Текст книги "Сказка для сказочника"

Автор книги: Елена Плахотникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

5.

Ну, что за фигня! Просил же старика настроить, а он: «сам, сам…» Блин, нашел настройщика-водопроводчика. Лучше бы я вчера без браслета спать лег. На фиг мне такой сон нужен. Смотреть, как моя бабушка познакомилась с моим дедушкой… страсть, как интересно! У меня было всего два конкретных вопроса, и я на них хотел получить конкретные ответы. Без всяких там… розовых соплей и уси-пуси. Или я что-то не так понял, или Многозрящий как-то невнятно объяснил. Вроде и выполнил все, как он говорил, а получилось совсем не то, что требовалось.

Не так-то просто думать о том, о чем надо. Как в той японской сказке, про дурика и бога счастья. Достал его дурик своим нытьем, вот бог и пообещал ему счастье, если тот не будет думать о синей обезьяне. А иначе – принудительное харакири и прямо в его присутствии. Любят почему-то японцы такие концовки. Типа, "они жили недолго, не было им счастья, зато умерли в один день". Дурик согласился на условия бога, и всю ночь думал, как бы не думать про обезьяну. Вот и у меня та же проблема. Стараешься, стараешься, а потом вдруг вылезет что-то этакое, синее и лохматое. Какая-нибудь бабка в синем халате.

Кстати, ни бабок своих, ни дедок я так и не знаю. Вроде бы должны они у меня быть, но… Ни отец, ни мать не торопились приобщить меня к родовым корням, а у меня любопытства не хватило. Даже не сообразил, что кроме родителей, у меня еще родственники могут быть. Привык, понимаешь ли, что в детдоме есть друзья или совсем даже наоборот, а родственников нет и быть не может. Там не о бабушке с дедушкой мечтают, а о маме с папой или хотя бы о маме. Наивные… Иногда мамы такими бывают, что… лучше о папе мечтать. Вот и домечтался. Детдомовские привычки в большую жизнь перетащил. Все свое – на себе, а остальное чужое. Теперь, похоже, мне решили восполнить пробелы в памяти, и познакомить, так сказать, со старшим поколением. Спасибо, конечно, но как-то не очень хочется. Лучше бы с тем, что поближе. Ну, по крайней мере, узнал, как звали бабку по материнской линии. А может, и зовут все еще. Если в восьмидесятом ей было где-то под двадцать, то сейчас чуть больше семидесяти. Вполне могла дожить. Вот только мамочка моя почему-то совсем не вспоминала своих родственников. Будто на луне родилась, в тамошних песках.

Ладно, надо избавляться от этого браслета. И мысли дурные в голову лезут, и настроение портится. Да и на фиг мне нужен сериал "О чем говорят женщины, когда мужчины их не слышат". Это даже не интим получается, а обнюхивание ношеных трусиков. Конечно, кто-то тащится и от такого, а я найду себе другое развлекалово. Можно на охоту сходить, сайтаров погонять. Говорят, что бить их сейчас не сезон – ни шкуры, ни мяса не получишь, но догнать, поймать, а потом отпустить – то еще занятие. И размялся, и время с пользой провел: столько нужного народа выбралось сейчас за город. Можно еще на рыбалку выехать. Красота! Море, звезды, кувшин тифуры, знакомая массажистка, что всегда может помочь, если устал сидеть в лодке. Лодка, кстати, тоже есть. Почти своя собственная. Я ее когда-то лично купил. Ну и что, если потом продал? Лодочник сам просил-умолял вернуть товар. А в качестве компенсации предложил пользоваться лодкой. Иногда. Когда будет удобно. Вот только, кому будет удобно, он не уточнил. Значит, можно пользоваться тогда, когда удобно будет мне. Вот после завтрака и загляну к лодочнику. Нет, лучше Малька попрошу заглянуть. Он этого мазая и на дне моря найдет! Еще и ко мне доставит. Вместе с лодкой.

За последний год Малек здорово изменился. Он перерос меня и в высь, и в ширь. Еще немного и он выше Кранта будет. Совсем даже не мелким мужиком стал. Из нескладного котейки-недоростка уссурийский тигр получился. Кажется, они крупнее своих южных собратьев и массивнее. А еще Малек мне Саню из второй бригады напоминать стал. Почти пять лет прошло, а я и сейчас помню, как впервые встретил это чудо в халате.

