Текст книги "Сосед сверху (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 28

План на самом деле был простым. А все опасные планы всегда просты до омерзения. Сложность начинается в людях, а не в схеме. Мне нужно было встретиться с тем, кто всё это организовал, вывести его на конкретные слова и дать Воронцову с его людьми время войти правильно. Формально это всё ещё не было спецоперацией из плохого кино. На практике пахло ровно так же: ночная парковка, пустое помещение старого автосервиса, люди, уверенные, что у них всё под контролем. Разница была в одном: теперь мне было что терять за пределами этой грязи.

Я не взял Лиду с собой. И не потому, что снова решил всё за неё. Просто мы наконец говорили как взрослые. Я объяснил, где буду, с кем на связи, какой сигнал ждать и что делать, если от меня не будет ответа слишком долго. Она слушала очень внимательно, ни разу не перебила, только в самом конце спросила:

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я просто сидела и ждала?

– Нет, – ответил я честно. – Я хочу, чтобы тебя вообще не касалось ничего из этого. Но это уже невозможно. Поэтому хочу, чтобы ты была там, где я смогу думать не о том, как тебя искать.

Она кивнула. И это было важнее любого разрешения. Потому что в её кивке не было подчинения. Там было сотрудничество. Редкая, взрослая, очень дорогая вещь.

Воронцов ждал меня на подходе, в машине без опознавательных знаков, с тем лицом, которое у него бывало только в двух случаях: либо дело плохое, либо совсем плохое. Сегодня был второй вариант. Он коротко пересказал, кто уже на месте, где люди, как будут заходить. Я слушал и почти не слышал. Не потому, что был безответственным. Просто внутри всё время жил один образ: Лида на своей кухне, босиком, с кружкой в руках, и Соня, которая наконец уснула без страха. Именно за это я и шёл в эту ночь. Не за правду, не за справедливость, не за очищение системы, в которую давно перестал верить. За возможность однажды просто вернуться домой без оглядки.

Когда я вошёл в помещение, там уже ждали двое. Один мне был знаком. Второй – нет. Главного не было. Это тоже было ожидаемо: такие люди редко приходят первыми, они любят входить тогда, когда уверены, что сцена уже настроена под них. Разговор шёл недолго и мерзко. Угрожать мне прямо они не стали. В таких кругах давно умеют говорить иначе: “тебе же не нужны лишние проблемы”, “ребёнок у тебя хороший”, “женщина красивая, зря ты так неосторожно”. На последней фразе я понял, что всё. Время дипломатии закончилось. Не потому, что меня задели. А потому, что они произнесли её вслух.

Дальше всё пошло быстро. Слишком быстро, как всегда бывает в вещах, к которым долго готовишься. Шум, крик, чьи-то шаги, короткий удар в плечо, больше похожий на ожог, чем на боль. Я успел только развернуться и вжать одного в бетон, когда в помещение уже входили люди Воронцова. Потом была путаница, приказ лечь, мат, звук падающего железа и наконец то самое короткое, почти беззвучное ощущение, когда понимаешь: всё, перелом произошёл. Они больше не хозяева ситуации.

Плечо жгло, рукав быстро намокал, но это была не та рана, за которую стоит беспокоиться, пока всё вокруг ещё не закончено. Я стоял, прижимая ладонь к коже, и чувствовал только одну мысль: надо вернуться. Не “надо выжить”, не “надо победить”, а именно – вернуться. Домой. Туда, где меня ждут. Никогда раньше это слово не звучало во мне так ясно.

Глава 29

Хуже ожидания может быть только ожидание в старом доме, где ты слышишь слишком много. Каждый шорох, каждую машину во дворе, каждый шаг на лестнице. После того как Арсен уехал, я не находила себе места. Таня пыталась варить кофе, Тамара Ильинична проверяла телефон чаще, чем, наверное, за весь предыдущий год, Соня спала у меня в комнате, Кнопка лежала у её двери, как маленький злой ангел-хранитель. А я всё ходила от окна к столу и обратно, будто если двигаться, то страх не успеет вцепиться так глубоко.

