Текст книги "Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ)"

Автор книги: Елена Коломеец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Чёрный провал

 Всю ночь меня не отпускают кошмары. То кажется, будто я падаю в бездонный колодец, и холодный ветер свистит в ушах. То чувствую, как обжигающе горячие камни высыпаются мне на грудь, тяжелые, не дающие дышать. То слышу его смех – но не тот, теплый и открытый, а другой, холодный, насмешливый, сливающийся с голосом Мчари в один ядовитый хор.

Просыпаюсь с криком, зажатым в горле. Сердце колотится. Темнота вокруг густая, непроглядная, давящая. Я вся в липком, холодном поту, простыня скомкана и мокрая. Задыхаюсь и хватаю ртом воздух, пытаясь понять, где я. Кто я.

И тут до меня доносится другой звук. Даже не сразу понимаю, что это не еще один фантом из сна. Кто-то плачет. Нет, не плачет – стонет. Глухой, протяжный, полный отчаяния стон. Он будто идет отовсюду сразу: из щелей в полу, из темноты за окном, из самых стен этого старого дома.

– Кто здесь? – выдыхаю я, и мой голос звучит, как жалкий шепот, который тут же тонет в тишине.

Стон повторяется. Теперь он кажется ближе. Прямо под окном. Кто-то зовет меня? Сползаю с кровати. Беру с тумбочки тяжелый подсвечник – единственное, что может сойти за оружие. Крадусь к двери, прислушиваясь. Тишина. Только скрип старых балок над головой и мое собственное неровное дыхание.

Решаюсь. Резко дергаю дверь на себя и выскакиваю на крыльцо, зажав подсвечник наготове. Никого. Только ветер. Он бьет мне в лицо, горячий и сухой, словно из печки. Деревья в саду скрипят, качаясь, с них сыплются листья. Воздух пахнет пылью и смертью. Никого. Только я и мой сад.

– Привиделось, – шепчу я себе, ощущая, как дрожь пробегает по всему телу. – Все привиделось.

Возвращаюсь внутрь, запираю дверь на щеколду, прислоняюсь к ней спиной. Темнота снова обволакивает меня. Не хочу идти в спальню, не хочу ложиться в кровать, все равно там нет ничего кроме кошмаров. Медленно сползаю на пол, обхватываю колени руками и сижу так, прислонившись спиной к двери, пока за окном не начинает сереть. Мысли путаются, разбегаются. Что делать? Куда идти? Каждая клеточка тела ноет от усталости и безысходности.

Под утро усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, больше похожий на забытье, из которого меня вырывает оглушительный стук. Громкий, настойчивый, такой, что дрожит стекло в окнах и с полки сыплется пыль. Кто-то ломится в дверь прямо у меня за спиной.

Сердце снова прыгает в горло. Фил? Нико?

Вскакиваю, на бегу пытаюсь пальцами пригладить спутанные волосы и натягиваю на себя первое попавшееся платье. Открываю дверь. На пороге – примар Артан Борри. Его лицо обычно добродушное, сейчас напряжено и сурово. За ним толпятся несколько незнакомых мужчин в дорогих, но практичных одеждах. У них надменные, оценивающие взгляды.

– Люба, – начинает примар, и его голос звучит неестественно громко в утренней тишине. – Я был так восхищен как вашими лимонадами, – он говорит это, но в его глазах нет и тени восхищения. – Так восхищен и вами. Я поверил разговорам людей, твердившим, что сад оживает. Я пригласил комиссию из торгового совета и, что мы видим?!

Он с силой разводит руками, указывая на пространство вокруг. Его спутники смотрят туда же с выражением брезгливого разочарования. Оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание.