В первый момент я даже испугался, когда увидел, какой мастодонт прет по нашему коридору. Привык, понимаешь ли, что я самый реальный мужик на всю больницу, и вдруг такое вот нарисовалось – не сотрешь. И занял, паразит, весь коридор, пола под ногами не видит, а мне хоть в окно прыгай, хоть по потолку обходи. Ну, остановился я возле кабинета главного – и отступить можно, в случае чего, и защиты попросить. Если меня, маленького, обижать станут. Стою, жду новенького. Надо же выяснить, что за чудо-юдо по моей территории бродит. А он с высоты своих два двадцати этак снисходительно сообщает:

– Александр Павлович я. Из второго… – И паузу, паразит, держит. Моей обалделой рожей любуется.

Второй-то корпус у нас гинекологический. Я как представил это лыхо рядом с осмотровым креслом, мне аж поплохело.

– А как ты пациенток осматриваешь? – только и нашелся я, что спросить. – У тебя же палец больше, чем у некоторых аппарат воспроизводства.

– Ты еще мой аппарат не видел! – Стоит и ржет, довольный, что произвел впечатление.

– Могу себе представить. Быки, наверно, дохнут от зависти.

– Почему быки? Слоны!

Похоже, новенький немного обиделся. Я бы тоже не прыгал от восторга, если бы мне намекнули, что я покрываю коров.

Оказалось, Санек над всеми так прикалывается, а потом за реакцией наблюдает. И все почему-то думают так же, как и я. Ну ладно я… устал после ночной смены, мог и ошибиться. А остальные чего стормозили? Извращениями страдают, в особо тяжкой форме? И ведь ни одному извращенцу в голову не пришло, что у нас еще второе отделение есть, хирургическое, откуда Санек вполне даже может быть.

Фамилия этого оригинала оказалась та еще – Куценький. Я долго не мог поверить, думал, прикалывается мужик, думал, дразнилка у него такая. У англичан был Джон Маленький, а у нас – Саня Куцый. Его ведь редко кто по имени-отчеству величал, больше Куценький да Куцый. А он не обижался, скорее наоборот. Ну, при таких габаритах можно хоть Дюймовочкой обзываться, все равно уважать будут. И держаться подальше. Тоже из уважения. А когда я этого дюймовчика в спортзале увидел, то впечатлился до полного обалдения. Ну, гвоздь в кольцо согнуть или пудовку на пальце удержать – это и я могу. А вот плечом подбрасывать да на шею эту гирьку принимать – такой экстрим без меня. А он на спор двухпудовкой жонглировал. Без помощи рук. Перебрасывал с одного плеча на другое. Над головой. Народ в зале офигел, когда в первый раз это увидел. А потом офигел еще раз, когда Санек до боксерской груши добрался.

Какого черта этот боксер к Сане прицепился, мы так и не узнали. Пожалел, наверное. Увидел реального мужика, что слабенько так по груше тюкает – несолидно совсем, ну и посоветовал: "Резче, резче удар!" Санек и ударил. Резче. Так груша из спортзала улетела. Вместе с советчиком и креплениями. Через закрытое окно. Хорошо хоть на первом этаже дело было, а то без жертв не обошлось бы. Окно потом вставили новое, грушу перевесили, а боксер полтора месяца с сотрясением провалялся. В нашей больнице. Он когда Куценького видел, заикаться начинал. От полноты чувств, наверное.

Пал Нилыча Санек тоже впечатлил. Настолько, что старик обошел вокруг нового сотрудника, посмотрел на него снизу вверх, основательно-таки задрав голову – в Нилыче всего метр семьдесят – и спросил:

– Скажите, молодой человек, откуда вы такой взялись?

Все в комнате дружно заржали, предвкушая ответ "молодого человека". А Санек нахмурился и обиженно засопел. Его уже достали этим вопросом. В конце концов, ему это настолько надоело, что он стал кратко и емко сообщать, откуда вылез. Нилычу он тоже сообщил:

– Мама родила.

Наверное, из уважения к старику, он сделал ответ цензурным.

– Ну, это понятно, – усмехнулся Пал Нилыч, оценив тактичность нового сотрудника. – Мы все в свое время… из мамы родились. Мне бы хотелось узнать, откуда вы к нам перешли, и кем работали раньше.