Час ночи растянулся до состояния отдельной эпохи. За окном двор казался чужим: мокрый асфальт, редкие огни, чёрные окна напротив. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и вдруг очень ясно поняла, что больше не умею думать о своей жизни отдельно от него. Это не была романтическая мысль. Скорее страшная. Потому что раньше я всегда оставляла себе внутреннюю дверь на выход, даже в лучшие моменты. А теперь двери, кажется, уже не было. Или я сама её захлопнула.

Звонок раздался в два часа семь минут. Не телефонный. В домофон. Я так подскочила, что Таня выругалась за спиной. Тамара Ильинична первой подошла к трубке – конечно. Послушала секунду, потом резко обернулась ко мне:

– Это Воронцов. Говорит, открой.

Я нажала кнопку и почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Не от страха даже. От предчувствия, которое всегда приходит раньше слов. Через минуту в дверь постучали. Я открыла – и увидела сначала Воронцова, бледного, мокрого, напряжённого, а уже за ним Арсена. Живого. На ногах. С серым лицом, в распахнутой куртке, с кровью на рукаве и тем самым взглядом, от которого у меня в груди всё оборвалось и тут же срослось обратно.

Я не помню, как дошла до него. Помню только, что сначала хотела ударить, потом обнять, потом заорать, и в итоге просто вцепилась обеими руками в его куртку, будто иначе он снова исчезнет. Арсен выдохнул – тяжело, устало, но с каким-то таким облегчением, словно последние несколько часов сам жил только на одном этом моменте.

– Всё, – сказал он тихо. – Всё закончилось.

Я не поверила. Не потому, что решила, будто он врёт. А потому, что после слишком долгого страха слово “всё” звучит почти неприлично коротко. Слишком мало для того, что мы пережили.

– Где? – спросила я, отступая ровно настолько, чтобы видеть его лицо. – Куда тебя ранило?

– Плечо. Ничего серьёзного.

– Ненавижу мужчин, которые говорят “ничего серьёзного” с кровью на рукаве.

Таня уже тащила аптечку. Воронцов что-то коротко сказал Тамаре Ильиничне и исчез так же тихо, как появился. Умный человек. Даже в такой момент понял, когда надо оставить чужих людей наедине с их выжившим чудом. Я завела Арсена на кухню, усадила на стул и только потом заметила, как сильно дрожат мои руки.

– Лида, – сказал он.

– Молчи.

– Но…

– Молчи, я сейчас либо разрыдаюсь, либо придушу тебя бинтом.

Он не стал спорить. И вот это, возможно, было самым пугающим доказательством, что ему действительно досталось. Я разрезала рукав, увидела длинную рваную царапину по плечу, кровь, ссадины, синяк у скулы – и выдохнула так резко, что сама испугалась этого звука. Не смертельно. Не страшно в медицинском смысле. Просто достаточно, чтобы меня всё ещё трясло от отложенного ужаса.

Когда я обрабатывала рану, Арсен смотрел на меня не отрываясь. Я чувствовала это кожей. И в какой-то момент, подняв глаза, увидела в его лице то, что никогда не перепутаю больше ни с чем. Не благодарность. Не усталость. Любовь. Чистую, выжатую до сути, без красивых слов, но от этого только более настоящую. Именно тогда я поняла: всё. Это уже не история про соседей, опасность и случайное сближение. Это история про дом. Про семью. Про тех, кого я больше не отпущу просто потому, что кому-то страшно.

Глава 30

Я признался ей в любви на кухне, весь в чужой пыли, с заклеенным плечом и лицом, которое, наверное, выглядело как плохая реклама мужской выносливости. Если бы кто-то спросил меня раньше, как я это скажу, я бы, скорее всего, молчал. Некоторые вещи не планируют. Они просто доходят до горла именно тогда, когда дальше держать невозможно. Лида стояла передо мной, бледная, злая, с влажными глазами и бинтом в руках. И я вдруг понял: если сейчас не скажу, потом это уже будет трусость.

– Я тебя люблю, – произнёс я.

Она замерла. Не театрально, не “ахнула”. Просто стала совершенно неподвижной, как будто внутри неё сразу слишком многое сдвинулось одновременно. За дверью спальни тихо сопела Соня, на кухне горела одна лампа, Кнопка сидела у стены и смотрела на нас так, будто лично модерировала эту сцену. Всё было обыденно. И поэтому – ещё страшнее.

