Текст книги "Сосед сверху (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Елена Валерьева
Сосед сверху

Пролог

Я всегда считала, что старые дома – это отдельный биологический вид. Они дышат, скрипят, вздыхают по ночам, держат в стенах чужие ссоры, чужие поцелуи, запахи чужих ужинов и тайны, которые никто уже не помнит, но все почему-то чувствуют. Наш дом был именно такой. Четыре этажа, облупленная зелёная дверь подъезда, двор-колодец, где летом сохло бельё, а зимой висело эхо любой ругани. Если кто-то чихал на втором этаже, Тамара Ильинична с первого уже знала, чем лечиться и кто виноват.

Я жила здесь шесть лет. Сначала с мужем, потом одна, если не считать Кнопку, Платона и стойкое ощущение, что жизнь, конечно, идёт дальше, но как-то без особого удовольствия. После развода квартира досталась мне вместе с ипотекой, старым буфетом, который невозможно было вынести даже теоретически, и привычкой проверять замок по три раза перед сном. Сначала я думала, что это временно, что однажды проснусь и перестану ждать подвоха от каждого звонка телефона и каждого мужского голоса за спиной. Потом поняла, что тревожность вообще не лечится надеждой, она только маскируется хорошими днями.

В тот вечер хорошим не было вообще ничего. Я сдала перевод почти в полночь, выслушала истерику автора в комментариях к правке, съела йогурт со вкусом картона и уже собиралась идти спать, когда под окнами раздалось короткое, жалкое, пронзительное мяуканье. Кнопка первой подскочила к двери, будто лично ждала сигнала к началу катастрофы. Платон открыл один глаз с подоконника и посмотрел на меня так, будто заранее знал: да, хозяйка сейчас снова притащит в дом проблему.

Конечно, я вышла. Нормальные люди в двенадцать ночи не бегают по двору в старой куртке, с фонариком телефона и пакетом из-под хлеба, чтобы ловить под кустами неизвестно кого. Но я никогда не была нормальной в вопросах, где кто-то маленький, грязный и раненый смотрит на меня глазами существа, которому кроме меня никто не поможет. Котёнка я нашла у мусорных баков. Чёрный, мокрый, дрожащий, с рассечённой лапой и характером уличного карманника: вырывался, шипел и пытался умереть с достоинством.

Когда я наконец запихнула его в куртку и зашла в подъезд, сверху что-то грохнуло так, будто у кого-то обвалилась половина кухни. Я вздрогнула, Кнопка, которую я зачем-то тоже потащила с собой, заорала дурным голосом, а потом с лестничного пролёта потянулась вода. Сначала тонкой струйкой, потом веселее, увереннее, по ступеням и прямо к моим ботинкам. Я подняла голову и очень ясно поняла: если судьба существует, то у неё паршивое чувство юмора.

Сверху раздался детский плач. Не капризный, не вредный, а тот, от которого внутри всё обрывается, потому что ребёнок не просто шумит – он по-настоящему испуган. Я выругалась сквозь зубы, прижала к себе котёнка крепче и полезла наверх, на третий этаж, где только сегодня кто-то въехал в давно пустовавшую квартиру. Кнопка рвалась с поводка так, будто шла брать штурмом логово преступника. Вода текла уже вполне убедительно, а на площадке пахло сырой штукатуркой, проводкой и чем-то ещё – чужим, резким, новым.

Дверь в квартиру сверху была открыта. На пороге стоял мужчина. Высокий, босой, в тёмной футболке, с мокрыми руками и лицом человека, который одинаково плохо относится и к авариям, и к людям. За его спиной мигал свет, плакал ребёнок, где-то внутри квартиры кто-то металлически падал, а в воздухе висело короткое замыкание. Он посмотрел на меня так спокойно, что мне сразу захотелось либо развернуться, либо сказать что-нибудь особенно едкое.

– У вас там что, Ноев ковчег затонул? – спросила я вместо приветствия.

Он перевёл взгляд с моего лица на торчащую из куртки чёрную морду котёнка, потом на Кнопку, которая уже захлёбывалась лаем, и только после этого ответил:

– Трубу сорвало.