То, что я не заметила в полумраке ночи сейчас, при ярком утреннем свете, предстает во всей своей ужасающей полноте. Сад умирает. Быстро и безоговорочно. Листья на деревьях, еще вчера зеленые и упругие, сегодня висят серыми, скрученными тряпочками. Трава пожелтела и полегла. Цветы, которые я так лелеяла, почернели и осыпались. Воздух, всегда наполненный ароматами трав и жизни, теперь тяжелый и спертый, пахнет тленом и сухой землей. Это хуже, чем когда я только пришла. Тогда сад был просто спящим, теперь он умирает.

– Что? Что? – это все, что я могу выдавить из себя. Ноги кажутся деревянными, и я не могу сделать и шага.

Люди из комиссии, не спрашивая разрешения, проходят мимо меня в дом, во двор. Они тыкают пальцами в засохшие кусты, с презрением пинают упавшие плоды. Я мечусь между ними, как тень, пытаясь что-то объяснить, но слова застревают в горле. Я чувствую себя призраком в собственном доме. Невидимым и никому не нужным.

Прибегают Кото и Нинея, растерянные, бледные. Жмутся у ограды и боятся зайти. Примар подходит ко мне в сопровождении худощавого человека в темном плаще с символом торгового союза на груди. Лицо у примара смущенное, но решительное.

– Люба, мы вынуждены разорвать с тобой договор, – говорит он, избегая моего взгляда. – Ситуация не оставляет выбора.

Человек в плаще делает шаг вперед, оценивающе оглядывая меня и все вокруг.

– Мы получали запрос на мага, способного восстановить древнее ремесло. Когда транспортировочный портал не открылся под магический запрос, мы решили, что Гарст отказался от этой затеи. Мы и понятия не имели, что здесь обосновалась какая-то самозванка. – Он бросает на меня взгляд, и поворачивается к примару. – Торговый союз готов предоставить настоящего мага хоть сегодня.

Все рушится в одно мгновение. Боль от предательства Нико мгновенно отступает, затмеваемая всепоглощающим ужасом потери моего дома. Я так его полюбила! Эти стены, этот запах, этот сад… Он стал частью меня. А теперь его отрывают с мясом, с кровью.

– Но… я могу… я уже почти… – бессмысленно бормочу я.

Примар качает головой, его лицо выражает искреннее, но бесполезное сожаление.

– Все понимаю, дитя. Ни в чем тебя не виню. Выданные на расходы деньги можешь не возвращать. У тебя есть время до завтра, чтобы собрать вещи. – Он тяжело вздыхает. – Ключ, пожалуйста.

Он протягивает руку. Я смотрю на его ладонь, словно не понимая, что он вообще хочет. Но, собираюсь с мыслями и снимаю с гвоздика у двери ключ, который так и провисел тут все эти дни. Тот самый, что примар вручил мне в первый день. Символ доверия. Символ нового начала. Я разжимаю пальцы, и холодный металл падает в его руку. Звук тихий, но для меня он грохочет, как падение железных ворот.

Комиссия уходит, увозя с собой мое будущее. А я стою на крыльце, не в силах пошевелиться, но все же сажусь на ступеньки крыльца. Просто сижу и смотрю на свой мертвый сад. Кото и Нинея молча жмутся друг к другу поодаль. Ждут, что я что-то скажу, что-то сделаю. Стану той самой могущественной ведьмой, за которую меня приняли в первый день. Но я – никто. Пустое место. И ждать до завтра нет никакого смысла.

Поднимаюсь и иду в дом. Достаю свою старую, потертую дорожную сумку, начинаю складывать вещи. Почти все они достались мне от семьи Патра. Платья от Тануки, пучки засушенных трав от Гелы, книга Вахо. Кое-какая еда. Деньги из спрятанного кошелька. И странный двуцветный кристалл, холодный и безжизненный на ощупь. Вот и все. Все, что осталось от Любы Соколовой в этом мире. Я не беру ничего из своего «производства» – котлы, бутылки, сиропы. Это принадлежало саду. А сад умер.

– Идем ко мне! Нет, ко мне! – наперебой говорят Кото и Нинея, входя в комнату. – Мама обрадуется! Место всегда найдется!