– Что? – спросила Лида хрипло.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Не уходя. Не прячась за усталость, боль, ночь, адреналин.

– Люблю тебя, – повторил я. – Давно. Просто дольше боролся, чем стоило.

На секунду я даже не понял, смеётся она или плачет. Наверное, и то, и другое сразу. Потом Лида резко выдохнула, поставила на стол флакон с антисептиком и шагнула ко мне вплотную.

– Ты совершенно невозможный человек, – сказала она.

– Знаю.

– И всё это время серьёзно думал, что я сама не догадаюсь?

– Надеялся.

Она закрыла глаза, качнула головой и вдруг ударила меня ладонью в грудь – не больно, просто от избытка всего.

– Я тебя тоже люблю, идиот.

Вот после этого меня действительно отпустило. Не в физическом смысле. Плечо всё ещё жгло, лицо ломило, усталость сидела в костях. Но внутри отпустило то напряжение, которое держало меня месяцы, если не годы. Как будто признание не сделало мир безопаснее, но наконец поставило в нём всё по правильным местам. Я притянул её к себе одной рукой, осторожно, чтобы не задеть повязку, и поцеловал. Медленно. Без спешки. Так, будто впервые в жизни не надо было бояться, что следующую секунду всё исчезнет.

Утром я проснулся на её диване. Соня спала в комнате, Лида – рядом, свернувшись так, будто ночью наконец разрешила себе не контролировать весь мир. Кнопка устроилась у нас в ногах, Платон лежал на подоконнике с видом древнего надзирателя, пережившего все человеческие драмы. За окном двор жил обычной жизнью: кто-то тащил пакеты, хлопала дверь подъезда, внизу уже ссорились из-за парковки. Старый дом дышал, как всегда. И именно эта обычность после ночи, в которой всё могло закончиться иначе, ощущалась почти священно.

Днём позвонил Воронцов. Сказал коротко: всё сработало. Главного взяли, ещё двоих – тоже. Документы и запись разговора легли так, что отмолчаться теперь не выйдет даже у тех, кто привык. Я слушал, отвечал, уточнял, но по-настоящему понял смысл только после звонка. Не тогда, когда услышал “взяли”. А когда поднял глаза и увидел в дверях кухни Лиду с кружкой чая. Домашнюю. Сонную. Уже не чужую.

– Что? – спросила она.

– Кажется, всё правда закончилось.

Лида несколько секунд просто смотрела на меня. Потом подошла, поставила кружку на стол и очень спокойно, очень по-женски упрямо сказала:

– Хорошо. Тогда теперь начнётся другое.

– Что именно?

Она положила ладонь мне на щёку.

– Жизнь, Арсен. Не порти момент глупыми вопросами.

И в тот момент я впервые позволил себе поверить, что она действительно может быть. Не как передышка. Не как случайный тёплый эпизод. А как что-то, ради чего стоит просыпаться без внутренней готовности к удару.

Глава 31

Тихое утро после большой беды всегда кажется подозрительным. Как будто мир слишком старательно изображает нормальность, а ты ещё помнишь его вчерашнее лицо и не можешь до конца поверить в сегодняшний свет. Через два дня после той ночи я сидела на кухне, резала яблоки для Сони и ловила себя на том, что всё время прислушиваюсь: не хлопнет ли дверь слишком резко, не звякнет ли телефон не тем тоном, не появится ли во дворе тот самый ненужный человек. Привычка к угрозе уходит медленно. Почти так же медленно, как привычка к одиночеству.

Арсен был у себя наверху. Формально он “отдыхал”, фактически – пытался одной рукой что-то передвигать, за что уже получил от меня лекцию и обещание прибить его лично, если швы разойдутся. Соня рисовала за столом рядом с Платоном, который, кажется, окончательно признал её существом достойным. Кнопка спала на подушке у батареи после тяжёлой ночной смены в охране человеческой психики. Всё выглядело спокойно. Почти счастливо. Именно это и пугало.

Тамара Ильинична пришла с утра пораньше, принесла блинчики и выражение лица женщины, которая уже всё знает, но хочет услышать официальную версию. Я налила ей чай и села напротив, приготовившись к неизбежному.

– Ну? – спросила она.

– Что “ну”?