– Забойщиком работал, – с тяжелым вздохом признался Санек.

Вид у него сделался настолько несчастным, что я невольно представил этого детинушку, ползущим под землей, с привязанной к ноге вагонеткой.

– А вам в забое не очень тесно было? – поинтересовался Нилыч. – Я шахтеров немного другими представлял.

В голосе моего учителя слышалось легкое такое сомнение. Не каждый заметит, но я-то не первый год со стариком работаю – заметил и присмотрелся к Саньку внимательнее. Дурака валял наш Санек, развлекался, как сам хотел.

– А я не шахтером был, а забойщиком… – небольшая пауза, а потом скромно так: – Крупного рогатого скота.

Дождавшись, пока утихнут шутки и смех, Куценький добавил:

– До армии еще дело было. Молодых бычков бил. Кулаком.

Пал Нилыч снисходительно улыбнулся, прощая хвастовство "молодому человеку". Мол, и сам молодым был, любил перед барышнями покрасоваться. А Женька-пианист, отсмеявшись, спросил:

– А в медицинский как тебя занесло?

– Мечтал! С детства!

– Ну, а в забойщики зачем пошел?

– Там платили хорошо. Знаешь же, сколько на медицинский бабок отстегнуть надо…

Мы с Женькой кивнули. Сами не так давно отстегивали.

– Простите, молодой человек, а зачем вас в армию понесло?

Если бы я такое спросил, или Женька, думаю, ответ был бы: "А какое твое собачье дело?", а вот Нилычу Санек ответил:

– А там еще больше платили. На скотобойне я бы до сегодняшнего дня деньгу заколачивал.

Юмором от этого ответа и не пахло.

– А в армии ты кем был?

Это Пианист у нас любопытничать надумал. В армии он не был и любил прикалываться над теми, кто там "деньгу зашибал".

– Поваром я в армии был. Кем же еще?

Что изменилось в Саньке, я не успел понять. То ли улыбка исчезла из глаз, то ли лицом отвердел, но было новенькому уже не так радостно и весело, как перед Женькиным вопросом. А Пианист не заметил, что у мужика настроение испортилось, и дальше себе шутит. Он всегда много шутит перед операцией – на работу так настраивается. Кстати, пианистом он не был, играть не умел, просто музыку любил.

– Хорош повар, что доску-сороковку с одного удара проламывает.

– Да уж, какой есть.

– А остальные "повара" какие были?

Женька уже помылся перед операцией и ждет, когда на него натянут перчатки. Строит глазки Раечке и болтает почем зря. А глянул бы на Саньку, может, и болтал бы о чем-то другом.

– А оно тебе надо? – спросил Санька шепотом. То, что осталось от его улыбки, только оскалом и можно было назвать. Чем бы это мужик ни занимался в армии, вспоминать об этом ему не хотелось. – Оно тебе надо, какие были? Были да сплыли, больше нету.

Тут и до Пианиста дошло, что базар надо прикрывать, или срочно тему менять. А когда оглянулся и увидел Санькину рожу, то заткнулся сразу и надолго. В комнате стало слишком тихо и мрачно. А Раечка, что натягивала Нилычу перчатку, сжалась, как испуганная мышка.

– Простите за любопытство, молодой человек, – старик протянул Раечке вторую руку. – А почему вы в армии не остались? Почему врачом захотели стать? Ведь про детскую мечту вы это в шутку сказали, я правильно понял?..

Санька вздохнул, криво улыбнулся.

– Ага, пошутил я. Люблю, знаете ли, пошутить.

Кажется, мужик начал приходить в себя, а до меня вдруг дошло, что все то время, пока он стоял рядом, я старался не делать резких движений. Вот как намылили руки, так и остался с намыленными. Ведь возле умывальника стоял Александр Павлович Куценький, бывший "повар", чье внимание мне совсем не хотелось привлекать.

– Если это секрет или вы не хотите отвечать – не отвечайте. Я пойму, что сунул нос, куда не следует, и перестану любопытничать.

Голос Нилыча журчал тихо и размеренно, и мне показалось, что я испугался невесть чего. Все спокойно, все нормально, Санек пошел в перчатки паковаться, а я стою дурак дураком и, непонятно чего, боюсь.

