Текст книги "Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ)"

Автор книги: Елена Коломеец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Все разрушено

Последние дни перед базаром пролетают как один сплошной, яркий, ароматный вихрь. Мы кружимся в нем с Кото и Нинеей, словно на карусели, да и Танука с Нико проводят в нектарнике почти каждый вечер, помогая с делами. За день до базара мы получаем от Рехо ящики с бутылками. Они кажутся мне идеальными – из толстостенного темного стекла, с удобным замком, они как будто говорят «во мне точно что-то вкусное».

Посомневавшись, решаю брать Льдинку с собой, без постоянного источника льда я рискую повторить прошлое фиаско. Чтобы ему было комфортно путешествовать, подготавливаю специальный домик – большой керамический горшок, наполненный прохладной влажной глиной и мхом. Остается лишь встать на рассвете, залить в бутылки минералку прямо из трубы, засыпать сверху лед, покрепче закрыть и мчаться на базар.

Вечер накануне мы проводим все вместе на веранде. Дегустируем пробные партии лимонадов – с мятой, розмарином, кизилом – и строим планы. Воздух густой и теплый, пахнет цитрусами и травами. Нико подливает нам напитки, его смех звучит глубже и звонче всех. Он ловит мой взгляд и подмигивает, и по моей спине бегут знакомые, сладкие мурашки.

– При такой жаре ты распродашь все в первый же час, – уверенно заявляет он, откидываясь на спинку стула. Его рука нечаянно касается моей под столом, и я чувствую, как по коже пробегает разряд.

– Остается только встать пораньше, – вздыхаю я. Единственное, что мне отравляет жизнь в этой идиллии – необходимость ранних подъемов. Стоило ли перебираться в другой мир, чтобы опять вставать чуть свет?

– Я мог бы остаться, – негромко говорит Нико, и в его глазах вспыхивает та самая искорка, от которой у меня перехватывает дыхание. – Помочь утром.

Чувствую, как заливаюсь краской, глядя как Кото фыркает, а Нинея смущенно опускает глаза.

– Нет уж, – стараюсь сказать твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. – Ты проводи, пожалуйста, Тануку. Как она одна пойдет в темноте так далеко, да еще через овраг?

Нико вздыхает с преувеличенной скорбью, но встает и подает Тануке руку.

– Как прикажете, хозяйка нектарника. До завтра!

Засыпаю я счастливая, обнимая подушку и прислушиваясь к мерному бульканью воды за окном. Она обещает мне успех. Обещает будущее.

Утро начинается с тишины. Почему не слышно воды в трубе? Я встаю, на ощупь натягиваю платье и выскакиваю на крыльцо, чтобы открыть запор, удерживающий воду. Но когда поворачиваю ручку, ничего не происходит. Ни привычного шипения, ни упругой, сверкающей струи. Только медленно, словно нехотя, скатывается одна-единственная капля и падает в пыль.

Сердце уходит в пятки. Бегу вдоль бамбукового желоба, сердце колотится, в висках стучит: «Нет-нет-нет-нет». Но мольба не помогает… Там, где водопровод пересекает овраг и дорогу, возвышаясь на шестах, зияет дыра. Не просто сломаны трубы – разворочены опоры, бамбук разнесен в щепки, будто через него проносится неистовая, злая сила. И даже если бы Нико успел привезти новые трубы, опоры так быстро все равно не восстановить.

Бездумно, в последней надежде, я бегу домой, вскакиваю на Жара и скачу к источнику. Может, можно успеть наносить воды? Но тропа, еще вчера проходимая, теперь завалена камнями и ломанными ветками. Конь с трудом пробирается между ними.

Возвращаюсь домой, разбитая, опустошенная. Во дворе уже ждут Кото и Нинея с сияющими, готовыми к труду лицами. Одновременно подъезжает и Нико, насвистывая какую-то веселую мелодию.

– Ну что, начинаем разливать? – кричит он, спрыгивая с Вихря.