– Лида, я старая, а не бестолковая. Мужчина выжил, ребёнок цел, ты ходишь как человек, которому наконец перестало быть холодно внутри. Я жду подробностей.

Я рассмеялась. Наверное, первый раз за много дней совсем без надрыва. И сразу поняла, как мне этого не хватало. Просто смеяться, а не прикрываться смехом.

– Он сказал, что любит меня, – призналась я.

Тамара Ильинична кивнула так, будто всегда знала именно этот исход и теперь просто отмечает исполнение прогноза.

– Логично.

– Всё? Это ваша реакция?

– А что ты хотела? Чтобы я упала в обморок? Он на тебя давно так смотрит, будто ты последний свет в этом доме.

Я открыла рот, потом закрыла. Иногда старые женщины умеют говорить то, после чего просто нечего добавить. Особенно если ты сама в глубине души уже знала то же самое, но боялась формулировать. Соня в этот момент подняла голову от рисунка и спросила:

– А Лида теперь моя?

Я поперхнулась чаем. Тамара Ильинична не поперхнулась ничем, потому что, кажется, вообще была готова ко всему.

– В некотором смысле, – ответила она раньше меня.

– Тамара Ильинична!

– Что? Ребёнок спросил по существу.

Соня очень серьёзно кивнула, как будто получила юридически значимую информацию, и вернулась к рисунку. Я же сидела, глядя в чашку, и понимала: да, всё уже изменилось. Не в момент признания даже. Раньше. Просто теперь это стало невозможно отрицать. Не сосед сверху, не чужой мужчина с проблемами, не история на грани. Мой человек. Мой дом. Мой ужасно сложный, упрямый, раненый путь к тому, что я так долго не верила, что вообще существует.

Глава 32

Мне было страшнее возвращаться к Лиде после всего, чем идти в ту ночь на встречу. Возможно, это звучит как плохая мужская метафора, но я знал, о чём говорю. С врагом всё понятно: угроза, расчёт, удар, ответ. С любовью хуже. Особенно если ты много лет жил так, будто рядом с тобой можно только пострадать. Я стоял у её двери, опираясь на ещё ноющее плечо, и впервые за долгое время чувствовал себя человеком, которому действительно есть что потерять не в теории, а в самом простом, бытовом смысле.

Дверь открыла Соня. За её спиной сразу вылетела Кнопка, гавкнула для порядка и тут же передумала. Лида выглянула из кухни, вытерла руки о полотенце и остановилась, увидев меня. И всё. На секунду старый дом, наверное, перестал скрипеть. Во всяком случае, мне так показалось.

– Ты почему стоишь как курьер плохих новостей? – спросила она.

– Потому что нервничаю.

Лида подняла брови. Соня очень мудро взяла Кнопку на руки и унесла её в комнату, оставляя взрослых разбираться. Ребёнок действительно был пугающе наблюдательным.

– Заходи, – сказала Лида уже тише.

На кухне было тепло, пахло выпечкой и чем-то домашним, что до сих пор иногда ставило меня в тупик. Настоящий дом не всегда узнаёшь сразу, особенно если давно жил в квартирах, где только ночуешь. Лида не торопила. Просто поставила передо мной чай и села напротив. Я посмотрел на её руки, на кружку, на солнечное пятно у окна и вдруг понял, что привычные заготовки тут не работают. Нельзя сказать “мне надо поговорить” таким тоном, будто сейчас допрос. Нельзя просить остаться в твоей жизни, продолжая стоять у двери внутренне.

– Я не умею это нормально, – сказал я честно.

– Прекрасное начало, – отозвалась Лида. – Уже интересно.

– Я всё время думал, что после этого должен уйти. Что как только всё закончится, будет правильно не втягивать тебя дальше. Не делать вид, что у нас может быть что-то простое.

Она смотрела молча. Очень внимательно. И я уже видел в её лице тот самый момент, когда ещё чуть-чуть – и она либо пошлёт меня к чёрту, либо спасёт от самого себя. Заслуженно в обоих случаях.

– Но проблема в том, – продолжил я, – что я больше не хочу “правильно”. Я хочу домой. К тебе. К Соне. Даже к собаке, которая меня презирает через день. Хочу знать, что вы в порядке. Хочу быть там, где есть ты. Если ты меня туда пустишь.

