Текст книги "Люби сильнее (СИ)"
Автор книги: Елена Тодорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
В два счета, вашу мать, настигаю.
Дергаю ее за плечи на себя. К груди спиной притискиваю. Обнимаю – яростно, безумно и страстно. Обнимаю, черт возьми… Сам не верю, что это происходит в реальности. Глаза на миг, словно торчок, прикрываю. Внутри моментально такой обвал случается. Целыми гроздями валится. А я еще и запах Марусин вдыхаю. Одержимо вбираю в легкие. Обжигает ядом – больно и сладко.
Руки сами собой по ее груди движутся. Наблюдаю и грубо сминаю не столько плоть, майку в кулаки зажимаю. Дергаю в сторону, в первой, пока еще слабой попытке разорвать прямо на ней в клочья.
– Т-ты… Ярик… Прекрати…
Не слышу ее. Громко и сипло выдыхая, резко запускаю одну ладонь под ткань. Грудь сжимаю, святоша визгливо и звучно охает. Вцепляясь в запястье, пытается оттянуть мою кисть. Без шансов.
Впечатываю ее всем телом в себя. Разрушительная сплавка. После только с мясом отрывать.
– Ярик… – скребет ногтями по руке. – Ярик… Что ты…
Я – в огне. Адском пламени.
Растянутая горловина футболки ползет вниз, оголяя плечи. Тяну ее еще дальше, пока не показываются мои собственные пальцы на торчащем соске. Сжимаю его жестче и со стоном глаза прикрываю. Кусаю святошу за шею. Замираю, слушая, как она вскрикивает и надорванно идет на отдышку. Жадно всасываю нежную кожу, вбирая максимум одуряющего вкуса.
– Пусти… Сейчас же…
Я отпускаю. Чтобы провернуть и повалить в траву.
– Ты совсем… Что т-ты делаешь? – задушенно шипит, когда к земле притискиваю.
Дергая бедра, проталкиваюсь между ними. И дальше нахрапом по всему ее телу ладонями курсирую. Не могу остановиться.
Святоша, очевидно, доходя до отчаяния, сама меня, мудака, останавливает. Яростно хлещет по щеке. Только тогда замираю в ожидании привычного: «Ярик, ты животное!». Но вместо этого она реально злится, с дрожью выкрикивает совсем иное:
– Зачем? Зачем ты пошел к ней?! Мы же… Мы… Ненавижу тебя!
Сходу понимаю, о чем, точнее, о ком речь. Но это «мы»… Как оно полосует!
Не собирался что-то из прошлого обсуждать. В принципе нет никакого желания извлекать что-либо относительно того черного и болючего «вместе». Но она вытряхивает из меня все, что только можно. Кости по-новой ломает. А я еще до бега обороты набрал. Делаю прежде, чем думаю. Нет, сейчас я вообще ни хрена не думаю.
– Я тебе ничего не должен, забыла? Сама меня послала. Вроде как предельно ясно. А дружить я с тобой, уже сто раз сказал, не намерен. Даже не заводи эту тему, блядь!
– Не должен? Так, значит? – голос стихает, сорванным шепотом выходит. – Ты же сам говорил… Мы исчезающий вид, так? Ярик… Ты меня убил! Сегодня ты снова меня убил!
– А ты меня – нет? – этим ревом больше чувств выдаю, чем могу себе позволить.
– Я тебя три года ждала! Три года! На других даже не смотрела. Верила, что ты вернешься, и все наладится. Но ты… Сволочь! Животное! Ненавижу!
Вот сейчас это и происходит… Натяжка. Детонация. Взрыв. Грудь на куски.
Ждала? Ни с кем, значит? Ждала?
Дрожит кровавая масса. Холодцом идет. Только я себя уже не пытаюсь собрать.
– Ждала? – хрипом выдыхаю и, поймав пальцами ее подбородок, не позволяю отвернуться. Не отпущу, пока не ответит. А она молчит, и молчит. Вся дрожит подо мной и упорно молчит. – Маруся… – как же трудно выговаривать эти звуки. Они, на хрен, продирают мне глотку. Вынуждают глаза слезиться от вполне реальной физической боли. – Повторяй! Ждала?
– Ждала, – кажется, что вот-вот заплачет. Может, так и надо… Я смогу ее вылечить. Пусть плачет сейчас. Она всхлипывает и зажмуривается. Пока веду пальцами по ее щекам, рвано дышит. Я – тоже. Высоким разорванным хрипом. А потом Машка открывает глаза и вновь меня гневом окатывает. – А теперь… Завтра пойду и тоже с кем-нибудь пересплю! Хватит!