Просто качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы подступают к горлу, горькие и беспомощные. Я готова все отменить, запереться в доме и не выходить никогда. Осипшим от запрятанных слез голосом рассказываю про опоры, про разбитые в щепки трубы, про заваленную тропу к источнику.

– Ничего страшного! – решительно заявляет Нинея, обнимая меня за плечи. – Будем наливать колодезную воду!

– Да! – подхватывает Кото. – С твоими сиропами и нашим льдом она будет лучше любой газировки!

Их вера заразительна. Друзья не дают мне утонуть в отчаянии. Заливаем в бутылки колодезную воду, засыпаем лед и погружаем все на телегу.

Базар встречает нас привычным гомоном, запахами специй, жареного мяса и пыли. На меня косятся и перешептываются, наверняка, вспоминая прошлый провал. Чувствую, как чужие взгляды кандалами оплетают руки и ноги, не дают нормально двигаться и я словно стреноженный конь топчусь на месте. Стыдно признаться даже самой себе, но я боюсь стать у прилавка. Боюсь, что стоит мне предложить кому-то наш лимонад, как в ответ услышу какую-то гадость. Хотя вообще люди в Гарсте добрые, но сейчас мне все видится в мрачных красках.

Но тут на сцену выходит мой маленький спаситель. Льдинка, важно вылезает из горшка, тут же привлекая внимание детворы. Всем своим видом, он словно говорит: «Это я еще не старался!». Облизнувшись, как это умеют только ящерицы, Льдинка залихватски выстреливает крошечные, идеальные льдинки прямо в руки собравшимся вокруг детям. Он рисует на бутылках с сиропом ажурные, мгновенно проступающие морозные узоры. Создает в воздухе хрупкие, переливающиеся снежинки, которые тают, едва коснувшись ладоней. Люди смеются, улыбаются… И покупают лимонады!

Кото уже не успевает бегать к колодцу за водой. Нинея, краснея и улыбаясь, перемешивает в большом кувшине сироп со льдом и водой, разливая по стаканам. Ко мне выстраивается очередь. Ко мне! Даже примар Артан Борри, пробует гранатовый лимонад, хмыкает одобрительно и заказывает сразу дюжину бутылок «для совета». Товар расходится так быстро, что уже к полудню у нас не остается ни капли сиропа, а пояс оттягивает увесистый кошель с монетами.

Кото и Нинея уходят грузить пустые ящики на телегу, а я убираю в павильоне, сметая крошки и вытирая пролитые капли. Мы сняли его на весь день, но не сидеть же тут без дела, когда уже все продано. Зато раньше будем дома.

– Поздравляю с успехом, Люба, – голос Фила звучит прямо у меня за спиной, и от неожиданности я вздрагиваю. – Говорят, вы произвели фурор. Да еще и эта колючая вода из источника. Остроумно.

– Спасибо, – отвечаю я, не оборачиваясь, продолжая вытирать стол. – Но воды из источника не было. Водопровод сломался.

– Ах, да? – в его голосе звучит нотка сожаления. – Какая досада. Хотя строить такую хрупкую конструкцию в самом начале суховеев – странная идея. Ребенку было бы ясно, что ее опрокинет первым же ветром.

– Он был крепкий! – резко оборачиваюсь я. – Надежный! Его кто-то сломал специально!

Фил делает удивленное лицо, но его глаза остаются холодными и спокойными.

– Специально? Нет, дорогая моя, вы, как новичок, просто не знаете, на что способны наши ветра. Но тот, кто строил вам это, не мог не знать. – Он делает паузу, будто размышляя. – Кстати, кто это был? Не вы же сами.

– Нико, – выпаливаю я, еще кипя от возмущения.

– А… Нико, – он произносит это имя с такой ядовитой, сладковатой интонацией, что у меня холодеет внутри. – Почему-то я не удивлен. Что ж, когда вы наконец поймете, что он из себя представляет, дайте знать. Я построю вам нормальный водопровод. Каменный, как в Гелионе. Да, не за один день, но и простоит он… подольше.