Лида долго не отвечала. Потом поставила кружку, встала, обошла стол и остановилась рядом. Я поднял голову. И увидел у неё на лице не слёзы, не пафос, а усталую, тёплую, почти неверящую нежность.

– Господи, Арсен, – сказала она тихо. – Ты всё-таки научился просить как человек, а не как бронежилет.

Я выдохнул. Наверное, впервые нормально за весь этот день. Она положила ладонь мне на щёку, а потом очень спокойно добавила:

– Я тебя уже давно пустила. Ты просто всё это время стоял на пороге и драматично страдал.

Я рассмеялся. Она тоже. И в этом смехе было столько облегчения, что мне захотелось запомнить его лучше любого признания. Потом я притянул Лиду к себе. Она села ко мне на колени осторожно, чтобы не задеть плечо, и поцеловала первой. И вот тогда я окончательно понял: уйти после этого уже невозможно. Да и не хочется.

Глава 33

Первый по-настоящему домашний вечер случился без всяких торжественных договоров, клятв и символических ключей. Просто однажды Арсен остался у меня после ужина, потом после мультика для Сони, потом после чая, потом после того как мы вдвоём уложили ребёнка, и оказалось, что уходить уже как-то нелепо. Старый дом не требовал официальных решений. Он просто в какой-то момент делал человека частью своих звуков: шагов на лестнице, кружки на столе, мужской куртки на спинке стула.

Соня заснула между нами на диване во время фильма, который никто не смотрел. Кнопка спала у её ног, Платон – на подлокотнике, как чёрный ленивый сфинкс. Я сидела, поджав ноги, и смотрела на Арсена в полутёмной комнате. Он держал ладонь на спине Сони чисто автоматически, во сне ребёнка всегда угадывая малейшее беспокойство. И в этой руке было столько бережности, что у меня всё время что-то больно и нежно сжималось внутри.

– Не смотри так, – тихо сказал он, не открывая глаз.

– Как?

– Будто я сейчас растаю от собственного счастья.

– Сам виноват, – пробормотала я. – Нельзя так лежать с ребёнком и собакой. Это запрещённый приём.

Он усмехнулся. Глаза всё-таки открыл, повернул голову ко мне. Свет от телевизора делал его лицо мягче, чем обычно. Или это я уже научилась видеть не только жёсткость.

– Ты сама не лучше, – сказал Арсен. – Сидишь тут, как будто всегда тут была.

Я отвела взгляд, потому что это было слишком. Слишком правильно, слишком тепло, слишком похоже на то, чего я себе не разрешала даже в фантазиях. После Глеба мне казалось, что дом с мужчиной рядом – это всегда компромисс с собой. Всегда маленькая ежедневная потеря территории. А теперь я сидела в собственной гостиной и впервые чувствовала ровно обратное: рядом с этим мужчиной у меня пространства стало больше, а не меньше.

Позже, когда мы перенесли Соню в кровать и вернулись на кухню, Арсен заваривал чай, а я просто смотрела, как он двигается по моей квартире, и понимала: я к этому уже привыкла. К нему. К тому, что он знает, где стоят кружки. К тому, что Кнопка ворчит на него только первые пять минут, а потом идёт спать рядом. К тому, что Платон, предатель, уже позволяет ему себя чесать за ухом. К тому, что если в моей жизни случится что-то хорошее или страшное, первым человеком, которому я хочу об этом сказать, будет он.

– О чём думаешь? – спросил Арсен, ставя передо мной чай.

Я усмехнулась.

– О том, что Платон продался тебе слишком быстро.

– Это не продажность. Это мужская солидарность.

– Господи, вы оба отвратительны.

Он подошёл ближе, опёрся ладонями о стол по обе стороны от меня. Не прижимал, не нависал – просто был рядом, так близко, что у меня сразу сбилось что-то внутреннее. Слишком привычно уже сбивалось.

– Я серьёзно, – сказал Арсен.

Я подняла глаза. И ответила тоже серьёзно:

– Думаю, что мне больше не страшно жить не одной. Это, если честно, почти шок.

Он смотрел на меня долго. Потом наклонился и поцеловал в лоб. Очень просто. Так, что у меня защипало глаза сильнее, чем от любого страстного поцелуя.