Уже потом, когда я смыл-таки пену и сушил руки, Санька сказал:

– Да никакой это не секрет. Подписку с меня не брали… просто… получилось так, что после армии мне… или в монахи, или во врачи. Зарок я такой дал, вот и…

Ждали только меня и, чтобы не молчать, я спросил:

– А почему ты в монахи не пошел?

– Отсоветовали. Меня женщины очень любят.

– А ты их? – спросил Пианист уже возле операционной.

– А ты как думаешь? – ответил "молодой человек" и подмигнул.

Вот теперь это был уже привычный всем Санька.

А женщины его действительно любили. Очень. Особенно в ночные дежурства. И сестрички, и пациентки. Чаще из второго корпуса. Из тех, что от бесплодия лечились. Ни одну из них Санька не оставил невылеченной. А года через полтора, когда ему доверили вторую бригаду, увидел я и Санькину жену. Потрясающая женщина! Не только красивая, но еще и монументальная. Ростом с меня, а в груди так и побольше будет. Смотрелись они с Санькой потрясающе! Кажется, его шутка про слоних, чисто отмытой правдой оказалась. Такая женщина не только пасть самсоновому льву порвет, но и самого Самсона по стойке "смирно!" поставит. А ведь не толстая мадам, просто крупная и фигуристая. Греблей она занималась, если Санька не шутил. Женщины таких габаритов мне всегда нравились, но предлагать этой любовь и ласку, у меня язык не повернулся. И совсем не из уважения к Саньке.

Да-а, есть женщины в русских селениях…

– Господин, я тебе нужен?

Я чуть с кровати не упал, когда услышал такое от Саньки. Проморгался, головой тряхнул – Малек в дверях стоит. Собственной персоной. На лице повышенное внимание, на губах задумчивая улыбка.

– Вообще-то нужен. – Воспоминания вещь хорошая, если приятные, конечно, воспоминания, но жить надо в реальности. – Вот только не помню, чтобы я тебя звал. Или ты мысли читать научился?

Малек энергично замотал головой. Может, зарядку для шеи делает?

– Нет, господин, я не смотрел твоих мыслей. Мне Крант сказал.

– Что он тебе мог сказать?!

– Что нутер плохо спал.

И когда эти двое спеться успели? С какой это радости Крант отчитывается перед Мальком.

– А ты мне снотворное принес? Поздно спохватился. Ночь прошла, пора за стол, завтракать желаю!

Интересно, откуда это я барских замашек набрался? И почти стихами говорить стал. Вредно так долго в постели валяться. Надо раньше ложиться и… спать без сновидений. На пользу они мне не идут. Загулялись мы вчера с Молчуном. Всех ящерок окрестных распугали. А были бы кошки, распугали бы кошек.

– Господин, пора обедать. Для завтрака уже поздно.

– Завтракать никогда не поздно! – А то будут мне указывать, что и когда делать. – Запомни, Малек, первый прием пищи – это всегда завтрак, даже если он происходит после заката. Запомнил?

– Да, господин.

– Тогда шагом марш за завтраком и… вот еще. Лови!

Стянул с руки браслет Памяти, бросил Мальку. Тот поймал его в открытую шкатулку. Лихо! Только что стоял возле двери, и вот уже посреди комнаты, со шкатулкой в руках. Второй раз вижу, как он ловит браслет, и пока не надоело. Может, ради этого броска, я и нацепил его вчера?

– Мне отнести его Многозрящему?

– Отнести. Но не сегодня. У меня для тебя важнее дело есть…

Мне показалось, что Малек ждал другого ответа.

– Давай, шевели ногами! Сначала жрать, а дела подождут.

Не зря умный человек советовал: не спеши решать все вопросы – девяносто процентов из них решаются сами по себе, а десять процентов – вообще не разрешимы.

Когда малек вернулся с завтраком, я думал, что же выбрать: охоту или рыбалку?.. Рыбалка интереснее, но охота привычнее. Так и не выбрал – решил подбросить монетку.

Подбросил.

Как я и хотел, выпало ехать на охоту.

Поеду.

С судьбой по пустякам не спорят. А из-за серьезных вещей не ссорятся.

6.

Ничего необыкновенного на родильном этаже не было.

