Текст книги "Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ)"

Автор книги: Елена Коломеец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Бамбуковые трубы и тайны сеновала

Меня будит не свет и не пение птиц. Меня будит грохот. Глухой, назойливый, ритмичный, как будто кто-то упрямо долбит стену моего дома деревянным молотком. Зарываюсь лицом в подушку, пахнущую травами и лавандой, пытаясь удержаться на краю сна, где еще теплится что-то сладко-сонное. Но грохот неумолим. Он вторит стуку в моих висках после вчерашних потрясений.

«Ну вот, – ворчит внутренний голос, сварливый и невыспавшийся. – Опять. Ни одного нормального утра. То саламандры в котле купаются, то сироп пригорает, то кто-то по ночам ломится. Теперь вот это».

С негодованием вылезаю из постели, на ощупь натягиваю первое попавшееся платье – домашнее, пахнущее садом и дымом. Волосы свалены в небрежный пучок. Чувствую себя растрепанной, злой и абсолютно несчастной. Единственное, чего я хочу – тишины и еще часа три сна.

Выскакиваю на крыльцо, готовая обрушить на виновников весь свой утренний гнев. И замираю с открытым ртом.

Утреннее солнце, еще нежное и золотое, заливает двор. И в его лучах кипит работа. Незнакомые мужчины в потертых холщовых рубахах с упоением вбивают в землю бамбуковые шесты. А между ними, ловко управляя процессом, мелькает знакомый силуэт.

Нико.

Стоит спиной ко мне, и я вижу, как играют мышцы на его спине. Он что-то кричит рабочим, уверенный голос режет утреннюю прохладу. И от этого звука все мое раздражение тает, как роса на нагретых камнях. Просто стою и смотрю, как свет рисует его профиль, очерчивает сильные руки, загорелую шею.

И тут он оборачивается. Взгляд сразу находит меня, будто он чувствовал мое присутствие кожей. Глаза, темные, как спелая слива, вспыхивают.

– Доброе утро, красавица! – кричит Нико, и его улыбка такая ослепительная, что у меня подкашиваются ноги. – Не спится по такой прекрасной погоде?

– И тебе доброго утра, молодец, – в тон отвечаю я. – Поспишь тут с вами.

Он подходит ближе, я чувствую исходящее от него тепло, запах свежего дерева и кожи. Я все еще пытаюсь делать сердитый вид, но сердце колотится совершенно неприлично.

– Прости, – говорит он уже тише, только для меня. Его пальцы, шершавые от работы, касаются моей руки, и по коже бегут мурашки. – Но с самой тяжелой работой нужно было закончить до наступления жары. Смотри.

Он отступает на шаг, с гордостью демонстрируя свое творение. От горного склона, теряясь в зелени, к моему дому тянется причудливая конструкция из бамбуковых шестов и длинных, расщепленных и выдолбленных бамбуковых стволов, скрепленных чем-то вроде смолы.

– Водопровод, – объявляет Нико с торжеством в голосе. – Конечно, не фарфоровый, как в Гелионе, да и ветром может завалить. Но как временное решение – лучше не придумать. До первых заморозков простоит точно.

Смотрю на эту хрупкую на вид, но гениальную в своей простоте систему и чувствую, как во мне распускается что-то теплое и светлое. Он не просто сказал – он сделал. Встал на рассвете и подарил мне чудо.

– Нико… – начинаю я, и голос дрожит. – Я не знаю, что сказать…

– Ничего не говори, – он снова улыбается, и его глаза смеются. – Я так соскучился, что работать вообще не могу. Мне срочно требуется экскурсия. На сеновал.

Я чувствую, как краснею до корней волос.

– На сеновал? С чего бы это?

– Проверить, достаточно ли у тебя сена. Это очень важно, – подчеркнуто серьезно и невозмутимо отвечает он.

– Вот только мне некого кормить сеном.