Я качаю головой, не глядя на них. Нет. Спасибо, мои милые, добрые помощники, но к вам я не пойду. И к Патра тоже. Они прекрасные люди и, наверняка, нашли бы для меня уголок, но жить по соседству с Нико, с моим… уже не моим, садом? Нет. Слишком много напоминаний о том, кем я могла бы стать, но не стала.

Насильно сую ребятам в руки пригоршню монет – честная плата, за честный труд. А все то добро, что они для меня сделали, все равно не отплатить деньгами. Выхожу на крыльцо. Мне некуда идти, но я не имею права окончательно расклеиться перед Кото и Нинеей. Пусть видят, что я ухожу с поднятой головой, а там хоть в овраг, лишь бы не видеть всего этого.

И тут мой взгляд падает на саламандр. Они сбились в кучку, смотрят на меня своими умными, печальными глазами, тычутся мордочками в мои босые ступни, тихо попискивая. И это последняя капля. Слезы, которых не было во время всего этого кошмара, теперь хлынули потоком.

– Салли, если хочешь, я что-нибудь придумаю. Найду телегу, горшки, – всхлипываю и глажу ее по теплой чешуйчатой спинке. – Мы как-нибудь устроимся.

Но Салли медленно, почти по-человечески качает головой. Она делает несколько шагов к саду, потом кладет лапку себе на грудь и следом на землю. Связь. Они связаны с этим местом.

– Понимаю, – вытираю лицо рукавом, оставляя на нем грязные разводы. – Не можешь уйти. Хоть бы этот их «настоящий» маг, – выплевываю я слово с горькой издевкой, – восстановил все. Хотя бы для вас.

Прощаюсь с ребятами, стараясь держаться бодрее. Нинея обнимает меня, плачет. Кото что-то неловко шутит, но у него самого дрожит подбородок. Я разворачиваюсь, чтобы уйти. И чувствую, как внутри разверзается черная дыра.

И тут что-то холодное, и влажное касается моей щиколотки. Опускаю взгляд. Льдинка. Он смотрит на меня своими синими глазами. Сажусь на корточки и осторожно глажу его одним пальцем.

– Спасибо тебе, малыш. За лед. За шоу. За все.

Но он не уходит. Он тычется мордочкой в мою ногу, потом поворачивается и смотрит на Салли. Огненная саламандра смотрит на него, а потом медленно, очень медленно кивает. А сообразительная Нинея уже бежит и тащит тот самый керамический горшок, в котором Льдинка ездил на базар.

Невероятно. Немыслимо.

– Льдинка… ты… ты меня не бросаешь? – шепчу я, и слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения, крошечной, дрожащей надежды. Я не одна. Я кому-то нужна.

Обещаю ребятам передать весточку, когда устроюсь на новом месте и прошу от меня поблагодарить Гелу, Тануку и Вахо. Я напишу Геле большое письмо, она обязательно поймет, почему я ушла вот так. Не может не понять.

Вешаю сумку на плечо, бережно прижимаю к себе прохладный горшок с Льдинкой внутри. Разворачиваюсь и иду вниз по дороге в город. Не оглядываюсь. Но знаю, чувствую спиной, что на меня смотрят Кото, Нинея и мои саламандры.

Дорога кажется бесконечной. Солнце палит немилосердно, пыль въедается в горло, забивает нос, ноги гудят, подошвы горят. Если бы не Льдинка, я бы свалилась от теплового удара и обезвоживания. Но я упрямо иду вперед, хотя понятия не имею куда и зачем. Просто, потому что, когда идешь, появляется иллюзия хоть какого-то влияния на собственную жизнь. Вроде как что-то делаю.

У очередной развилки вижу резной указатель, украшенный искусной ковкой, поблескивающей на солнце: «Замок Гатри».

Я останавливаюсь. Пыльная, пропотевшая, с разбитым сердцем и горшком с саламандрой в руке Может быть, это и есть мое прибежище? Поколебавшись всего мгновение, поворачиваю на эту дорогу. Навстречу единственному человеку, который, как оказалось, всегда говорил мне правду.