Он поворачивается и уходит, растворяясь в толпе. А я остаюсь стоять, чувствуя, как его слова, словно острые осколки, впиваются в самое сердце. Льдинка, сидящий на прилавке, недовольно фыркает и пускает тонкую струйку воды Филу вслед. Она застывает в воздухе, превращаясь в крошечную, сверкающую сосульку, и разбивается о камни мостовой. Но лду подозрений, который он сеет во мне, растаять не так-то просто.

Обратная дорога проходит, как в тумане. Кото и Нинея болтают, делятся впечатлениями, радуются заработку, возвращенной репутации. Я киваю, но их слова доносятся до меня будто сквозь толстое стекло. Слова Фила упали тяжелыми камнями мне на сердце. Конечно, я не верю, что Нико мог задумать и сделать что-то плохое, что за ерунда! Но почему-то на душе все равно гадко и муторно.

Мы разгружаем телегу, ребята, прощаясь, бегут по своим делам. Я остаюсь одна во дворе, смотря на пустые ящики и чувствуя себя опустошенной. Успех не приносит радости, только горький осадок.

– Ну что? Как все прошло? Я слышал, ты произвела фурор! Все только и говорят о твоих лимонадах!

Я поднимаю на него глаза. Нико. Счастливый, но почему-то сейчас его радость для меня, как насмешка. Все, что копилось во мне – усталость, разочарование, ядовитые слова Фила – вырывается наружу с разрушительной силой.

– Прошел отлично! – бросаю я, и мой голос звучит холодно и зло. – Несмотря на твои старания!

Нико отшатывается, как от удара. Его улыбка гаснет, и я чувствую какую-то физическую боль от этого, но остановиться не могу.

– Что ты имеешь в виду, Люба?

– А то, что твой «крепкий и надежный» водопровод, который «простоит до заморозков», – передразниваю я его собственные слова, – не простоял и недели! Его разнесло первым же ветром!

Нико бледнеет. В глазах мелькает непонимание, а потом – вспышка гнева.

– Ветер? Это был не ветер! Я проверял опоры! Кто-то специально их подпилил.

– Кому это нужно? – фыркаю я, уже сама не понимая, зачем затеваю этот спор, но не в силах остановиться. – Тебе, что ли? Чтобы потом прийти и предложить свою помощь?

Он смотрит на меня несколько секунд, и в его взгляде боль и разочарование, такие глубокие, что мне становится страшно.

– Всего несколько дней назад ты сама была уверена, что кто-то хочет навредить тебе, – тихо говорит он. – А теперь тебе проще поверить в то, что я неумеха или хочу тебе зла? Ну, хорошо. Я не буду тебе мешать.

Он разворачивается и уходит. Не бежит, не скачет на Вихре. Просто идет прочь, и его прямая спина кажется мне самым укоризненным зрелищем в мире.

Я остаюсь сидеть на ступеньках террасы, опустошенная, подавленная. Сумерки медленно затягивают двор в свое мягкое, прохладное покрывало. Где-то стрекочут цикады. Из дома доносится довольное урчание саламандр, наверное, налопавшихся остатками сиропа.

Но меня не радуют ни деньги в кошельке, ни успех, ни возвращенное доброе имя. Только горький, едкий вкус собственной глупости и несправедливости на языке. И тихая, настойчивая мысль: что же я натворила?

Виноградная лоза лорда Таррико

Ночь тянется бесконечно, как смола, черная и липкая. Ворочаюсь, пинаю скомканное одеяло ногами, ищу прохладное место на простыне и не нахожу. Воздух в спальне спертый, густой и пахнет пылью.