– Я так и знал, что моя помощь абсолютно необходима. Сеном выстилают ящики, чтобы бутылки с твоим волшебным лимонадом и сиропами при перевозке не бились.

И, прежде чем я успеваю что-то возразить, он наклоняется, ловко подхватывает меня под колени и закидывает себе на плечо, как мешок с мукой.

– Нико! Выпусти! Что ты делаешь! – верещу я, брыкаясь, но он уже уверенной походкой движется к сараю. Рабочие старательно смотрят в разные стороны.

Он втаскивает меня в прохладный полумрак, пахнущий пылью и деревом. Бросает на огромную, свежую, пышную кучу сена. Я проваливаюсь в нее с легким хрустом, окунаясь облаком ароматов – пахнет летним лугом, скошенной травой, клевером и солнцем. Пытаюсь отползти, выкопать проход в этом душистом и шуршащем великолепии, но на самом деле все мое тело кричит от его близости, от его силы, от этого наглого, великолепного похищения.

Нико падает рядом, и сено под ним вздымается мягкой волной. Его лицо над моим – серьезное, без тени насмешки.

– Я соскучился.

И я тоже. Безумно. Что бы там ни говорил Фил, мне все равно. Руки Нико руки находят мои, наши пальцы сплетаются. Его губы жгучие, требовательные. Ладони скользят по бокам, обжигая даже через ткань платья. Я вцепляюсь в его волосы, в грубую ткань его рубахи, чувствуя, как таю, как растворяюсь в этом жаре. Во рту пересыхает, а по всему телу разливается сладкая, густая волна. Я снова чувствую странное, волшебное ощущение, будто во мне просыпается солнце. Будто я – это не только я, а еще и трава под ногами, и корни деревьев в саду, и сок, бегущий по жилам виноградной лозы. Это пугает и опьяняет одновременно.

Поцелуи становятся глубже, жарче. Обжигают шею, ключицы, скользят ниже, к вырезу платья. Дыхание горячее, прерывистое. Одна рука крепко держит меня за талию, а другая ищет путь под тканью моего платья.

– Нико… подожди… – пытаюсь я прошептать, но это звучит неубедительно даже для меня самой.

Он не слушает. Пальцы уже касаются кожи на моем бедре, и я вся вздрагиваю, готовая сдаться, забыть обо всем.

В этот момент дверь в сарай с скрипом открывается, врываясь полосой солнечного света и громкими, знакомыми голосами.

– …не получится!

– Получится!

– А я говорю, не получится!

Мы замираем. Нико застывает надо мной, его тело напряжено, как струна. Он издает тихое, яростное рычание, прямо у моего уха.

– Что они тут делают?

– Вообще-то, – шепчу я в полном столбняке, – это их сарай. А незваные гости тут мы.

Мы лежим, не дыша, надеясь, что нас не заметят в глубине, за горой сена. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь сарай. Я вижу тени Кото и Нинеи. Они стоят у входа и о чем-то увлеченно спорят.

– Ну и дурак же ты, Кото! – шипит Нинея. – Я же говорила!

– Да замолчи ты! Они совсем не против, смотри!

Я приподнимаюсь на локте, пытаясь разглядеть, что у него в руках. И замираю. В банке с дырочками в крышке копошатся два маленьких комочка – огненный и земляной саламандрики.

У меня перехватывает дыхание от возмущения. Я пытаюсь резко встать, но нога запутывается в подоле платья и в сене, и я с громким шорохом и нелепым «бух!» скатываюсь с нашей мягкой постели прямиком к ногам ошеломленных подростков.

Сидя на полу, вся в сене, с пылающим лицом и спутанными волосами, я пытаюсь сохранить остатки достоинства.

– Что это вы затеяли? – пытаюсь говорить грозно, но получается так себе. – И кто вам позволил мучить бедных животных?

Кото смотрит на меня с таким возмущением, что его глаза становятся круглыми, как блюдца.