Голос у него был низкий, уставший и очень ровный. Опасный какой-то голос. Не потому, что громкий или грубый, наоборот – потому что таким голосом обычно говорят люди, которые не привыкли объясняться дважды. Я ещё раз посмотрела на воду, на его мокрые плечи, на детский плач за спиной и вдруг заметила маленькую девочку в дверном проёме комнаты. Худенькая, в пижаме, с огромными глазами и лицом человека, который слишком старается не мешать взрослым.

– Электричество вырубили? – спросила я уже другим тоном.

– Частично.

– Ребёнок ваш?

Он замолчал на секунду. Совсем коротко. Потом сказал:

– Племянница.

Кнопка, решив, что драматургии не хватает, сорвалась с места и рванула к его босым ногам с выражением чистой уголовной ненависти. Мужчина даже не шелохнулся. Только чуть опустил взгляд, а я едва не уронила котёнка, пытаясь одновременно схватить шпица, не дать воде попасть в кроссовки и не выглядеть полной идиоткой. За моей спиной на лестнице уже скрипнула дверь – разумеется, Тамара Ильинична почуяла сюжет быстрее, чем пожарная сигнализация.

– Лидочка, – донеслось снизу её театральным шёпотом. – У вас там всё горит или просто мужчина?

Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла. Мужчина всё ещё стоял в дверях, мокрый, мрачный, босой, с ребёнком за спиной и выражением лица, будто он в этом доме ненадолго, а проблемы уже прописались навсегда.

Тогда я ещё не знала, что именно так всё и начнётся.

Глава 1

Утро в старом доме никогда не начинается тихо. Оно начинается с того, что кто-нибудь хлопнет дверью так, будто ненавидит всё человечество, потом во дворе закричит дворник, потом наверху кто-то уронит табурет, а внизу Тамара Ильинична откроет окно и объявит миру, что ночью опять был сквозняк, потому что “я по суставам чувствую”. В семь тридцать Кнопка уже сидела у меня на груди и дышала в лицо с видом существа, которое считает сон буржуазным предрассудком. Платон лежал в ногах, тяжёлый как чувство вины, и явно полагал, что если я не встану немедленно, миска опустеет навсегда.

Я открыла глаза и первой мыслью было не “кофе”, не “работа”, не “зачем я родилась женщиной с ипотекой”, а “вода”. Второй – “мужчина сверху”. Третьей, самой неприятной, – что я отлично запомнила его лицо. Не то чтобы он был каким-то картинно красивым. Скорее из тех мужчин, которых художники рисуют жёсткими штрихами: высокий лоб, тёмные глаза, усталый рот, плечи человека, привыкшего носить тяжёлое не только руками. Я перевернулась на спину и уставилась в потолок с выражением женщины, которая чувствует приближение проблем, но пока надеется, что они хотя бы дадут выпить кофе.

Кухня встретила меня запахом корма, вчерашнего чая и котёнка. Чёрный комок несчастья спал в коробке у батареи, завернутый в старое полотенце, и выглядел уже не как жертва мировой несправедливости, а как будущий бандит районного значения. Лапу я ему промыла ночью, как смогла, обработала, наложила повязку и даже заставила проглотить антибиотик в микродозе. Он шипел на меня так, будто я покушалась не на его инфекцию, а на его свободу. Кнопка сидела рядом и смотрела с выражением ревнивой жены, Платон – с профессиональным презрением старшего кота к молодому поколению.

Я только поставила чайник, как сверху снова что-то тяжело стукнуло. Потом ещё раз. Потом мужской голос очень тихо, но очень выразительно выругался, словно боялся разбудить кого-то, но не мог удержать в себе весь объём страдания. Я замерла с чашкой в руке и почему-то улыбнулась. В три ночи, когда он стоял босой в затопленной квартире, мне было не до анализа. А сейчас я вдруг ясно представила эту картину: новый сосед пытается собрать мебель, не разбудить ребёнка, не убиться об инструменты и заодно не разрушить старый дом окончательно.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от редактора: “Лида, ждём сцену признания к вечеру. Только, пожалуйста, побольше чувственности, в прошлый раз было слишком умно”. Я уставилась на экран с тем особым выражением, с каким обычно смотрят на людей, попросивших заодно пришить пуговицу к туче. Конечно. Что может быть лучше, чем писать чувственную любовную сцену утром после ночи, в которую ты ловила котёнка, спасала шпица от суицида на лестнице и смотрела в глаза мокрому мрачному незнакомцу с ребёнком за спиной. Вселенная определённо надо мной глумилась.