Каждое слово, брошенное Нико, каждое мое обвинение, отзывается в тишине моих мыслей оглушительным грохотом. Я чувствую себя так, будто на меня нашло какое-то наваждение, злое и дурное, что вывернуло мою душу наизнанку и заставило сказать то, чего я не думала. Теперь, в этой гнетущей темноте, все так очевидно. Кто-то подпилил опоры. Да, даже если бы это был ветер – какая разница? Гораздо важнее, что я обидела Нико. Была несправедлива. Предала его доверие своим глупым, ядовитым недоверием.

Нервы звенят во мне, как натянутая струна. Сон не идет. Зажигаю свечу, и ее колеблющийся свет отбрасывает на стены пляшущие тени, которые кажутся насмешливыми рожами. Чтобы хоть как-то отвлечься, беру книгу, которую дал мне Вахо. Кожаный переплет старый, потрепанный, пахнет пылью и временем.

Открываю в первом попавшемся месте и перелистываю страницы. Всего в Иргуине почитают шесть богов, но в Сидарке, где расположен Гарст, выделяют двоих – Первоматерь и Праотца. Их храмы рассыпаны по карте белыми и черными точками. А вот и Гарст, наше озеро и горы. Надо же, один из храмов прямо в горе, наверное, там, в темноте и тишине, и жила раньше матушка София. Может, мне тоже стоит забраться в какую-нибудь пещеру? Чтобы никто не видел моего позора.

Слова расплываются перед глазами. Мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращаются к злосчастному разговору. И Нико. К его глазам, полным боли и разочарования. К его рукам на моей талии. К его смеху. К тому, как он смотрел на меня на сеновале. Захлопываю книгу и откладываю ее в сторону, я все равно не могу думать ни о чем, кроме собственной глупости.

Так, замерев между минутой и вечностью, я доживаю до рассвета. Первые лучи солнца пробиваются в щели ставней, ложатся на пол пыльными золотыми полосами. Не могу больше сидеть дома, нужно его найти. Извиниться, объяснить. Упасть на колени, если придется, только бы он не смотрел на меня, как вчера.

Жар стоит во дворе, лениво жуя сено. Фыркает при моем приближении, будто чувствует мое смятение. Глаза у него умные, спокойные.

– Вези меня к нему, – шепчу, прижимаясь щекой к его теплой, бархатистой шее. – Ты же знаешь дорогу.

Поездка кажется одновременно мгновенной и бесконечно долгой. Я почти не вижу дороги, пропускаю все красоты мимо сознания. Только бы скорее.

На винограднике уже кипит работа. Раннее утро – единственное спасение от палящего зноя, и люди этим пользуются. Мужчины с загорелыми, блестящими от пота спинами подрезают лозы, подвязывают их к опорам. Воздух густой, сладкий, пьянящий, пахнет виноградным листом и нагретой землей. Я спешиваюсь, подхожу к ближайшему работнику.

– Извините… Нико здесь?

Мужчина вытирает лоб тыльной стороной руки, смотрит на меня с легким удивлением.

– Хозяина? Дома, – он указывает большим ножом для подрезки куда-то вверх по холму. – Там.

Киваю, благодарю и снова вскарабкиваюсь на Жара. Сердце колотится где-то в горле. Совсем скоро я его увижу.

Дом Нико небольшой, но изящный, сложенный из теплого желтоватого камня, с увитой виноградом террасой и аккуратным садиком. Калитка не заперта. Захожу во двор, и меня обдает волной аромата роз и лаванды.

Во дворе копошится пожилой мужчина с седой щетиной и серыми глазами. Он что-то копает у куста.

– Здравствуйте, – голос мой звучит сипло и неуверенно. – Я ищу Нико. Хозяина дома.

Мужчина поднимает на меня взгляд, прикладывает руку к уху.

– Кого-кого?

– Нико! – повторяю я громче. – Этари!

Он широко улыбается и показывает пальцем куда-то дальше, за дом, на самую вершину холма. Туда, где виднеются остроконечные крыши и башни какого-то более крупного строения.

