будто уже поздно, то в какой-то момент это и правда становится поздно.

Лида смотрела на меня слишком долго. Потом медленно откинулась на спинку стула и выдохнула:

– Господи. Ну конечно. Ты ещё и говоришь иногда так, что потом жить неудобно.

Я рассмеялся. Тихо, впервые за весь разговор по-настоящему. И именно тогда понял, что уже не просто рассказываю ей о прошлом. Я впускаю её туда, куда раньше никого не звал. Не потому, что хотел исповедаться. А потому, что рядом с ней почему-то переставало быть стыдно за собственную усталость.

Глава 15

Первый настоящий поцелуй случился через три дня после разговора на кухне. Всё это время мы ходили вокруг друг друга как люди, которые случайно нашли в тёмной комнате провод под напряжением и теперь пытаются делать вид, что просто мимо проходили. Арсен заходил иногда за солью, за чаем, за какой-нибудь мелочью для Сони, которую якобы “всё равно пришлось бы купить”. Я поднималась к ним пару раз – то посмотреть, как Соня, то принести пластилин, то просто потому, что Кнопка решила, будто ребёнка надо регулярно инспектировать. Мы разговаривали, шутили, даже смеялись. И в каждом этом “ничего особенного” сидело слишком много того, что оба уже замечали.

В тот вечер шёл дождь. Не красивый кинематографичный, а обычный городской – серый, липкий, с редкими вспышками фар в мокром дворе. Я сидела за ноутбуком и переводила любовную сцену, в которой герой целовал героиню “с отчаянием человека, вернувшегося домой после войны”. Очень хотелось дать автору по голове словарём. Сверху над моей квартирой раздавались глухие звуки: Арсен собирал что-то деревянное и время от времени шёпотом матерился. Видимо, новую тумбочку или ещё одну попытку упорядочить мир при помощи шестигранника.

Около одиннадцати в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали – коротко, негромко. Я уже знала этот стук. Открыла в старом свитере, с заколкой в волосах и усталостью во всех местах. Арсен стоял на пороге с коробкой в руках и выражением лица человека, который очень не хочет признавать поражение перед мебелью из плоской упаковки.

– У тебя есть нормальная отвёртка? – спросил он.

Я посмотрела сначала на него, потом на коробку, потом снова на него.

– Ты пришёл ко мне ночью за инструментом. Это уже почти предложение.

Уголок его рта дрогнул.

– Не обольщайся. Пока только крепёж.

– Какая жалость.

Я нашла отвёртку, но вместо того чтобы просто отдать, почему-то сказала:

– Пойдём, покажешь, что ты там убиваешь. Мне нужен перерыв от людей, которые целуются как беженцы из метафоры.

Мы поднялись к нему. Соня уже спала. В квартире было тихо, пахло влажным деревом, детским шампунем и чем-то ещё – его дом постепенно становился домом, а не временным укрытием. В комнате у стены действительно стояла недособранная тумбочка. Арсен опустился на корточки, я присела рядом, и несколько минут мы возились с этими несчастными досками почти плечом к плечу. Слишком близко для соседского нейтралитета. Слишком естественно для людей, которые якобы ничего не начинают.

– Всё, – сказала я наконец, вкручивая последний шуруп. – Можешь считать, что без меня ты бы пал в неравной борьбе с мебельной промышленностью.

– Я это запомню, – ответил он.

Я подняла на него голову. И всё. Больше ничего не произошло в мире: дождь шуршал за окном, в детской тихо сопела Соня, на кухне тикали часы. Только мы сидели на полу слишком близко, и взгляд у Арсена был уже не таким, каким смотрят на соседку. Я почувствовала это сразу, всем телом, до кончиков пальцев. Хотела пошутить. Хотела встать. Хотела спасти себя привычным способом. Не смогла.

– Лида, – сказал он очень тихо.

Когда мужчина произносит твоё имя так, будто уже знает, что делает ошибку, у тебя обычно есть последние две секунды на разум. Мне не хватило ни одной. Я не помню, кто именно потянулся первым. Кажется, он. Кажется, я тоже. Поцелуй был не аккуратным, не “почти”. Настоящим. Тёплым, долгим, сдержанно жадным. Будто оба слишком долго делали вид, что ничего не происходит, и теперь просто перестали врать. У меня подогнулись все внутренние конструкции сразу.

Когда мы оторвались друг от друга, дышать было немного трудно. Я смотрела на него и думала только одно: всё, Лида. Поздравляю. Ты опять влезла туда, откуда не умеешь выходить красиво.

– Это плохая идея, – прошептала я.

– Да, – сказал он так же тихо.

– Тогда почему…

– Потому что я уже не могу делать вид, что нет.

И вот это было хуже самого поцелуя. Потому что поцелуй ещё можно списать на дождь, усталость, одиночество и слабость. А правду – нет.