К десяти я уже сидела за ноутбуком в гостиной, завернувшись в старый кардиган, и пыталась перевести фразу, в которой герой романа целовал героиню “как будто хотел выпить её душу”. Русский язык страдал, я тоже. Сверху периодически доносились шаги, короткие перестановки мебели и один раз детский голос – совсем тихий, будто девочка говорила не потому, что хочет, а потому, что надо что-то сказать. Я не слышала слов, только интонацию. От неё почему-то стало не по себе. Так звучат дети, которые слишком стараются быть незаметными.

В двенадцать я сдалась и пошла выгуливать Кнопку, иначе она бы устроила митинг с требованиями свободы прямо на ковре. Во дворе, как всегда, уже работал местный хор. Тамара Ильинична в домашнем халате стояла у клумбы, подрезая что-то секатором с выражением лица женщины, способной этим же секатором решить политический кризис. Рядом крутилась Алла из второго подъезда, а у арки дядя Гена курил так задумчиво, будто в одиночку держал на своих плечах судьбу района.

– Лидочка, – позвала Тамара Ильинична ещё до того, как я дошла до песочницы. – Ну рассказывай.

– Что именно? – обречённо спросила я, уже заранее зная ответ.

– Как что? Про соседа сверху. Кто такой, откуда, почему ночью вода, почему ребёнок плакал и почему он красивый, но мрачный.

Я даже остановилась. Кнопка тем временем яростно лаяла на голубя, который был примерно в пять раз больше её мозга и в десять раз спокойнее.

– Во-первых, я не оценивала его красоту, – сказала я. – Во-вторых, откуда вы вообще…

– Лида, – мягко перебила меня Тамара Ильинична, – у меня окна во двор. Я здесь с восемьдесят второго года. Я про чужие разводы раньше ЗАГСа узнаю, а ты хочешь скрыть мужчину на третьем этаже.

– Он не мой мужчина.

– Пока, – тут же вставила Алла и хихикнула так гадко, что я сразу захотела уйти в монастырь. Желательно мужской. Там хотя бы честнее.

Я уже открыла рот, чтобы достойно и язвительно свернуть разговор, когда дверь подъезда хлопнула. Мы все, как стайка дрессированных голубей, повернули головы одновременно. Из дома вышел он. Тёмная куртка, простая серая футболка, джинсы, в одной руке – большой пакет из строительного, в другой – маленькая девочка в жёлтой шапке за ладонь. На секунду двор буквально притих. Даже Кнопка перестала лаять и подозрительно прищурилась, будто сверяла его с базой криминальных элементов.

Он заметил нас сразу. Вернее, сначала двор, потом Тамару Ильиничну, потом меня. И я с каким-то нелепым раздражением осознала, что днём он выглядит ещё хуже для моего душевного равновесия. Не мягче, не безопаснее, а просто живее. Скулы резче, взгляд темнее, усталость под глазами заметнее. Девочка рядом шла очень тихо, чуть прижимаясь к его ноге, и держала в свободной руке мягкого серого зайца, затёртого так сильно, будто это был единственный надёжный предмет в мире.

– Добрый день, – неожиданно вежливо сказала Тамара Ильинична тоном человека, который только что мысленно уже выбрал шторы на его свадьбу.

– Добрый, – ответил он коротко.

Кнопка выбрала именно этот момент, чтобы сорваться с поводка. Вообще я держала крепко. Просто шпиц, если в нём достаточно злобы и веры в собственную правоту, способен развивать физику, пока не известную науке. Кнопка рванула к Арсену с визгом боевой сирены. Я дёрнулась следом, споткнулась о собственную сумку и почти красиво полетела вперёд. Единственное, что спасло мне лицо и колени, – чужая рука, схватившая меня за локоть.