– Только попробуй, блядь!
– Попробую!!! Так и сделаю!
– Шею тебе сверну, на хрен. И закопаю прямо тут, под деревом.
– Вперед! Я тебя с того света достану. Я тебя, Градский, с того света… Три года не трогала. А теперь покоя тебе не дам! Ясно тебе? И плевать мне на все! Смерти я не боюсь! Ничего не боюсь. Больше ничего.
Я все это переварить попросту не способен. Живого места не оставила. Никаких, блядь, фильтров. Все прямо в душу.
– Закрой рот, – сам зажимаю ладонью, потому как она явно не собирается останавливаться. – Твою мать, Маруся, не взрывай меня! Молчи. Не смей так говорить!
Пока я ей все это вербально втрамбовываю, щипает и царапает. Завтра буду как дворовой кот после бойни. Со святошей такое не впервой. На эту хрень мне начхать. Я ее отпустить не могу. Не после того, что она сказала.
Я ее теперь никуда не отпущу, блядь.
Только вижу ведь, что святоша на грани истерики. Не ломать же ее силой, в самом деле.
Я и сам… Набросился, как скотина. Разнесло в щепки. Собрать бы теперь в кучу. Осознаю, что нуждаюсь в перезагрузке.
Рывком поднимаюсь, и Марусю следом на ноги вздергиваю. Все еще смотрит на меня, как на последнюю тварь.
– Виноват. Больше не трону. Поговорить надо. Спокойно. В дом пойдем.
Ответом служит жест, который мне в ее исполнении с детства хорошо знаком – средний палец. Хорошо, что не с двух рук.
– Не пойдешь, значит? – звучу якобы мирно и сдержанно.
Только дыхание все еще срывается.
– Конечно, нет, – выпаливает подорванным шепотом. – Теперь нет!
– Стой, – прихватываю за локоть, когда слинять намеревается. – Выдохни и подумай…
– У меня нет на тебя времени, – чеканит, не давая закончить. – Так ты днем сказал? Вот и у меня! Отпусти, – дергается в сторону.
Я отпускаю, но преграждаю путь.
– Не выслушаешь?
Глаза в глаза. И время будто останавливается. Только сейчас мы не сплетаемся, как раньше. В воздухе сцепляемся.
– Нет.
Понимаю, что не выйдет нормального диалога, пока не успокоимся.
– Когда?
– Что «когда»?
– Когда ты будешь готова говорить?
– Никогда!
– Послушай, святоша, блядь…
– Больше я тебе ничего не должна.
Она тупо обходит меня и, петляя между деревьями, чешет к калитке.
Твою мать…
Да, я виноват. Но и Маруся…
Черт возьми…
Иду за ней, но держусь на расстоянии. Она пару раз оглядывается, словно для того, чтобы убедиться, что не одна, и, не сбавляя темпа, продвигается к дому. Так и добираемся до парадного крыльца.
Я должен что-то сказать, но ничего разумного на выбросе эмоций в голову не лезет. Поэтому молчу, позволяя ей захлопнуть перед собой дверь.
Ждала… Ждала…
9
Мария
На следующий день я стараюсь жить.
Кажется, сердце безостановочно в усиленном режиме работает. Руки дрожат. Нет, все тело трясет. Внутри сумасшедшая пляска эмоций, отбивают ударными ритмами.
Я не переживу этого… Не переживу…
Зачем же он так? Зачем?
За ночь глаз не сомкнула. Выпадая из реальности, упорно видела только Ярика. Но не спала. Нет, я не спала. Физически не получалось. Только Град в сознании и подсознании. Не могу я без него! Без него ничего не могу. Боль и тоска глубже, чем три года назад, когда уезжал.
То, как он трогал меня, как обнимал – в этом такая одержимая потребность сквозила. Озноб и жар, даже сейчас, когда вспоминаю. В груди все тугим жгутом скручивает. Импульсы, как раскаленные лампочки по всему телу.
Неужели он так со всеми?
Неужели так бывает?
Зачем? Зачем…
Утром вновь как чумная. Долго умываюсь холодной водой. Чтобы убрать воспаление и отек, закапываю глаза и накладываю патчи. Долго ловлю собственный взгляд в отражении. Он ни в какую не приобретает ясность. Не от мира сего, вот как я это называю. Живу в вымышленном.
Но сегодня я сделаю все иначе. Не пустые угрозы бросала. Мне нужно двигаться дальше.