Последний причал

Дорога к замку Гатри кажется гораздо, гораздо длиннее, чем в тот раз, когда я ехала сюда нарядной и полной глупых надежд. Каждый шаг отдается ноющей болью в уставших ногах. Я поправляю сумку на плече, бережнее прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Он такой тихий и вялый, что страх за него тупой иглой впивается в меня острее, чем жалость к себе. Ничего, сейчас дойду и отдохну. Не может же быть, чтобы в замке Гатри не оказалось ванны.

Сам замок вырастает впереди, и от его вида по спине пробегает холодок. Он не просто мрачный, какой-то чужеродный, будто свалился сюда из мрачной сказки про гоблинов и вампиров. Как будто огромный, угрюмый зверь прилег отдохнуть среди этих солнечных склонов и виноградников, но так и не смог прижиться. Темные, отполированные ветром, камни. Окна-бойницы смотрят на мир с высокомерным безразличием. И невольно я сравниваю его с другим замком, который видела буквально вчера. Изящным, старым, с теплыми стенами и террасой, увитой виноградом.

«Да уж, Фила никак не представишь за работой на винограднике», – проносится в голове предательская мысль. Я зло трясу головой, будто могу стряхнуть с себя образ Нико с засученными рукавами и смеющимися глазами. Но он въелся в мозг, в сердце, в душу, как заноза.

Собрав остатки воли в кулак, подхожу к монументальным чугунным воротам. Высоким, остроконечным, ажурным и абсолютно непреступным. Стучу ладонью по холодному металлу. Звук получается жалкий, глухой, он тонет в огромном, безразличном пространстве вокруг. Стучу сильнее, пока костяшки пальцев не начинают болеть. Ничего. Тишина.

Обессиленная, опускаюсь на землю у самых ворот. Пыльная обочина, колючая трава. Подтягиваю колени к груди и чувствую, как меня покидают последние силы. Даже Льдинка в горшке тихо поскуливает.

Спустя несколько минут слышатся шаги, и появляется мужчина в одежде замкового слуги. Смотрит на меня без особого интереса.

– Тебе чего?

Голос мой звучит сипло от усталости и пыли.

– Передайте Филу, что здесь Люба Соколова. Из Ветрогорья.

Мужчина молча кивает и уходит. Я закрываю глаза, прислонившись затылком к холодным прутьям ворот. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок надежды.

Шаги возвращаются. Вскакиваю, вжимаясь в ворота.

– Господин Гатри занят. Не может принять.

Слова падают на меня, как удары камня. Крупные, тяжелые, оглушающие.

– Вы… вы точно правильно передали? Люба Соколова? Из нектарника? – шепчу, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Может, какая-то ошибка…

– Нет ошибки. Господин выразился совершенно ясно, – говорит мужчина, и в его глазах мелькает что-то похожее на жалость.

Мир снова рушится. Третий раз. Сначала Нико. Потом сад. Теперь Фил. Остается ли что-то еще, что можно разрушить? Кажется, уже нет, во мне одна сплошная выжженная пустота.

– Тогда можно хотя бы в саду отдохнуть? – нерешительно прошу я, глядя на него, как загнанный зверь. – Просто немного тени и воды.

Никогда не стала бы просить для себя. Но я вынуждена затолкать свою гордость поглубже, и просить ради Льдинки. Он совсем ослаб от жары.

Мужчина мнется, оглядывается на мрачные стены замка.

– Без разрешения господина никак невозможно.

– Пожалуйста, спросите его, – я хватаю его за рукав через прутья, боясь, что он сейчас просто уйдет. Привратник смотрит на мою руку, потом на лицо, и вздыхает.

– Ладно. Подождите.

Он уходит, а я остаюсь ждать на ворот, вся в напряжении. Это последний шанс. Последняя соломинка.