Он удержал меня легко. Слишком легко. Так, будто ловить падающих женщин с истеричными собаками было его обычным вторником. Я замерла на секунду, чувствуя под курткой твёрдую мужскую ладонь и совершенно лишний запах – что-то холодное, чистое, чуть древесное. Кнопка тем временем уже орала у его ботинок, а девочка вдруг тихо засмеялась. Первый живой звук от неё с момента, как я её увидела.

– Извините, – сказала я, выпрямляясь и тут же отступая на шаг. – Она обычно хуже.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я это увидела.

– Обнадёживает.

Голос у него и днём был такой же. Спокойный. Без суеты. Без желания понравиться. Мне такие голоса никогда не нравились, потому что обычно за ними скрывалось либо равнодушие, либо опасность. Иногда и то, и другое вместе. Девочка смотрела на Кнопку уже не испуганно, а с любопытством, и моя маленькая уголовница, почувствовав внимание, сразу перестроилась из режима “убью” в режим “все смотрят, я прекрасна”.

– Её как зовут? – спросила я, сама не понимая, к кому обращаюсь сначала.

– Соня, – ответил он, чуть сжав детскую ладонь. Потом кивнул на шпица. – А эту угрозу человечеству?

– Кнопка.

Теперь он всё-таки усмехнулся. Коротко, беззвучно, но уже честно. Господи, подумала я с раздражением, только этого мне и не хватало – чтобы у мрачных мужчин сверху ещё и улыбка была нормальная. Соня посмотрела на меня, потом на Кнопку и очень серьёзно спросила:

– Она всегда ругается?

Я прыснула прежде, чем успела сохранить лицо.

– Только когда дышит.

Девочка опять улыбнулась. Совсем немного, но улыбнулась. И в этот момент Арсен посмотрел на меня иначе. Не теплее, не мягче, просто внимательнее. Как будто заметил не только женщину с нервным шпицем, а что-то ещё. Мне это не понравилось. Или понравилось слишком быстро, что ещё хуже.

– Если у вас снова потечёт, – сказала я, натягивая поводок и возвращая себе ироничный тон, – предупреждайте хотя бы заранее. Я люблю сюрпризы только в книгах.

– Постараюсь, – ответил он.

– А если не получится?

– Тогда у вас уже есть опыт.

Тамара Ильинична за моей спиной издала звук человека, которому только что бесплатно выдали первую серию любимого сериала. Я почувствовала это затылком. Алла, наверное, вообще перестала дышать от счастья. Кнопка снова тявкнула, Платон наблюдал за нами из окна второго этажа с выражением древнего проклятия, а я вдруг очень ясно поняла, что жизнь только что слегка сдвинулась с прежнего места. Совсем немного. Почти незаметно. Но я это почувствовала, как чувствуют сквозняк в старом доме: ещё ничего не произошло, а уже ясно, что дверь где-то открылась.

Глава 2

Я всегда думал, что дети привыкают быстрее взрослых. Наверное, когда-то это было правдой, но с Соней ничего не работало как “обычно”. Она не устраивала истерик, не капризничала, не требовала домой и не спрашивала каждый час, когда мама вернётся. Было бы легче, если бы спрашивала. Но Соня слишком рано поняла, что некоторые вопросы не имеют ответа, и теперь просто носила своё молчание как слишком тяжёлую для шести лет вещь. В новой квартире она ходила осторожно, будто боялась потревожить даже стены.

Я въехал в этот дом потому, что он был в стороне от прежней жизни. Старый центр, двор-колодец, люди, у которых есть привычка смотреть в окна, но нет привычки задавать правильные вопросы. Мне нужно было место, где можно пересидеть служебную грязь, закончить кое-какие разговоры с прошлым и научиться жить так, будто следующий день вообще существует. Про “учиться жить” я, правда, не очень понимал. А вот про то, как собрать детскую кровать, не затопить соседей и не дать ребёнку окончательно закрыться, понимал ещё меньше.

Ночью после переезда я почти не спал. Сначала сорвало трубу на кухне, потом мигнул свет, потом Соня заплакала, и этот звук в пустой квартире ударил сильнее, чем любая ругань на допросе. Потом на пороге появилась соседка снизу – с чёрным котёнком под курткой, бешеным шпицем и таким выражением лица, будто она одновременно устала от жизни и готова дать ей в морду. Обычно я быстро понимаю людей, хотя бы в первом приближении. С ней не вышло. Слишком живая, слишком колючая, слишком быстрая на язык. И слишком настоящая для двух часов ночи.