– Мм-м, красивое платье, – одобряет мама, когда спускаюсь вниз.
– Выпустишь Десси? Я сегодня спешу, – первое вранье. – Только следи, чтобы калитки были заперты. Лука вернулся… Сама понимаешь.
Прячу глаза, чтобы она не увидела эмоции, которые я, как ни стараюсь, не могу разогнать.
– Уже. Папа с ней гуляет, – только мама это произносит, хлопает входная дверь и слышится характерное шлепанье лап по паркету. – О, вот и они! На завтрак самообслуживание, ок? Я только кофе сварила.
– Я не голодна, мам. Через пару минут Аня заедет. Мы потом в городе перекусим.
– Доброе утро!
Оборачиваясь к папе, улыбаюсь и подставляю щеку. Бывают дни, когда после таких вот мимолетных объятий отлипать от него не хочется. Но… Я уже взрослая девочка. Должна справляться.
Наклоняясь, треплю Десси по холке.
– Ты ж моя красивая… Хорошо погуляла? Да?
– Ты спешишь, кукуруза? – отец сгибает локоть и смотрит на наручные часы. – Если есть пятнадцать минут, подброшу.
– Спасибо, пап. Я Бусманову жду. Так что не торопись. Позавтракай спокойно с мамой.
– Точно?
Вижу ведь, как он на нее в этот момент смотрит. Как бы меня ни любили, понимаю, когда им хочется остаться вдвоем. В последние годы только и делали, что со мной носились. Может, больше, чем в младенческом возрасте.
– Точно.
– Только предупреждаю, – восклицает мама эмоционально. – Ничего шкварить, жарить не буду. Хочешь чего-то такого, плита свободна.
– Как ты любезна с утра, – кривит губы в ухмылке папа. – Еще и тебя накормлю.
– Угу…
Родители продолжают говорить, а я замечаю через окно, как из своего дома выходит Ярик, и отключаюсь. Сердце тормозит и ухает вниз, пока слежу за тем, как он садится в машину и выезжает со двора.
– …Эта девчонка так гоняет, – замечает папа. Я смотрю на него, но не соображаю, о чем речь. – Маруся?
– Что?
– Аня подъехала. Ты собираешь выходить? А то она перебудит всю улицу!
Мама смеется, а я только сейчас понимаю, что резкие звуки не в моем сознании рождаются.
– Автомобильный сигнал, – зачем-то комментирую и, чтобы скрыть замешательство, спешу попрощаться с родителями. – Чудесного вам дня! Люблю. Убегаю.
– Мы тебя тоже!
– Покажи там всем!
– Обязательно!
Выскакиваю с надеждой, что на улице дышать легче. Глупости… Тут еще тяжелее. От понимания, что реальная жизнь вновь продолжается без Ярика, слезятся глаза.
Я справлюсь… Справлюсь…
– Привет, красотка, – Аня выглядывает из окна красного Кайена.
Роскошная темная копна волос, сверкающие глаза, яркая помада – отличительные черты моей неунывающей лучшей подруги.
– Привет, бусинка, – улыбаюсь в ответ.
Запрыгнув на пассажирское сиденье, ремень пристегнуть не успеваю, как она дает задний ход и круто выруливает на дорогу.
– Ты даже не смотрела, свободна ли полоса! – возмущаюсь я.
– Смотрела.
– Нет, не смотрела! Таким образом когда-нибудь убьешься.
– И что? – нацепив на нос очки, корчит дурашливую мордаху. – Главное – успеть замуж выскочить!
– Ну, смотри, не так долго осталось.
– Да! Еще пара недель, и я буду Селивановой! Юху!
Я смеюсь и повторяю за ней этот возглас, однако не удерживаюсь от шпильки:
– Надеюсь, Женя сразу же отберет у тебя водительские права.
– Но-но! Ты только ему не подсказывай, – то ли требует, то ли просит и, не сбавляя скорости, входит в поворот.
– Ты выехала на встречку! Пересекла «сплошную»!
– Совсем чуть-чуть. Не будь такой занудой.
– Я-то… Тот мужик, который ехал навстречу, успел в штаны наделать, – серьезно возмущаюсь такой беспечностью подруги. – Нет, ты как хочешь, я с тобой больше кататься не буду. Ты – самоубийца. И потенциальная убийца, подвергаешь опасности других участников дорожного движения.
Плевать, что звучу действительно как зануда. Меня правда это беспокоит.
– Ну, не сердись, – Бусманова меняет тон на умилительное улюлюканье. – Я буду аккуратнее.