– Я не мучаю! Они сами согласились! Мы хотим помочь!

В этот момент с тем же грохотом и облаком сена сверху скатывается Нико и приземляется рядом со мной.

Кото, оправившись от шока, уже тычет в нас пальцем.

– А это что вы тут делаете в нашем сарае? А? Все сено помнете!

Сижу на полу с серьезным лицом и пытаюсь делать вид, что все идет по плану. Нико хмуро смотрит на Кото, потом на меня, и смеется. И я тоже не могу сдержаться. Мы смеемся, сидя на полу сарая, а Кото и Нинея смотрят на нас как на сумасшедших.

– Ладно, ладно, – поднимаюсь я. – Объясняй, Кото, зачем тебе саламандры?

Оказывается, мой гениальный помощник решил, что раз огненная саламандра нашла один кристалл, то земная и огненная вместе смогут найти или создать еще один. Ради общего блага. Потому что нужен новый котел, и лошадь с телегой, а «никто ни о чем не думает, кроме него, только ругаются».

Я не могу на него сердиться. Его наивная, прямая забота растапливает последние льдинки неловкости. Но мы все еще переглядываемся с Нико и легкий смешок блуждает, перепрыгивая с одного на другого.

Когда подростки, насупившись, уходят, я смотрю на Нико.

– Вообще-то, он прав. Мне действительно нужен котел. И особенно лошадь. Я не могу вечно брать Лиску у Патра.

Нико подходит ко мне, смахивает с волос травинку.

– Я бы предложил Вихря, но у тебя, знаешь ли, очень, своеобразная манера езды. Я потом неделю за ним ухаживаю.

Шутливо хлопаю его по плечу, а он хватает меня за руку, тянет к себе и целует в макушку.

– Ладно. Одолжу тебе какую-нибудь клячу для поездки к стеклодуву. Только обращайся бережно, они у меня нежные.

Пока я завтракаю и собираюсь, Нико успевает сходить за конем. Никакая это не кляча, а спокойный и мощный гнедой мерин по кличке Жар. Нико помогает мне взобраться в седло, сует в руку запечатанный конверт.

– Это мастеру от меня, не будет заламывать цены и вообще сделает все в лучшем виде. И постарайся не скакать галопом по ухабам! Ради моего спокойного сна!

Он шлепает коня по крупу, и тот делает первый шаг.

– Ради своего спокойного сна, попробуй не представлять по ночам девушек-наездниц, – парирую я, и чуть сжав пятками бока Жара, скачу по дороге.

Что бы там ни говорил Нико, а держусь в седле я уже неплохо.

У стеклодувов

Кто бы мог подумать, что обычная девушка, которая лошадей только в кино видела, так быстро научится езде верхом? Первая моя поездка на Вихре напоминала какой-то аттракцион и, если бы не Нико, то лежать мне в канаве, но после флегматичной Лиски и спокойного Жара, я начинаю думать, что не так это и сложно. Мерин идет спокойно, широкую спину покачивает мерным, убаюкивающим шагом. Дорога петляет между холмов, поросших серебристой полынью и колючим кустарником, пахнущим пылью и жаром. Солнце уже стоит высоко, и воздух дрожит маревом. Я еду, наслаждаясь редкими минутами покоя, и только легкое волнение перед встречей с незнакомым мастером шевелится где-то под ложечкой.

Все, как и говорил Нико. Ровно через час размеренной рыси впереди, в ложбине, показываются крыши большого подворья с мастерскими. Дым из нескольких труб вьется ленивыми кольцами, не черный и едкий, а легкий, полупрозрачный. Пахнет горячим песком и мне вдруг вспоминается жаркий летний пляж.

Въезжаю во двор. Повсюду суета: возятся с телегами, грузят ящики, туда-сюда снуют работники с озабоченными лицами. Спешиваюсь, чувствуя, как дрожат от долгой езды ноги. Жар фыркает и мирно опускает голову к большой деревянной поилке для лошадей.