Утром Соня встала раньше меня. Я услышал тихие шаги по комнате и сразу проснулся, хотя до будильника было ещё сорок минут. Она сидела на подоконнике в спальне, обняв своего серого зайца, и смотрела во двор так сосредоточенно, будто от этого зависело что-то важное. Я остановился в дверях и вдруг понял, как она похудела за последние месяцы. Не телом даже, а будто изнутри. Дети должны занимать пространство громко, без стеснения, а Соня всё больше старалась помещаться в воздухе как можно тише.

– Хочешь есть? – спросил я.

Она пожала плечами. Это означало “не знаю”, “может быть”, “мне всё равно”, “не хочу тебя нагружать” – сразу всё. Я уже научился считывать её молчание, но легче от этого не становилось. На кухне я жарил омлет, обжигал пальцы о сковородку и краем глаза смотрел, как Соня сидит за столом в своей жёлтой футболке с лисой и не достаёт ногами до пола. У детей всё должно быть простым: завтрак, мультики, садик, сон. Когда вместо этого у тебя похороны, новые стены и дядя, который умеет драться и молчать, но не умеет правильно заплетать волосы, мир выходит кривой с самого начала.

Когда я выводил Соню во двор, мне казалось, что обойдётся без знакомства с местным населением. Я недооценил силу старых дворов. Они живут по своим законам: если ты прошёл через арку, тебя уже обсудили. Если вынес мусор, тебя почти приняли. Если пришёл с ребёнком, на тебя автоматически возлагаются надежды, подозрения и советы по питанию. Я увидел Лиду ещё до того, как она нас заметила. Она стояла у песочницы в тёмной куртке, сонная, взъерошенная, с поводком в руке и выражением лица человека, который внутренне проклинает всё, включая собственную мягкость.

Пёс её оказался ровно таким же, как ночью, – маленький, шумный и с нездоровой уверенностью, что может завалить любого. Самой Лиде это, кажется, не мешало. Она вообще производила впечатление женщины, рядом с которой любая катастрофа сначала получает язвительный комментарий, а потом помощь. Когда шпиц рванул ко мне, я успел подумать только, что сейчас либо укусят, либо упадёт она. Успел поймать её за локоть раньше, чем она встретилась лицом с асфальтом. Рука у неё была тёплая. Тонкая, но не слабая. И на секунду, совсем короткую, Лида посмотрела на меня без слов – раздражённо, удивлённо и чуть растерянно.

Соня рядом впервые за утро засмеялась. Из-за собаки, конечно. Но я всё равно запомнил этот звук. Лида тоже его услышала и сразу изменилась: голос стал мягче, лицо живее, колючесть отступила на полшага. Так бывает с людьми, которые на детей реагируют не умом, а сердцем, даже если сами этого не признают. Когда она сказала, что Кнопка ругается “только когда дышит”, Соня улыбнулась уже нормально, с ямочкой у щеки, которую я в последнее время видел всё реже. И именно в этот момент я впервые подумал, что соседка снизу может оказаться не просто неудобным элементом быта.

Я не любил это чувство. Любой человек рядом – это риск, а любая привязанность – слабое место, которое потом обязательно найдут и ударят. Я слишком хорошо знал, как это работает, и не собирался тащить в свою жизнь ещё кого-то, тем более женщину, которая уже явно умеет спасать всех подряд без моего участия. Но когда мы уходили через двор и Соня ещё раз оглянулась на Лиду, я поймал себя на том, что сам тоже посмотрел. Она стояла посреди двора, спорила с собакой, отвечала что-то соседке и выглядела так, будто держится из чистого упрямства. Я очень не любил женщин, которых хотелось рассматривать внимательнее. Обычно от этого всегда были проблемы.

Глава 3

Во второй половине дня я пыталась работать. Честно. Я открыла файл, перечитала сцену, где герой должен был признаться героине в любви под дождём, написала полстрочки, удалила их, потом ещё полстрочки и снова удалила. Переводить чужую страсть, когда в твоей собственной жизни максимум романтики – это шпиц, который рычит на пылесос, вообще отдельный вид издевательства. Сверху опять что-то двигали, потом наступила тишина, и я почему-то всё время ловила себя на том, что прислушиваюсь.