У меня в груди шевелится что-то холодное и тяжелое. Какое-то предчувствие.

– Он пошел к лорду Таррико? – спрашиваю я.

Старик оживляется, кивает, тычет пальцем в небо.

– Таррико! Таррико! – бормочет он с гордостью, будто это он сам и есть.

– Спасибо вам! – кричу я старику и спешу к Жару.

Подъезжаю к замку. Он не такой огромный и мрачный, как замок Гатри, а скорее старинный, и гораздо больше похож на местные дома. Кто это там у ворот? Нико? И Вихрь с ним.

Мне безумно страшно, вдруг Нико прогонит, вдруг не захочет говорить, но тянуть и ждать еще страшнее. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Спешиваюсь, делаю шаг, готовая крикнуть его имя и бежать навстречу.

Но из тени ворот кто-то появляется. Присматриваюсь, и понимаю, что это Мчари. Почти рефлекторно отскакиваю назад, в густую тень высоких кипарисов, выстроившихся вдоль дороги. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно на весь холм. Прижимаюсь спиной к шершавой коре дерева, чувствуя, как пахнет хвоя и смола. Вот сейчас прилипну и останусь пока не умру, так и буду висеть тут немым укором. Боги, ну о чем я думаю…

Они о чем-то говорят. Не слышно слов, только низкий, спокойный голос Нико и мелодичный, как звоночек, Мчари. В какой-то момент Мчари поворачивает голову в мою сторону, и мне кажется, что ее взгляд скользит по моему лицу. Вжимаюсь в дерево, но она не видит меня.

А потом она обнимает Нико, кладет голову на грудь, прижимается и замирает. И он, он тоже обнимает ее за плечи. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет.

Нико отходит, вскакивает на Вихря и уезжает. Я остаюсь стоять, оцепеневшая, пригвожденная к месту. Медленно перевожу взгляд на ворота. И вижу герб, тот самый, с виноградом. Только теперь я понимаю, что это не столб. Это стилизованная буква «Т». Таррико.

Из оцепенения меня выводит голос. Бодрый и счастливый до отвращения.

– О, ты здесь? Кажется, Люба? Ну что, купила бутылки?

Прятаться дальше просто глупо, и я выхожу из-за дерева. Ноги ватные, подкашиваются. Мчари вся светится изнутри довольством и счастьем, так что меня начинает подташнивать. Это совсем не та ледяная горделивая особа, что я видела раньше, видимо, любовь способна растопить даже такую.

– Что ты тут делаешь? – срывается у меня неуместный вопрос. Но она отвечает.

– Приехала к моему жениху, Таррико, это его замок. Но он только что уехал.

Каждое слово, как нож под ребро. Острое, жгучее.

– На Вихре? – выдавливаю я.

– Да, на Вихре. Вы ведь знакомы? Он не из тех, кто любит светские рауты, куда проще его найти на винограднике.

Она улыбается, и мне хочется зарычать, броситься на нее, исцарапать это самодовольное лицо. Хотя, черт возьми, в чем она виновата? В голове все рушится, но из осколков складывается пазл. Нежелание Нико говорить о прошлом. Его деньги. Его влияние. Печать. Все! Он врал, врал с самого начала. С первой встречи, когда меня занесло в этот чертов мир, а он довез меня домой на Вихре. Играл в простого нектародела. А я, дура, велась на его улыбки, на его шутки, на его «искренность».

– Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь, – говорю я, и язык будто деревянный. – Но мне он представился как Нико.

– Да, это он. Упрямец, одинаково не любит и родовой замок, и родовое имя. Ну да ничего, уверена, что после свадьбы он забудет и про виноградники, и про прочие глупости.

После свадьбы. Эти слова добивают меня окончательно.

– И скоро свадьба? – слышу я свой голос, глухой и безжизненный, будто из глубокого колодца.