– Ага. Один день.
– Ну, Маш… Кстати, ты же с нами поедешь на днюху к Алине? – Поймав мой взгляд, спешит заверить: – За рулем будет Женя.
– Еще не решила.
– Но ты же идешь?
– Иду.
– Уже хорошо! Будет круто.
Свободно выдыхаю, только когда благополучно добираемся до университета. Аня занимает место на парковке. Поворачиваемся друг к другу и одновременно выпаливаем:
– По поводу свадьбы…
– По поводу вчера…
– Ладно, ты первая, Маш, – она, вроде как, только рада отсрочке.
Я на этом не зацикливаюсь. Потому как все, о чем могу думать – снова Ярик.
– Градский… Он и Овсянникова… – не хватает сил закончить вопрос.
Однако Бусманова понимает, что меня интересует.
– Ушли вместе, – выдыхает голосом, полным сочувствия. – Мне очень жаль.
– Я знала. И… я готова. Неважно уже.
Нет, не готова. Новая вспышка боли грудь вскрывает. Все наружу. Обдувает холодом и поражает неизвестными инфекциями. Умираю ведь… Слез нет. Какое-то опаляющее оцепенение. Если не начну действовать – взорвусь.
«Маруся… Маруся…»
Вот и все. Все.
– Я еще хотела тебе сказать… – мнется подруга, а это ей совсем не свойственно. – Это не мое решение. Женя, блин! Он попросил Градского быть свидетелем. Я только час назад узнала! Он сам… После того, как рассорился с Виталиком, не мог решить, кого позвать. А тут Град… Они ведь дружили всегда... Ну, в общем, так, – берет меня за руку, а я все не могу решить, как должна реагировать. – Если ты теперь откажешься быть моей подружкой, я пойму.
– Нет, конечно, не откажусь. Это… Ничего не меняет. И вообще… Пфф…
Откуда еще эта бравада берется? Внутри ничего живого не осталось.
– Может, это поможет вам помириться…
– Конечно же, нет. Как ты это представляешь? После Овсянниковой?
Аня тушуется и взгляд отводит.
– Я не знаю. Просто очень расстроена.
– А я – нет! – снова вру. Похоже, совсем скоро это войдет в привычку. – Знаешь, я решила двигаться дальше.
– Правда? – Бусманова буквально челюсть роняет.
– Не слышала, Амир будет сегодня у Алины?
– Ты серьезно? Амир?
Выдерживая самый невозмутимый вид, пожимаю плечами.
– Он довольно симпатичный. И давно в меня влюблен, – веду холодный расчет. – Думаю, мне нужен кто-то такой.
– «Кто-то такой» очень странно звучит, – никак не может прийти в себя подруга. – Он тебе никогда не нравился.
– Не нравился, потому что я была не способна думать о ком-то, кроме Градского. А теперь… Амир – хороший парень. Надежный.
– С этим согласна, – и все же голос подруги полон сомнения и выразительной грусти.
– Так, давай, не расшатывай меня, – шикаю я. – Лучше подскажи, как подать ему знак, что я заинтересована.
– Тю… Хм, может, прямо сейчас. Вон он с парнями стоит, – по тону слышу, пытается сделать все, чтобы я спасовала. – Подойдем, улыбнешься ему и спросишь, идет ли он к Алине. Этого будет более чем достаточно.
– Думаешь?
– Уверена, – неохотно кивает.
Я же явно лишний энтузиазм выказываю.
– Тогда вперед!
Выбираясь из машины, чувствую, как в сумке вибрирует мобильный. Интуитивно предполагаю, что смотреть не следует. Колеблюсь, и все же достаю телефон.
Ярослав Градский: Нужно увидеться. Вечером?
Надо же, какое чудо! Разблокировал. Еще и написал сам!
Такая злость и обида обуяют, с трудом сдерживаюсь, чтобы в приливе этих чувств не швырнуть мобильник в стену здания.
– Ну, ты идешь? – оглядывается Бусманова.
– Да, иду.
Едва подходим к парням, делаю усилие и поднимаю взгляд на Амира. Он смотрит на меня, а я на него. Внутри моментально бурный протест рождается.
Как я собираюсь это сделать?
Если даже приблизиться не могу. Представить, что прикасаюсь к нему или целую – подавно. От одних мыслей дурно становится.
Не хочу…
Амир более чем симпатичный. Высокий, крепкий и смуглый. Не может не нравиться. Да вот не нравится!
Что за напасть?
Нужно просто сделать первый шаг и приложить усилия.