– Простите, – обращаюсь к первому попавшемуся пареньку, который тащит на плече деревянную болванку с нанизанными на нее готовыми стаканами. – Где мне найти мастера Рехо?

Тот кивает головой в сторону большого дома, пристроенного к главной мастерской.

– На террасе, должно быть. Чайничает в это время всегда.

Терраса просторная, воздушная, но так густо покрыта диким виноградом, что внутри прохладно, несмотря на жаркий день. И в этой тени, за низким столиком из темного дерева, сидит человек. Он не спеша наливает что-то из небольшого, причудливого чайника в такую же странную, асимметричную чашку, больше похожую на полураскрытый бутон.

– Мастер Рехо? – осмеливаюсь я прервать уединение.

Он поднимает глаза. На вид ему лет сорок – сорок пять, у глаз сеточка морщинок, говорящих о привычке щуриться на яркий свет или на мелкие детали. Глаза внимательные, живые.

– Я самый. А вы, полагаю, Люба, которой доверили нектарник Ветрогорья? – его голос приятный, бархатистый. – Нико предупредил, что вы можете заглянуть. Присаживайтесь, не стесняйтесь. Чай?

Опускаюсь на скамью, с благодарностью принимая прохладу тени и мягкость подушек на деревянных скамьях. Если и есть в верховой езде то, к чему я пока не приспособилась, так это седло. Пока хозяин дома наливает чай, рассматриваю посуду. Стекло переливается всеми цветами радуги, играет на свету, и кажется, что внутри него застыли мыльные пузыри. Чашки такие же – каждая уникальная, со своим характером. А форма такая странная, что вот еще бы чуть-чуть и было бы уродливо, но, наверное, в этом и есть мастерство – уметь вовремя остановиться?

– Очень красиво, – вырывается у меня.

Рехо улыбается, и его лицо сразу молодеет.

– Спасибо. Я не просто делаю бутылки и стаканы. Я разрабатываю новые формы. Экспериментирую. Это – моя слабость. – Он наливает мне чаю. Напиток оказывается травяным, ароматным, с легкой горчинкой. – Ну, а теперь к делу.

Судорожно роюсь в кармане платья и протягиваю Рехо ему сложенный листок. Он разворачивает его, пробегает глазами, и его улыбка становится шире, теплее.

– Да не стоило, я ведь и так вас узнал. И, скажу честно, даже без ходатайства нашего общего друга, с радостью предоставлю вам лучшие условия. Восстановление нектарника важно для всего Гарста. – Он откладывает письмо. – Только вы уж меня извините, придется немного подождать. Занят я сейчас, клиентка одна. Как с ней разделаюсь, сразу к вашим услугам. Можете тут посидеть, отдохнуть. Или, если интересно, – его глаза блестят, – могу кого-нибудь из старших позвать, пусть покажут, как дуют стекло.

– О, да! – вырывается у меня с таким энтузиазмом, что он смеется. – Я бы с огромным удовольствием!

Через пару минут ко мне подходит пожилой, седой как лунь мастер по имени Андро и с важным видом приглашает следовать за ним. Цех оказывается царством огня и света. Жар от печей обжигает лицо, воздух густой, раскаленный. Мастера, ловко орудуя длинными трубками, собирают на конец раскаленную, сияющую оранжевым светом массу. Потом дуют в трубку, и магия происходит на моих глазах. Бесформенный сгусток растет, наливается, превращается в изящный пузырь, который потом ловкими движениями вытягивают, формуют, отсекают.

Я смотрю, затаив дыхание, чувствуя на коже жар и слыша мерный, напряженный гул работы. Андро что-то объясняет, но я почти не слышу, завороженная этим танцем огня и человеческого мастерства.

– Хочешь сама попробовать? – вдруг спрашивает он, подмигивая.

– Правда? Можно?