Такой же коридор с окном в сад, такие же двери по обе стороны коридора, такой же пол, точно такие же светильники, как и на нашем этаже, и тоже светятся через один. Только коридор немного короче и стеклянной дверью перегорожен. А за этой дверью должно быть то самое необыкновенное место, где женщины становятся мамочками.

Но уже через две минуты я узнала, что и там ничего необыкновенного нет. Стены, пол, светильники, открытые и закрытые двери. Все простое и обыкновенное, только чище, чем на нашем этаже, все совсем не такое, как показывают в иностранных фильмах или как я себе напридумывала.

Может, и не зря меня Мамирьяна романтичной дурой обзывает? А я с ней еще спорила. Практичнее надо быть, практичнее. Романтики все вымерли. Я последняя осталась. Мне все большого и чистого чувства хотелось. Мечтать о любви это глупо, вот чувство это по-современному.

"Хочешь большого и чистого, тогда отмой мужика в ванной и накорми "Виагрой"! Так Мамирьяна всегда шутит. А может, и не шутит. Но мне не того чувства хочется, что после "Виагры", а чтобы нежно обняли и погладили. Даже целовать не обязательно. Мамирьяна меня чуть с дерьмом не смешала, когда услышала такое. "Ты не кошка, чтобы тебя гладили!.." Ну, и пусть не кошка, а нежности все равно хочется. И ласки…

Вместо нежности и ласки мне к унитазу приходится бегать. Или очень быстро ходить. Медленно, после очистительной клизмы, не получается. Я-то думала, что Кисонька пошутил насчет клизмы. И зачем нужно это издевательство? Тут схватки усиливаются, а тут унитаз требуется. Вот рожу в туалете, будете знать!

Там же, возле туалета, я с Юлькой встретилась. Так она тоже грозилась на унитазе родить. Ее на час раньше привезли, и все очистительные процедуры раньше сделали. Даже переодели два раза.

– А я ту рубашку сильно испачкала, вот и дали другую. Марина руга-алась!

Не любит она лишние дела делать, это я еще на нашем этаже заметила.

Но долго болтать я не смогла, опять приспичило в туалет. А когда вышла, Юлька все еще у двери стояла. Может, опять пришла, а может, и не уходила никуда. Юлька плакала.

– Ты чего это? Сильно болит?

– Нет. Страшно мне, – стала размазывать слезы. Я, дура, болтаю всякое, а вдруг и правда… вот упадет ребеночек в унитаз и…

– Замолчи! Никуда он не упадет!

Мне и самой было страшно, и тоже такое опасение мелькало, но озвучивать эти мысли… не надо. Береженного, как говорится, Бог бережет.

Погладила Юльку по голове, а она прижалась ко мне, как к родной.

– Все будет хорошо, Юль. Ты только не бойся. Ольга говорила, что пока схватки, ребеночек никуда не денется, а вот когда потуги начнутся, тогда надо быть осторожнее.

– А как я узнаю, когда они начнутся?

– Когда начнутся, тогда узнаешь. По-другому болеть будет.

Это я так думаю, что будет по-другому. А у самой тоже никакого опыта. Ольге проще, у нее это не первые роды.

Переждала схватку, отдышалась и дальше Юльке шепчу:

– Мне говорили, что тогда раздувать сильно будет. Как будто ты в туалет хочешь. По большому.

– А если я и вправду захочу?

– Тогда позовешь Кисоньку и, если он разрешит, пойдешь.

Юлька кивнула, улыбнулась.

– Конечно, Кисоньку. Не Марину же звать. Она мне и с парашютом прыгнуть разрешит.

– Ага, прыгаешь это ты сама, а приземляешься уже с ребеночком.

– Годовалым.

– Почему с годовалым? не дошло до меня.

– А он сам уже ходит и все ест.

– Круто!

Мы прислонились к двери туалета и засмеялись. Другого места, дурехи, не нашли. А тут Марина появилась, и свои "пять копеек" вставила:

– Мамочки, мамочки! Если нагадите перед туалетом, сами за собой убирать будете!

– А в туалете можно?

Это мне поюморить захотелось, а Юлька захрюкала тихонько и за живот схватилась.

– В унитаз можно, на пол нельзя!

Важно так сказала, и на выход прошествовала.

Я, как смогла, выпрямилась, задвигала плечами и бедрами, передразнивая Маринину походку.