– Привет, Амир, – растягиваю губы в улыбке.
Надеюсь, это выглядит не слишком жалко.
– Привет, Маша. Как настроение?
– Отлично! А у тебя? – это просто ответная любезность. На самом деле не готова его долго слушать. Поэтому сходу выпаливаю то, что меня интересует: – Идешь сегодня к Алине?
– Да. А ты?
Не успеваю ответить. Сердце екает, потому как мобильный повторно гудит. Стискиваю его и запрещаю себе читать. Потом и вовсе отправляю в сумку.
Хватит.
– Да.
10
Ярослав
Первый день на стройке будто без меня проходит. Физически, конечно, тяну. Но мыслями не на месте. Таскаю цемент и прочие составные раствора для стяжки, а думаю… Да много чего думаю. Полжизни перелопатить успеваю.
«Я тебя три года ждала! Три года! На других даже не смотрела…»
На повторе Марусин надорванный крик воскрешаю. Оглушает, словно через рупор прямо в ухо.
Если правда… Если ждала, значит ли, что тоже по-настоящему любила? Или как? Как понимать?
Но ждала ведь. Ждала, мать вашу.
Три года назад, когда мы с Титовой выбрались из того бункера, нам советовали какое-то время не видеться. Восстановиться, прийти в себя после всего ужаса, что пережили. Святоша с таким раскладом согласилась. Я – нет. Пробрался к ней в первую же ночь. Там, в ее спальне, душа и улетела, когда Маруся оттолкнула со словами: «Я чувствую себя грязной, больной, поломанной, искалеченной… Сейчас я ненавижу себя и тебя…».
Сердце словно непонятный сгусток крови пульсирует. Зачем она снова его запускает? Чем оно наполняется? Острой тревогой, жгучей тоской, ебучей надеждой… До хрена всего. Не все осознать и расщепить получается.
Сука, не спеши ты… Не делай скоропалительных выводов…
– Перекури, парень, – бросает мужик, скачущий между клетками композитной арматуры. – Успеваем.
Кивнув, иду на балкон. Вставляю в рот сигарету и подкуриваю. Да, вчера я обратно подсел. Проводив Марусю, дома места не находил. Принял душ и сам не заметил, как все, что нашел в бардачке, сдымил.
Подсел не только ведь на курево. Трогал ее, обнимал… Поломало все щиты. Кожу как броню срезало.
Отец учил, о сделанном никогда не жалеть. Вместо того чтобы рефлексировать, нужно как можно скорее соображать, что делать дальше. Исправлять, выруливать, двигаться разными путями, но прямиком к цели. Если не получается напролом, значит, искать обходные.
Сейчас я в первую очередь сам себя обставить пытаюсь. Только так и не могу решить, как должен поступить.
Сминая губы, выдыхаю в сторону дым. Бесцельно пялюсь в телефон. Последние сообщения так и висят непрочитанными.
Зараза…
– Ого! Вот это тебя девка со службы встретила, – прилетает в спину гогот временного коллеги.
Знаю, что видит. Затылок и шею подрала дикая кошка Титошка.
Блядь…
– Чего такой хмурый, парень? Молодой же еще, – напарник пристраивается рядом у металлического парапета. Окидывая «широким» взглядом массив, подкуривает. – Вечером с девчонкой своей увидишься… Вся жизнь у вас впереди, – ухмыляется, даже несмотря на то, что я ни словом, ни гримасой на эту философию не реагирую.
Не ведусь на этот вброс просто потому, что ненавижу, когда кто-то левый в голову залезть намеревается.
Остаток рабочего дня проходит в том же темпе. Как ни странно, под конец не выдыхаюсь. Напротив, кажется, остановиться не могу. Если бы не торопился домой попасть, мог бы до утра вкалывать.
Маруся прочла, но так и не ответила.
Послать бы ее да забыть… Сколько можно? Только знаю, так или иначе, до финала мы с ней связаны. Жизнь, мать ее, показывает. Сердце, возвратившись к работе, подтверждает.
Примчавшись домой, принимаю душ, надеваю чистую одежду, перехватываю полуфабрикатом и иду к Марусе.
Когда дверь мне открывает не она, а папа Тит, с первой попытки скрыть разочарование не получается.
– Маши нет.
– Куда пошла? Сказала?
«Завтра пойду и тоже с кем-нибудь пересплю! Хватит!»
Сделает? Назло мне Машка может даже насмерть разбиться. Думаю об этом, и по всей площади тела новая отслойка кожи происходит.
– Нет.