Он кивает, и вот я уже стою с тяжелой, теплой трубкой в руках. Андро помогает мне зачерпнуть стеклянную массу, она тяжелее, чем кажется, и ослепительно яркая. Глаза слепит, щеки пылают.

– Дуй! – командует старый мастер. – Но не резко! Плавно!

Я делаю выдох. Сначала ничего не происходит, а потом стекло начинает потихоньку, лениво раздуваться. Получается кривой, пузатый, совершенно нелепый пузырь, но он – мой. Я пищу от восторга. Андро с усмешкой берет у меня трубку и быстрыми, точными движениями выравнивает дно, подрезает горлышко. И показывает мне мое творение – стаканчик, кривой, неказистый, но бесконечно дорогой. Тянусь, но он смеется и отдергивает руку.

– Слишком горячо, красавица. Ему еще до завтра остывать в специально печи, чтобы крепкий был, надежный. Как бутылки вам повезем, так и его положим, – говорит Андро. – Будет тебе почти артефакт, на счастье.

Я возвращаюсь на террасу, сияя как ребенок. Хочу с гордостью рассказать Рехо о своих успехах, но за столом сидит Мчари. Сразу узнаю этот холодный, высокомерный взгляд.  В нем читается такое леденящее презрение, что мой восторг мгновенно испаряется. Никогда не испытывала проблем с самооценкой, но рядом с Мчари чувствую себя какой-то глупой простушкой.

Ради приличия киваю.

– Добрый день.

Она в ответ медленно, едва заметно наклоняет голову, не удостаивая меня словом. Сажусь на скамью в сторонке, чувствуя себя лишней, неуместной. Но внутри поднимается знакомое упрямство. Раз уж случилась такая «удача», почему бы не попытаться что-то разузнать о моем неуловимом соседе?

– Мчари, – начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы говорили, что помолвлены с графом Таррико, так мы будущие соседи?

Кажется, даже воздух на террасе становится холоднее. Будь у нее хоть капля магии, я бы уже превратилась в ледышку или провалилась сквозь землю.

– Я так не думаю, – наконец, отвечает Мчари и мне остается лишь гадать, что же она под этим подразумевает.

К счастью, появляется Рехо с пачкой бумаг в руках.

– Вот, госпожа Рата, все документы на подпись. Партия будет готова к концу недели.

Мчари молча встает, берет бумаги, даже не взглянув на них, и, не прощаясь, уходит, оставив после себя шлейф дорогих духов и холодной неприязни.

Рехо с облегчением выдыхает.

– Не обращайте внимания, она всегда была своеобразной. А в последнее время и вовсе какая-то вожжа под хвост попала, – он смущенно кашляет. – Простите, я обычно так про девушек не выражаюсь.

– Ничего, – выдыхаю и я. – Некоторым девушкам такие выражения как раз очень подходят.

Мы идем в зал с образцами. Ящики, полки, стеллажи заставлены стеклянной посудой всяких форм и размеров. Выбираю долго, тщательно. Наконец, останавливаюсь на простых, но очень удобных бутылках с бугельными замками и плотно прилегающими крышками. Дороже, да, зато крышка не потеряется, не протечет, и служить будет вечно.

Рехо одобрительно кивает.

– Дельный выбор. Уважаю практичных людей.

Договариваемся о поставках, оплате. Даже не хочется уезжать из этого приятного, гостеприимного и такого интересного места. Будто почувствовав это, Рехо приглашает в гости.

Дорога домой кажется короче. Жар идет бодрой рысью, а я сижу в седле и обдумываю все услышанное и увиденное. Яркие впечатления от стеклодувов и завода постепенно вытесняются холодным и презрительным взглядом Мчари. «Своебразная», как же. В нашем мире это называется «хамка». И чем это я ей так насолила, или тоже одна из претенденток на нектарник?