Шаги. Но они другие. Твердые, уверенные, мерные. Из тени арки появляется Фил Гатри. Идет неторопливо, заложив руки за спину. Его лицо бесстрастно, как маска. Он останавливается по ту сторону ворот и смотрит на меня.

Я срываюсь с места. Ну конечно это была просто ошибка. Старый дуралей привратник что-то напутал.

– Фил! Здравствуй!

– Здравствуйте, Люба, – его голос ровный, вежливый и совершенно равнодушный. В нем нет ни капли тепла. – Решили заглянуть в гости? Боюсь, не получится вас сегодня принять.

– Ты же сам приглашал. Говорил, что я могу рассчитывать на твою помощь.

– Говорил. Но жизнь меняется. У тебя была возможность отдать мне нектарник, примар не стал бы спорить. Сидела бы сейчас в своем домишке, варила сиропы.

Так вот она – правда. Голая и беспристрастная.

– Так ты знаешь? Знаешь, что меня, – хочу сказать «выгнали», но слова застревают в горле.

– Попросили уйти? Знаю, конечно. И даже знаю, кто будет хозяйничать в нектарнике после тебя. Он оказался куда умнее и сговорчивее.

– Но, Фил, почему? – глупо спрашиваю я, не в силах поверить в реальность происходящего. – Ради земли? Каких-то там камней? Разве можно так?

– Будет лучше, если ты станешь обращаться ко мне «господин Гатри», – он произносит это мягко, но каждое слово режет, как лезвие. – Впрочем, говорить нам больше не о чем. Мне очень жаль, что тебя постигла неудача. А теперь мне пора. И, пожалуйста, не скандаль у ворот, ты мне всегда казалась, пусть простушкой, но с каким-никаким достоинством.

Он разворачивается и уходит. Неспешно, не оглядываясь. Его спину поглощает тень арки.

Я остаюсь стоять, вцепившись в прутья ворот. Пальцы затекли, стали белыми и холодными. Во мне нет ни злости, ни обиды. Только полная, абсолютная пустота. Как будто меня вывернули наизнанку и выскребли все дочиста. Трижды преданная. Трижды одураченная. Может, это и правда сон? Кошмарный, затяжной бред умирающего сознания где-то в другой реальности? Я смотрю на Льдинку, зарывшегося в подсохший мох своего горшка. Его слабое дыхание, едва заметное движение боков. Нет. Он реален. Его жизнь – моя ответственность. И это единственное, что заставляет меня держаться.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, с силой вытираю лицо. Все. Хватит раскисать. Пусть я – последняя дура на свете, пусть меня все обманули и использовали. Но я не имею права терять последнее, что у меня есть. Я обязана бороться.

Привратник, тот самый, что сначала прогнал меня, стоит поодаль. Он смотрит на землю, явно смущенный. Потом осторожно подходит ближе, оглядывается и манит меня пальцем.

– Спуститесь по вон той дорожке вдоль замковой стены, – тихо говорит он, не глядя мне в глаза. – Видите буковую рощицу? Там родник и беседка. Извините, это единственное, чем я могу вам помочь.

– Спасибо, – говорю я искренне. – Огромное спасибо.

Я ухожу, не оглядываюсь на мрачную громаду замка. Он больше не существует для меня, как и Фил Гатри.

Рощица оказывается тихим, уединенным местом. Высокие буки шелестят листьями, создавая живой, прохладный навес. Родник пробивается из-под камней, образуя небольшой, чистый ручей. Беседка старая, но крепкая. Опускаюсь на колени у воды, с жадностью пью ладонями. Осторожно ставлю горшок с Льдинкой в самую прохладную струю. Он сразу оживает, с удовольствием погружается в воду, шевелит лапками.

Здесь я провожу остаток дня и ночь. Странное спокойствие окутывает меня. Когда падаешь на самое дно, дальше опускаться уже некуда. Остается только оттолкнуться и плыть. Страх ушел. Ночь проходит тихо. Я сплю на голых досках беседки, свернувшись калачиком, впервые за много дней глубоко и крепко.