– Мне тоже, – сказал он.

И именно в этот момент я поняла: да, это и есть дом. Не стены. Не договорённости. Не то, кто кому открыл дверь. А место, где двое уставших, взрослых, сломанных в чём-то людей вдруг впервые не боятся остаться.

Глава 34

Предложение я не планировал как предложение. Смешно, но это правда. У меня вообще с большими жестами всегда было плохо. Не потому, что я считал их глупыми. Просто всё, что по-настоящему важно, у меня обычно происходило тихо. Без правильных речей. И всё же кольцо в кармане лежало уже третий день. Маленькое, простое, выбранное после часа бессмысленного хождения по ювелирному магазину, где на меня смотрели так, будто я могу в любой момент арестовать витрину.

Я носил его с собой, как идиот. То в кармане куртки, то в джинсах, то перекладывал на полку, потом снова брал, потому что оставлять дома казалось почему-то трусливее, чем нести с собой. В итоге всё решилось в обычный вечер. Соня уже спала, Лида на кухне дописывала перевод, ругаясь на героя за его пафос, я чинил что-то у неё на балконе, потому что, конечно, не умею отдыхать как нормальный человек. Дождя не было, но воздух был влажный, тёплый, старый двор тихо дышал под окнами.

– Если ты свалишься с этого балкона, – сказала Лида, не поднимая головы от ноутбука, – я тебя не пожалею. Скажу всем, что естественный отбор добрался до упрямых.

– Очень романтично.

– Я вообще женщина-праздник.

Я вышел с балкона, сел напротив неё и вдруг понял, что тянуть дальше уже не могу. Не потому что “пора”. Просто мне хотелось назвать вещи своими именами окончательно. Не оставлять даже маленькой щели для старой привычки жить с мыслью “если что, потом уйду”. Я больше не хотел жить с этой мыслью.

– Лида, – сказал я.

Она подняла глаза. Сразу заметила тон. Закрыла ноутбук медленно, внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Что случилось?

– Ничего плохого.

– Тогда говори быстрее, пока я не успела накрутить три трагедии и одну ипотеку.

Я усмехнулся. Достал коробочку из кармана и положил на стол. Лида уставилась на неё так, будто это был не футляр с кольцом, а живой скорпион.

– Арсен…

– Я знаю, – сказал я. – Это звучит как человек с травмой привязанности решил окончательно добить женщину с тревожностью.

Она фыркнула сквозь внезапный вдох. И от этого мне стало чуть легче. Совсем немного.

– Но, – продолжил я, – я правда хочу прожить с тобой всю эту нормальную, странную, громкую жизнь. С твоим котом, моей манией всё чинить, Кнопкой, Соней, твоими переводами по ночам и моими попытками не лезть на балкон со сломанным плечом. Я не умею обещать идеальное. Но умею оставаться. И хочу это делать рядом с тобой. Если ты согласна.

Лида смотрела на меня, не моргая. А потом, к моему ужасу и счастью одновременно, у неё начали дрожать губы.

– Ты понимаешь, что я сейчас могу расплакаться и начать говорить что-то глупое? – спросила она хрипло.

– Понимаю.

– И что это будет очень некрасиво?

– Не верю.

Она открыла коробочку, посмотрела на кольцо и вдруг закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла, уже влажные, совершенно живые, и кивнула.

– Да, – сказала она. – Да, конечно, да. И если ты сейчас скажешь что-нибудь самодовольное, я передумаю уже замужем.

Я рассмеялся так облегчённо, что сам удивился этому звуку. Встал, обошёл стол, опустился перед ней на одно колено не для красивой картинки, а потому что в тот момент действительно не мог иначе. Надел кольцо ей на палец. Руки у нас обоих дрожали. Лида тут же схватила меня за ворот футболки и поцеловала – зло, счастливо, со слезами и смехом одновременно.

Из спальни раздался сонный голос Сони:

– Вы опять целуетесь?

Мы оба замерли. Потом Лида уткнулась мне в шею и начала смеяться так, что я еле удержал равновесие. И, наверное, именно это было лучшим возможным благословением для нашей семьи: никакого пафоса, просто ребёнок в соседней комнате, кот на подоконнике, старый дом и женщина, с которой наконец хочется не выживать, а жить.