Блядь…
Знаю ведь, что всегда осведомлен, где и с кем Маруся находится. Говорить не хочет. Смотрит, препарируя мне череп, а я неподвижно стою и позволяю. Внутри переворот за переворотом случается. Горячее нетерпение подбивает действовать. Сам себя торможу, понимая, что ни хрена хорошего из этого агрессивного сочетания не получится.
Папа Тит сужает глаза, кивает и совершенно невозмутимым тоном выдает, наконец, нужную мне информацию.
– У Алины Ильиной день рождения. В «Ривалье».
– Спасибо, – произношу без особых эмоций.
Не потому, что благодарности не испытываю. Замурован, чтобы продержаться.
– Давай, без глупостей, – именно эта фраза дает понимание, что он по-прежнему мне доверяет.
– Понял.
***
Администратор с дежурной улыбкой проводит меня в нужный зал, стоит лишь назвать фамилию именинницы. Гостей целая толпа. Кто за столом сидит, кто в проходе беседы какие-то точит, кто уже «подснятый» и свободный танцпол рвет.
Методично, словно на боевой разведке, прочесываю взглядом помещение, пока не нахожу Титову. Замираю, давая себе передохнуть.
Она не одна.
Мать вашу, она не одна.
В паре с Алиевым мнет площадку среди тех «подснятых». Он ее притискивает к себе и направляет. В процессе они еще и задушевную беседу ведут.
Чудно, вашу мать.
Я знаю, зачем она это делает. И с этим знанием вперед иду.
По дороге здороваюсь и обмениваюсь рукопожатиями с друзьями и знакомыми. То, что тормозят и отвлекают, даже хорошо. Пока добираюсь до цели, почти спокойно дышу.
Маруся с Алиевым заканчивают танцевать и направляются к столу. Преграждая путь, смотрю на нее лишь. Если взгляну на Алиева, могу размазать. Это мы раньше не раз проходили.
– Все?
Святоша моргает и на глазах свирепеет.
– Что «все»?
Забавно, учитывая то, что на людях она не любит показывать эмоций.
Знаю, что нервировать ее не следует. Назло ведь поступать станет. А мне это не нужно. Как бы сам не фонтанировал.
– Ставим точку?
– По-моему, ты вчера еще поставил.
– Друзья, значит? – сам предлагаю.
Несерьезно, конечно. Это тот самый обходной, чтобы максимально быстро обставить Марусю. Беспроигрышный вариант, мать вашу.
– Да, друзья.
– Отлично. Поговорить надо. Сейчас.
– Град, ты меня прости, конечно… – задвигает Алиев.
Первый взгляд на него полон агрессии. Пару секунд спустя провожу оцепление эмоций.
– Бог простит.
– Я хочу сказать, никому из нас не нужны проблемы…
– Чудак, это тебе проблемы не нужны, – ухмыляюсь презрительно. – Нам с Марусей – еще как. Так что, ауфидерзейн, майне кляйне[1], – чеканю по слогам. – Уноси ноги, бля.
– Ярик!
Возмущаясь, Маруся неосознанно ближе ко мне придвигается, оставляя своего Ланселота на периферии. Взглядом битву выиграть пытается. Только снизу вверх ведь. Я хоть и не дышу, молчать не собираюсь.
– Не работает, – чуть наклоняясь, сообщаю шепотом. – Не доросла, святоша.
– Ярик… – сама теряется и отчаянно краснеет, когда на губы ее взгляд опускаю.
Не собирался. Мне тоже столько примесей допускать нельзя. Не здесь. И не сейчас. Не хочу, чтобы разбросало.
– Поехали, – напираю. – Отпусти гонимого[2], знаешь же, что будет.
– Не могу! Это некрасиво, – тихо выдыхает, невольно давая понять, что это единственная причина.
Да, возможно, некрасиво. Объективно, так и есть. Только я ради Титовой стольких людей бросал. Всегда ее на первое место выдвигал. И если она сейчас не сделает то же… Сцепляю зубы, медленно вдыхаю, чтобы не разойтись на атакующую орду. В этот момент Марусю за плечи прихватывает Бусманова.
– Хех, ничего страшного! Все и так знают, что между вами амуры, м-м-м… – никогда понять нельзя, то ли она вгашенная, то ли по жизни такая.
– Прекрати, – шикнув на подружку, Машка вновь на меня смотрит. Качает головой. Расстроена сильнее, чем должна бы... – Уходи, Ярик, – разрывает воздух. – Пожалуйста, не нужно проблем…
Больше ее не слушаю. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу из зала. Чувствую себя так, словно круто накидался. Стробоскоп слепит. Лица сливаются в одно. Изображение зажевывает. Музыка с эхом расходится.