– Оксанка, ты ненормальная, – засмеялась Юлька сквозь слезы. Перестань меня смешить! Я на ногах уже стоять не могу.

– Иди, ложись тогда.

– А ты отнеси меня.

– Ну, и кто кого смешит?

– Ой! Юлька опять схватилась за живот.

– Ладно уж, отнесу. Только ты сама мне на спину влезешь.

Юлька уже не смеялась, она хрюкала и трясла головой. Глаза у Юльки были закрыты, и я не знала, больно ей или смешно.

– Юль, ты как? Может, я за Кисонькой сбегаю?

– Что, вот так все бросишь, и побежишь?

– И побегу. Но сначала в туалет зайду. Дурацкая клизма! Ты постоишь?

– Не-а. Я в палату пойду, – и Юлька стала разворачиваться, держась за стенку.

– Тебя провести?

– Ты же в туалет хотела, – напомнила Юлька, стоя ко мне спиной. Или передумала?

– А я после туалета проведу. Подождешь?

Провести Юльку я не успела. Появился Кисонька, и сам повел ее в палату. Еще и у меня спросил, как дела.

– Да вот, в туалет иду. После вашей клизмы. Если бы я знала, какая это гадость, ни за что бы ни согласилась!

– Во-первых, это необходимая процедура, и никому твое согласие не нужно. Во-вторых, клизма не моя, а твоя.

– Это почему же она моя? Я даже дверь не стала открывать, чтобы не отвлекаться.

– А ее тебе сделали, а не мне, – сказал Кисонька уже возле Юлькиной палаты.

Я тут страдаю, а ему смехуечки. Показала язык, но Кисонька этого не увидел.

Если бы мне утром сказали, что вечером я буду так себя вести, не поверила бы. Ольга говорила, что на роды надо настраиваться, что это не праздник и не пытка, а обыкновенная работа. Может, она и права, но я и на работе любила пошутить. Конечно, не все эти шутки понимали, но это уже их проблемы.

Я еще раз прогулялась до туалета и обратно, но Юльку больше не встретила. Дверь ее палаты была закрыта, из-за двери слышались стоны и какое-то бормотание.

А в моей палате было пусто и темно. Перегорела лампочка. Только в предбаннике, где умывальник, светила какая-то слабоваттная. Абсолютной темноты не было, все-таки окно во всю стену и снег за окном, но читать при таком свете я бы не стала.

Увидела Марину и сказала ей про лампочку, а она: "Ладно, поищу замену". Час уже ищет. Хорошо, что у меня мобильник с собой и подсветка, и часы. Надо же за длительностью схваток следить. А настенные часы теперь фиг разглядишь. На мебель не натыкаюсь, и то хорошо.

Лежать во время схваток это не по мне, а между схватками так и смысла нет. Я бы, может, села отдохнуть, но стула в родзале номер два не было. Зато табличка на двери была. Я посчитала, что это хорошая примета. С намеком вхожу одна, а выйду уже вдвоем. Чем ближе к родам, тем больше хороших примет я себе придумывала.

Ольга говорила, что сидеть роженицам нежелательно лучше ходить или лежать. Еще она рассказывала, что раньше знатные дамочки рожали на стуле. Только стул был особый, с дыркой в сиденье, с удобной спинкой и поручнями. Прям, не стул, а родильное кресло! Наверно, его потом в осмотровое переделали.

Может, и удобно было сидя рожать, но разве теперь проверишь! А в моей комнате вообще удобной мебели не было. Посредине какой-то длинный больничный стол метровой высоты. На такой я сама не рискнула бы влезть. А под другой стенкой древняя кровать, мне по колено. На кровати ни матраса, ни постельного, одна голая сетка, да и та до пола прогибается. Не кровать, а гамак на ножках. В такую ляжешь, и без посторонней помощи уже не выберешься.

Когда схватки стали сильнее и чаще, а от хождения я начала уставать, то попробовала присесть на раму кровати. Боком, как в дамское седло. Так Ольга советовала. Лучше бы я этого не делала! Подниматься мне пришлось с пола. Да и то не сразу поднялась. Две схватки переждала на четвереньках, уткнувшись лбом в ладони. Если бы кто-то заглянул тогда, то подумал бы, что я молюсь. Я, может, и помолилась бы, но меня только на самомассаж и считание вслух хватало. Странно, но те секунды, что я отсчитывала, оказывались длиннее тех, что показывал мобильник.