– На праздник урожая, говорят, в эти дни самые счастливые браки. Сказать тебе честно, – она кокетливо вздыхает, и меня передергивает от омерзения, – не так давно у нас была небольшая размолвка, но теперь все в прошлом. И я мечтаю поскорее закончить со всеми формальностями.

У них была размолвка. Когда? Когда он целовал меня? Когда приходил ко мне с бамбуковыми трубами и смеялся на сеновале? Когда говорил, что соскучился? Когда хотел остаться у меня ночевать? Господи, я такая наивная.

– Рада за вас, – говорю я каменным голосом. Поворачиваюсь к Жару. Мне нужно уйти прямо сейчас, пока я не расплакалась у нее на глазах.

– Так зачем ты приходила? – в вопросе звучит легкая, снисходительная насмешка.

– Уже неважно.

Вскакиваю в седло, дергаю поводья. Жар фыркает, удивленный такой резкостью, но послушно разворачивается и переходит на рысь. Я не смотрю на дорогу, слезы заливают глаза. Даю коню волю, и он несется вниз с холма к дороге. Мне все равно. Пусть несется, пусть споткнется, пусть я упаду и переломаю себе все. Будет только лучше. Не нужно будет чувствовать эту невыносимую боль в груди, будто кто-то взял и вырвал мое сердце, а на его место положил раскаленный, колючий камень.

Сухой, горячий ветер бьет в лицо. Он высушивает слезы, оставляя на коже стянутые, соленые дорожки. Постепенно бешенная скачка переходит в усталую рысь, а потом и в шаг. Немного прихожу в себя, рыдания сменяются глухими, прерывистыми всхлипами. Я понимаю, что умный Жар сам привез меня почти к самым границам моего сада. Мы рядом с землями Патра.

Вижу вдалеке тех же работников. Спускаюсь на землю, ноги предательски подкашиваются. Подхожу к одному из них.

– Отдайте… отдайте Жара хозяину. Скажите, что я больше не нуждаюсь в его услугах.

Мужчина смотрит на мое заплаканное лицо, хочет что-то спросить, но я уже отворачиваюсь и бреду прочь. Каждый шаг дается с трудом. Солнце палит немилосердно, но меня знобит.

Не помню, как добираюсь домой. Запираю дверь на щеколду, будто от самой себя. Кото и Нинея уже здесь, их радостные, удивленные лица вызывают у меня лишь новую волну тоски.

– Давайте устроим сегодня выходной, – говорю я, не глядя. Голос хриплый, чужой. – И завтра. Идите домой.

Они переглядываются, что-то говорят, но я уже поворачиваюсь и иду в спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к подбородку. Утыкаюсь лицом в подушку. Она пахнет лавандой, как у дома Нико. Таррико.

Он врал. Все это время он врал. И про имя. И про титул. И про невесту. А я, такая умная, такая независимая, повелась на красивую улыбку и сильные руки. Как последняя дурочка. Фил… Фил пытался меня предупредить. Я его отшивала, думала, он просто хочет опорочить соперника. А оказывается, он говорил мне правду.

От этой мысли боль становится совсем невыносимой. Она горит в груди, как тот самый огненный кристалл, что сжег мой сироп. Сжигает все изнутри, оставляя только пепел и пустоту. Но сутки без сна дают о себе знать, и я проваливаюсь в черную, беспросветную яму. Мне не снятся сны, просто обрывки ощущений: его руки, его смех, ее счастливое лицо, печать с буквой «Т». Все смешивается в кошмарный вихрь.

Я не замечаю, как за окном поднимается ветер. Не слышу, как он завывает в разбитых окнах старого завода, срывает с деревьев недозрелые плоды. Не вижу, как испуганные саламандры жмутся у моей постели, словно чувствуя, как та боль, что разрывает меня изнутри, отравляет и наш общий дом. Сад, что только начал оживать, снова замирает, задерживает дыхание. И по его дорожкам, сбивая листву и ломая хрупкие ветки, гуляет холодный, злой ветер.