К трём часам Кнопка подошла ко мне с игрушечной косточкой и видом человека, который считает меня безответственной матерью. Я сдалась и пошла варить кофе. Платон сидел на подоконнике и следил за двором, как начальник охраны. Чёрный котёнок, которого я ещё не придумала как назвать, уже ел с таким жадным хлюпаньем, будто собирался до пенсии компенсировать вчерашнюю голодовку. Я смотрела на него и думала, что в моей жизни, кажется, всё стабильно только в одном: я продолжаю тащить в дом чужие проблемы с улицы.

Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что я чуть не выронила кружку. Никто нормальный ко мне без предупреждения не ходил. Бывший муж давно исчез из моего расписания после развода, курьеры обычно звонили заранее, соседи стучали. Кнопка сорвалась с места с воплем, Платон даже не повернул головы – он был выше этого. Я открыла дверь в состоянии лёгкой боевой готовности и замерла.

На площадке стояла Соня. В жёлтой кофте, с зайцем под мышкой и той самой серьёзной сосредоточенностью, которую я уже успела заметить. Рядом – Арсен, с пакетом в руке и выражением лица человека, который не привык просить, но сейчас вынужден.

– Извините, – сказал он. – У вас случайно нет градусника?

Я моргнула. Все заготовленные колкости тут же умерли, не родившись. За его плечом Соня выглядела какой-то слишком тихой даже для себя: щёки чуть розовее, глаза блестят, губы сухие. Я автоматически подалась вперёд и приложила ладонь к её лбу. Горячая.

– Господи, конечно, есть, – сказала я уже совсем другим голосом. – Вы чего стоите? Заходите.

Он явно хотел отказаться. Это было видно по тому, как напряглась челюсть и как он на секунду задержал взгляд на моём лице. Мужчины вроде него не любят заходить на чужую территорию, особенно когда не контролируют ситуацию. Но Соня чуть качнулась на месте, и я увидела, как он мгновенно перестал думать о своей гордости.

– Только ненадолго, – сказал Арсен.

– Все так говорят, – пробормотала я и посторонилась.

Кнопка, увидев вторжение, сначала взвизгнула от восторга, потом вспомнила, что вообще-то должна ненавидеть гостей, и зарычала на Арсена с коврика. Соня посмотрела на неё мутным, но заинтересованным взглядом. Платон неторопливо вышел в коридор, сел посреди прохода и уставился на всех с выражением древнего жреца, которому опять принесли не ту жертву. Арсен стоял в прихожей слишком большой для моего пространства, слишком собранный для моего беспорядка и слишком настороженный для человека, который просто пришёл за градусником.

– Проходите на кухню, – сказала я. – У меня там теплее. И свет нормальный.

Он кивнул, как будто соглашался не с предложением, а с неизбежностью. Соня села на стул так аккуратно, словно боялась что-нибудь испортить одним своим присутствием. Я достала термометр, стакан воды, детский сироп, который всегда держала дома из-за соседских детей и собственной тревожности, и только потом поняла, что веду себя как человек, у которого в жизни всё в порядке. А у меня, между прочим, на плите стоял кофе, перевод не был сделан, на батарее сох носок без пары, и вообще чужие мужчины с детьми не входили в мой план на ближайшие лет десять.

– Держи под мышкой, – сказала я Соне и показала, как надо. – Не кусается, обещаю.

Она кивнула. Арсен наблюдал за мной очень внимательно. Не оценивающе, не недоверчиво, а так, будто запоминал. Это почему-то сбивало. Я отвернулась к шкафчику, достала влажные салфетки и вдруг услышала его голос, тихий, непривычно мягкий:

– Спасибо.

Я повернулась. Он стоял, опираясь ладонью о косяк, и выглядел не как страшный сосед с затопленной квартирой, а как мужчина, который давно не знает, как быть в простых бытовых ситуациях. И это было хуже всего. Потому что к опасным мужчинам я умела не приближаться. А к усталым – не умела.