Еще час я бродила по палате между окном и дверью или стояла, вцепившись в подоконник. В одну из схваток заглянула Марина, спросила: "Как дела?" Я рявкнула: "Нормально!" и поинтересовалась, где лампочка?

– Ой! Меня Сергей Леонидович отвлек. А потом Катерина Петровна о чем-то спросила… Я сейчас пойду, поищу!

Марина убежала, и я опять осталась одна.

Ну и, слава Богу! Никто не мешает, не пристает с дурацкими вопросами. Алка говорила, что ее каждые десять минут таскали на осмотр и каждый раз говорили: "Плохо стараетесь, мамочка. Сколько еще ждать?.. Вы собираетесь рожать сегодня или в следующем году?"

Так что, Боже упаси рожать перед праздником, да еще перед Новым годом!

Мне повезло – до Нового года почти три недели, и праздника, вроде бы, никакого нет, а судя по крикам из других родзалов, все врачи сейчас очень заняты. Даже Кисонька в гости не заходит, хотя обещался. Ну, мне спешить некуда, до утра родить успею. Пока Кисонька дежурит. У другого рожать не хочу! Познакомлю Кисоньку со своим маленьким. Пусть и сыночка узнает, какими нежными бывают руки у врача.

А за окном творилось что-то невообразимое! Снег прекратился, тучи стали расползаться, появилась луна и куски звездного неба. А еще мигал фейерверк. Но где-то далеко и с другой стороны здания. Мне только отсветы видны были. Красиво!

Говорят, беременным женщинам на красивое надо смотреть. Вот я и смотрела. Пока могла. А потом закрывала глаза, прижималась лбом к холодному стеклу и начинала громко и медленно считать, заглатывая побольше воздуха, и сильно растирать немеющие бедра и поясницу. Была от массажа помощь или нет, не знаю, но от боли и глупых мыслей это отвлекало.

Последние двадцать минут я в окно почти и не смотрела. А когда что-то громко грохнуло этажом выше или над больницей, я открыла глаза и направилась к двери. Хватит торчать в темноте, надоело!

Кажется, моему сынику тоже надоело ждать. Я все обещаю: "скоро, скоро!", с самого утра обещаю, а "Германа все нет". Похоже, сыночка решил сам подсуетиться.

Что-то сильно надавило внизу живота, что-то теплое потекло по ногам, захлюпало в тапочках… Я дошла-таки до двери и заорала на весь коридор:

– Юрий Андреевич!

Ляпнуть: "К ноге!" дыхания уже не хватило.

Кисонька выскочил из палаты напротив, и уже на полпути начал говорить:

– Чего орешь, Дубинина? Ночь на дворе, люди спят…

Юморист хренов!

– А я в туалет хочу. По большому!

– А по маленькому?

– А по маленькому я уже! И мокрым тапочком об пол почавкала.

Кисонька внимательно посмотрел на меня, даже за руку зачем-то взял.

– А ты как себя чувствуешь? Вот прямо сейчас?

"Прямо сейчас" меня распирало и опять давило на низ живота.

– Как воздушный шарик, чувствую. Или взлечу, или лопну.

– Так, понятно, – Кисонька отпустил мою руку, взялся за плечо. Давай сейчас обратно в твою палату, я тебя посмотрю…

– Ага, только фонарик взять не забудьте.

– Не понял.

– У меня там лампочка перегорела, – сквозь зубы объяснила этому непонятливому. Еще два часа назад.

– А ты кому-нибудь сказала?

– Марине.

Кисонька поморщился.

– Ладно, Дубинина. Ты на ногах твердо держишься?

– Держусь.

А если учесть, что я с одиннадцати утра на этих ногах, а посидеть или полежать так и не получилось…

– Тогда раздвинь их чуть шире и обопрись спиной о стену.

– Зачем? поинтересовалась я, когда раздвинула и оперлась. Вы что, прямо здесь меня смотреть будете?

– А где же еще? спросил Кисонька таким тоном, будто каждый день смотрел меня на коридоре, а сегодня мне вдруг чего-то другого захотелось.