Но в целом меня это не сильно волнует. Мало ли кому я не нравлюсь, на всех не угодить. Мой, пусть не такой богатый и обширный, но все-таки немалый жизненный опыт говорит, что источником неприязни и зависти может оказаться какая-то совершенная ерунда, которой человек и внимания не придает. А для другого это безумно важно. Вон у них маги редкость, может, она ведьмой хочет быть? Так шла бы учиться к Геле, а не зубами скрипела.

Я тихо хихикаю, и плохое настроение улетучивается. Нет, все-таки прекрасный день. И мастер Рехо совершенно чудесный, а как мило, что он меня узнал? Даже письмо от Нико не понадобилось. Я вспоминаю желтоватый лист бумаги, лежащий на столе и что-то, привлекшее мое внимание. Ах, да, печать. Обычно на них пишут инициалы, а на печати Нико, ни «Н», ни «Э» не было. Я толком не разглядела, там было что-то вроде столба, увитого виноградом. Ну, он же славится своими нектарами, наверное, в этом дело.

Уже почти у дома до меня доносятся радостные крики. Сначала тихо, потом все громче. Пришпориваю Жара, и мы вылетаем на полянку перед домом.

И я вижу это. Вода!

По бамбуковым трубам, с веселым шипением и бульканьем, бежит, сверкая на солнце, живая струя. Она падает с края последнего желоба в подставленную бочку, разбиваясь на миллионы бриллиантовых брызг. В воздухе играют радуги. Кото подставляет под струю голову и визжит от восторга. Нинея пьет воду из сложенных ладошек, и она стекает по подбородку, но та только смеется. А вокруг носятся малыши-саламандры: водные купаются в самой бочке, земляные роют норки в мокрой земле, а огненные, шипя от удовольствия, прыгают в самые брызги, гася их своим жаром и поднимая в воздух клубы пара.

Спешиваюсь и бегу к ним, забыв обо всем. Подставляю лицо под свежие, упругие струи. Вода обжигающе холодная, вкусная, пахнущая горами и свободой.  В этот миг все сомнения кажутся такими мелкими и неважными по сравнению с этим ликованием воды, смехом друзей и тихим, настойчивым теплом в моей груди.

Лучшая политика

Просыпаюсь с ощущением, будто внутри меня прыгает солнечный зайчик. Теплый, беспокойный, полный предвкушения. Во-первых, я наконец-то выспалась. Во-вторых, скоро большой базарный день. И у меня впервые есть все: и сироп, который, надеюсь, больше не пригорит, и бутылки, которые скоро привезут, и даже вода, которая сама бежит прямо ко мне в руки. Осталось лишь раздобыть телегу. Жар – чудесный конь, но на нем ящики с лимонадом не увезешь.

Мысль о телеге возвращает меня с небес на землю. Гела как-то обмолвилась, что у них за сараем стоит старая, ненужная. Но теперь каждая мысль о семье Патра отзывается неприятным, колючим комком в горле. Слова матушки Софии вьются в голове назойливыми осами. Как идти к ним? Как смотреть в глаза после мыслей, которые нет-нет, да появляются в голове? И совсем уж стыдно, идти не для того, чтобы поговорить и все выяснить, а из-за телеги. Я от них видела только добро. Накормили, приютили, поддержали. А я? Я готова поверить случайно брошенным словам незнакомой женщины, а не собственному сердцу.

«Честность – лучшая политика», – вдруг четко говорит мне внутренний голос, тот самый, что обычно советует добавить в сироп щепотку перца. – «Иди и спроси».

Решено. Наказываю Кото и Нинее следить за котлом так, будто от этого зависит жизнь вселенной (и, по правде говоря, так оно и есть – моя вселенная сейчас помещается в медный таз с кипящим сиропом), и отправляюсь в путь.

Дорога до фермы кажется длиннее обычного. Воздух сегодня странный, густой, обжигающе горячий. Ветер, что дует с гор, не освежает, а словно выжигает все вокруг. Сухой и колючий, он несет с собой пыль и запах раскаленных камней. Солнце висит в выцветшем, белесом небе слепым, яростным глазом.