Утро свежее, розовое. Льдинка бодр и весел, он рисует на поверхности ручья узоры, как на зимних окнах. Я умываюсь, расплетаю и снова заплетаю волосы, пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка. И иду в Гарст.

Дорога кажется не такой уж долгой. Я смотрю по сторонам и ни о чем не думаю. Плана у меня нет. Варианты мелькают, как картинки: устроиться служанкой, найти работу на отдаленной ферме, махнуть через перевал… Все кажется одинаково тусклым и безрадостным.

Выхожу к озеру, вода блестит в лучах утреннего солнца, слепит глаза. Медленно бреду вдоль берега, по которому раскинулся Гарст. Вода холодная и темная, даже утреннее солнце не может прогреть ее глубины. Под ногами хрустит галька, в воздухе висит запах влажных водорослей и далекого дыма. А вон и обитель Первоматери на островке. Белые стены отражаются в воде, как в зеркале. У ближнего края моста стоит несколько крытых телег, возле них суетятся жрицы в светлых одеждах. Среди них и матушка София.

Подхожу поздороваться и с удивлением ловлю себя на мысли, что она – единственный человек, чье лицо не вызывает у меня ни боли, ни спазма в груди. Единственный, с кем мне сейчас не страшно заговорить. София оборачивается, и взгляд сразу становится серьезным, внимательным.

– Какая черная ночь пришла в твое сердце, – говорит она мягко. – Может, попробуем сделать ее чуть светлее? Что с тобой случилось?

– Мне некуда идти. Если честно, я хотела бы забиться в какую-то нору и спрятаться от всех. От всего мира.

– Первоматерь всегда готова принять своих детей. Ты можешь жить в храме сколько будет нужно.

Я почти готова согласиться, но потом поднимаю взгляд на знакомые очертания гор, на дорогу, уходящую вверх, к виноградникам. Нет. Я не вынесу этого. Видеть это каждый день, знать, что он где-то рядом.

– Нет. Боюсь, это не для меня.

– Это не единственная обитель, – говорит она. – Мы как раз отправляем груз в храм, в котором я провела детство. Всего один день пути. Достаточно близко, чтобы при желании вернуться, но достаточно далеко, что не терзаться воспоминаниями.

Она делает паузу, давая мне подумать.

– Хотя бы проветришься в пути, посмотришь окрестности.

Я замираю. Смотрю на нее, потом киваю. Сначала медленно, потом все увереннее. Слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения.

– Спасибо, – шепчу я, обнимая ее. – Только ничего, что я с саламандрой?

– Ничего, – смеется она. – Думаю, они там будут только рады дополнительному источнику магии. Тем более такому симпатичному.

Льдинка, словно поняв все, деловито моргает и на его макушке расцветает крошечная, ажурная снежинка. Совершенная и прекрасная.

Я еще раз благодарю ее, влезаю на указанную телегу, усаживаюсь между мешками с мукой и ящиками с глиняной посудой. Достаю из сумки деревянный амулет Первоматери – тот самый, что мне дали в храме и вешаю на шею. Он стучит о грудь, твердый и успокаивающий. Я не знаю их богов и не буду делать вид, что в них верю. Но это – знак уважения. Знак того, что я готова принять их помощь.

Возница – молчаливая девушка в простом платье – щелкает языком, и телега трогается. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Смотрю, как уплывают назад знакомые улицы, крыши, силуэты гор. Сердце ноет, но уже не так остро. Это не бегство, это передышка.

Гарст скрывается из виду. Дорога уводит нас в долину, потом входит в лес. Зеленый свод смыкается над головой. Воздух становится другим, более влажным, густым, пахнет хвоей и папоротником. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к скрипу колес, к пению птиц, к собственному дыханию.

У меня нет ни цели, ни плана. Я просто позволяю дороге вести меня.