Потом внутренний вакуум. Тишина. Только сердце, как дурное, на разрыв стучит.
Пройдет…
Нет, не пройдет.
[1] До свидания, моя малышка.
[2] Гонимый – плохо соображающий человек.
11
Мария
Что я делаю?
Ярик уходит, а меня накрывает ощущение ужасающего дежавю. Как тогда… Три года назад.
Нет… Нет… Нет!
Как бы я ни злилась и ни страдала, понимаю, что не могу его еще раз отпустить. Он предложил снова дружить… Что, если попробовать? Рядом быть… Разговаривать, проводить вместе время, делиться самым важным… То, что он был с Овсянниковой, причиняет адскую муку, но не мешает нам дружить. Хотя бы так быть вместе… Я не могу еще раз его потерять. Не могу!
Решительно поворачиваюсь к своему спутнику.
– Амир, – пауза, как делает папа, когда хочет собрать все внимание собеседника. Обижать его не желаю. Сегодня у меня получилось сделать шаг навстречу кому-то, кроме Градского. Учитывая, что Яр был единственным, Алиев – первый уникальный чужой. – Прости, но я должна идти. Ярик – близкий человек для меня, и сейчас я нужна ему. Прости, хорошо? Созвонимся, ок? Я позвоню! Завтра!
Ответа не дожидаюсь. Даже на поиски сумочки и жакета время не трачу. Стремительно несясь на выход, молюсь, чтобы Яр не успел уехать. Парковку практически бегом пересекаю и окликаю его уже около машины.
Оборачивается. Смотрит сердито и жестко. А я… Замираю перед ним, не в силах и слова вымолвить.
Мысли одна другой противоречат. Сама не знаю, чего хочу и на что рассчитываю. Веду с собой войну, но быть вдалеке от Градского не могу. Боюсь сделать ему больно, даже учитывая то, что он буквально вчера нанес мне смертельную рану.
– Как ты мог меня там оставить?
Долго не отвечает, заставляя меня безумно паниковать. Если он не поддержит сейчас, значит, все действительно будет утеряно. Наша связь и умение читать друг друга между такими вот фразами бесповоротно уйдет в историю.
Пожалуйста, впусти меня…
Яр запрокидывает голову и шумно переводит дыхание. Когда вновь смотрит на меня, глаза все еще горят, но это не злость уже. Какое-то опасное и манящее мерцание, на которое я несусь, словно мотылек к огню.
Забери меня… Впусти…
– Ты просила, чтобы я ушел!
– Но хотела совсем другого, – выдыхаю со всей откровенностью.
Хочу бесконечно глядеть на него. Хочу иметь возможность снова прикасаться. Заново исследовать каждую черточку.
Трогать его, трогать… Смотреть.
– Я должен понимать это?
– Раньше понимал.
Вновь паузу выдерживает. Только зрительный контакт неразрывный.
Никогда не отпускай меня…
Позвоночник горячими иголками прошивает, а плечи обсыпает колючими мурашками. Такая неудержимая зависимость, взгляд от него никак отвести не могу.
Злой. Огнеопасный. Родной.
Ты можешь сжечь меня…
– Что ж ты за маньячка, твою мать?!
– Может быть, – рвано вздыхаю и нервно облизываю губы, – твоя персональная?
Больше не веду расчет, что потеряю и что обрету. Сегодня хочу обо всем забыть. Обращаю все в пользу старых «нас». Тех, которыми мы были до бункера… Тех, которым было начхать на всех второстепенных персонажей в этой жизни.
Есть только ты и я. Аллес.
Согласен?
Ярик выразительно стискивает челюсти и, трепеща ноздрями, совершает медленный и одновременно крайне яростный вдох.
– Садись в машину, – наконец, выталкивает.
Занимая свое привычное место, чувствую, как грудь острый спазм простреливает. С трепетной улыбкой веду ладонью по панели, аудиосистеме, рычагу коробки передач, находящимся на центральной консоли кнопкам управления. Сердце сжимается и раздувается, наполняясь позабытыми эмоциями. Не все их сдержать могу. Сама не замечаю, как глаза заволакивает слезами. Приходится очень часто моргать, чтобы не дать им пролиться.
Ярик заводит двигатель и покидает парковку, а я возвращаюсь к аудиосистеме. Совсем как раньше, выбираю для нас музыку.