Пока я в полном обалдении переваривала ответ, Кисонька опустился на колено, поднял подол моей ночнушки, и запустил под нее руку. Что он там нащупал, не знаю, но поднялся очень быстро и скомандовал:

– Людмила Витальевна, готовьте четвертый стол! А с тобой, Дубинина, – улыбнулся он мне, – мы осторожненько пойдем в шестой родзал.

– А это где?

– Близко. Две остановки на метро.

– Угу, – кивнула я, отлепляясь от стены.

– Ты идти-то сможешь? Или каталку подвезти?

Ага, сейчас он пойдет за каталкой и, как Марина, пропадет на два часа. И я вцепилась в кисонькин рукав.

– А как же метро? Экономить будем?

– Будем! радостно подтвердил Кисонька, и обнял меня за талию. И как только нашел ее? Если потуги усилятся, ты говори постоим, переждем. И не бойся опираться на меня выдержу, не сломаюсь.

Вот в это верю. Он хоть и пониже меня будет, но мужчинка крепкий, жилистый. И обнимает он нежно и надежно, совсем как Темка.

Я невольно всхлипнула.

– Ничего, Дубинина, не бойся. Все будет нормально.

– Я не боюсь. Я так…

– И "так" не надо. Ты ногами-то шевелить не забывай. Вот и умница. А твой муж знает, что скоро папкой станет?

– Нет, – я остановилась, пережидая потугу. Нет у меня мужа.

– Не поверю, что нормальный мужик от такой, как ты, куда-то деться может. Вот родишь, и он, как миленький, прибежит.

– Не прибежит. Его убили.

– Давно?

– Почти полгода прошло. Что у вас за коридоры такие бесконечные?

– Нормальные коридоры. Скоро дойдем. Дубинина, а тебе говорили, что ты отважная женщина?

– С чего это вы взяли?

– Многие на твоем месте аборт сделали бы. Срок-то еще позволял.

– Не смогла я…

Мамирьяна мне все уши прожужжала: "Иди, скребись, дура! У меня и врач знакомый есть. Заплатишь и забудешь. Полчаса делов и никаких проблем. Ну, поплачешь, если захочется. Берет он дорого, но делает по высшему разряду. Может опять целочкой тебя сделать. Но учти, девственность сейчас не в моде".

А я не смогла. Это все равно, что самой убить Артемку. Мне казалось, что пока его ребеночек живет, и он тоже, вроде бы, живой. Ну, уехал он далеко, ну, не встретимся мы с ним больше, но живой, Темка, живой!

– Вот и дошли, Дубинина. А ты такси вызывать хотела.

– А вы мне шикануть не дали. Было бы что вспомнить.

– Шиканешь еще. Вот выпишешься и…

– Так я на ваши деньги шикануть хотела!

Кисонька даже споткнулся на ровном месте.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Дубинина. Давай продолжим этот разговор перед выпиской.

– Как скажете.

– Так и скажу, – Кисонька подвел меня к самому дальнему столу. Два ближних были заняты. На точно такой же стол я не решилась сама залезть. Осталось нам с тобой совсем немного. Так что соберись с силами…

– Ага, немного, – не поверила я. Начать и кончить!

Боль куда-то подевалась. Страха тоже не было. А состояние такое, будто я немножко выпила. В голове легкий туман, настроение приподнятое, хочется смеяться и говорить всякие глупости. И почему девчонки здесь кричали? Или та самая боль еще впереди?

– Вот мы и начнем с белых бахилок. Галочка…

Как-то очень быстро и просто мне помогли забраться на стол, и в четыре руки натянули мне мешки на ноги. Белые, плотные, с завязками под коленом.

– А зачем?.. спросила я, пока ноги в бахилках устанавливали на специальные упоры.

– А ты думала, я тебя с грязными ногами на разделочный стол пущу?

– Юрий Андреевич, – покачала головой другая врачиха. Невысокая, немного сутулая и в очках. Что женщина о вас подумает?

– Дубинина, а что ты обо мне подумаешь? Кисонька сжал мои пальцы вокруг еще одного упора, с тряпичной петлей. Вот здесь держись. Во время следующей потуги потянешь на себя. Поняла?

С правой стороны я увидела такой же упор с петлей, вцепилась в нее и кивнула.

– Так что ты обо мне подумаешь, а то Людмила Витальевна волнуется.

– О вас ничего. А ноги у меня чистые. Я их вчера мыла.