– Мм-м, хорошая песня, правда? Эта группа из старых. Выступала раньше, чем родились наши родители. Какое-то у них название такое… То ли «Руки вверх», то ли «Ногу свело», – смеюсь без какого-либо притворства. Просто я счастлива. Пусть это лишь миг… Неважно. Эмоции бушуют во мне. Должна же я их как-то выплескивать. – Красивая, но очень грустная песня.
Подняв взгляд, понимаю, что Яр за мной наблюдает. Когда-то это казалось естественным, сейчас же вызывает острое смущение. Под ребрами томительная воронка затягивается, а мышцы живота до ноющей боли скручивает. Грудь сдавливает. За ребрами все пылает. Там пожар имени Ярослава Градского.
– Куда мы едем? – пытаюсь звучать легко и непринужденно. – Сегодня на Куликовом[1] какой-то концерт. Как думаешь, что-то интересное?
Яр мой отчаянный треп не поддерживает. Возвращая внимание на дорогу, молча ведет автомобиль. Вскоре понимаю, что направляемся в сторону дома.
Стоп… Я еще не готова с ним расстаться.
– У меня завтра только консультация. Я не тороплюсь домой. Могу гулять до утра.
Снова только смотрит и ничего не отвечает. Да что ж такое-то? Он хоть понимает, чего мне все это стоит? Темнота, его близость, безумный ворох эмоций…
Осознаю, что никак не повлияю на его решение, и смиренно замолкаю. Однако когда автомобиль проезжает мимо наших домов, не могу сдержать радости.
Мы едем к морю. Как раньше… Слишком много сегодня этого «раньше». Сердце лихорадочно скачет за грудиной. То к горлу рванет, то вниз оборвется. А потом молотит, молотит по ребрам. Дыхание учащается. Ладони потеют. Да что там... Несмотря на непрерывную работу кондиционера, между лопаток испарина проступает. Я так волнуюсь… Крайне сильно волнуюсь! Кажется, что это заметно визуально, хоть и стараюсь скрывать.
Яр глушит двигатель и, бросив в мою сторону короткий взгляд, все так же молча выбирается из салона. Я быстро перевожу дыхание, сбрасываю туфли и следую за ним. Ступни встают на тротуарную плитку. Она еще хранит тепло, но я отчего-то вздрагиваю. Чтобы достигнуть рассыпчатого песка, требуется совершить с десяток мелких шагов. Проделываю их, практически не дыша. Не могу восполнить эту функцию, потому как… Идущий впереди меня Ярик раздевается. На ходу снимает футболку, а, добравшись до воды, принимается и за брюки.
Боже…
Я сцепляю перед собой влажные ладони и пытаюсь придумать, как разбавить клубящееся и потрескивающее вокруг нас напряжение. По старым правилам я тоже должна раздеться до белья.
Готова ли сейчас?
Суматошный мыслительный процесс разбавляет удивление, когда замечаю на теле Ярика татуировки. Мельком, ничего разглядеть не успеваю. Он уже, в одних боксерах, заходит в воду.
Да, Яр с детства был крупнее остальных парней. Потом спорт сделал свое дело. Сейчас же… он абсолютно шикарен. Его рост, совершеннейшая умеренная мускулистость, сила и плавность в движениях – эстетическая красота.
Черт…
В эту секунду я не боюсь темноты, я ее ненавижу, потому что она не позволяет мне его разглядеть.
Зайдя в море примерно по пояс, Градский оборачивается. Увидев, что я так и стою в платье, подначивает якобы раздраженным тоном:
– Раздевайся, святоша. Никому не расскажу.
– Вода теплая?
– Тебе понравится.
– Хм…
На мне не самый скромный комплект белья. Чего греха таить, я банально стесняюсь, волнуюсь и… боюсь.
Готова ли я?
Нет, не готова. Но Яр поймет. Всегда понимал.
– Ну?
– Иду.
Отыскав на боку платья крошечный язычок, расстегиваю молнию. Под ткань тотчас ныряет ночной бриз. Он теплый и легкий, однако, касаясь кожи, вызывает крупную дрожь.
Собирая всю свою решительность, сминаю пальцами подол и тяну платье вверх. Протаскиваю через голову и бросаю на вещи Ярика.
Осторожно вхожу в воду.
Знаю, что он неотрывно смотрит. Чувствую это. Тело горит и жгуче покалывает. А желудок так ноет, словно к нему привязали трехкилограммовую гантель и резко бросили вниз. Именно потому, что она эфемерная, она проваливается под землю. Летит куда-то, не поймаешь.