Подхожу к дому – тишина. Никого на огороде, никого во дворе. Дверь в дом закрыта. Что ж, подожду. Присаживаюсь на низкую ограду у колодца, но камень обжигает кожу даже через ткань платья. От жары тело делается тяжелым и неповоротливым. Даже думать трудно.

Ветер усиливается, вздымая тучи пыли. Чувствую, как пот стекает по спине, платье прилипает к коже. Неподалеку есть река, Гела там моет и охлаждает фрукты и овощи. Я знаю там одно место, где берега густо заросли ивняком и кустами ежевики, создавая естественное укрытие. Не могу думать ни о чем, кроме как о прохладной воде и желании окунуться.

Воздух у воды чуть свежее, пахнет мокрыми камнями. Оглядываюсь – ни души. Быстро, пока не передумала, скидываю платье и сандалии, оставляя их на большом плоском камне, и погружаюсь в воду. Ледяная! От неожиданности перехватывает дыхание, тело пронзает тысяча иголок. Это вам не море в июльский зной. Горные реки текут с вершин и вода тут такая холодная, будто в ней порезвился Льдинка. Но через секунду это ощущение сменяется блаженством. Холод обволакивает разгоряченную кожу, смывает пот и пыль. Я ныряю с головой, и мир на мгновение прекращает свое существование, остается только тишина и прохлада. Выныриваю, откидываю мокрые волосы и смеюсь тихо, про себя, от внезапного, дикого ощущения свободы.

Но пора выходить. Боюсь, как бы с непривычки не простудиться от такого перепада температур. Поворачиваюсь к берегу, выискивая глазами камень, на котором оставила одежду и замираю. На том самом камне, где я оставила свою одежду, сидит Фил Гатри.

Он сидит боком ко мне, словно любуется рекой, идеально сшитые штаны из тонкой ткани и начищенные до зеркального блеска ботинки кажутся странно неуместными в этом мире жары и пыли. Ну и что мне делать? Ждать пока он уйдет? Прозрачная вода мне кажется слишком ненадежным укрытием, прикрываюсь руками и оглядываю берег в поисках альтернативного выхода.

– Не смущайтесь, дорогая моя, – его голос доносится спокойный, бархатный, без тени насмешки. – Меньше всего на свете я желал бы вас напугать или обидеть.

Не могу вымолвить ни слова, сама не понимая, чего во мне больше страха или гнева. Как он посмел сидеть и подглядывать? Что ему вообще тут нужно?

– Я отойду подальше, чтобы вы могли спокойно одеться, – продолжает он, не оборачиваясь. – Но из воды лучше выбраться. В пору суховеев купание очень опасно.

Он встает и, действительно, отходит к дальним кустам, давая мне пространство. Мозг отказывается соображать. Что он здесь делает? Что значит «опасно»? Но инстинкт самосохранения сильнее. Выскакиваю на берег, дрожа от холода и нервов, натягиваю на мокрое тело платье. Ткань мгновенно прилипает, облепляя каждый изгиб и выпуклость. Чувствую себя голой, уязвимой и дико злой на него, на себя, на всю эту ситуацию.

Выбираюсь из зарослей, красная от гнева. Он стоит в тени ивы, наблюдает. В глазах нет ни злорадства, ни желания, только какое-то интенсивное, пристальное внимание. От него исходит странная энергия – пугающая, но и манящая. Как магнит, от которого хочется оттолкнуться и притянуться одновременно.

– Как вы тут оказались? – голос срывается и звучит хрипло.

– Ехал по дороге, услышал плеск, – объясняет он просто. – Решил узнать, не нужна ли помощь. Жаль, вас никто не предупредил, начинается период жары и суховеев. Ледники в горах подтаивают, обломки падают в реки. Течение становится непредсказуемым, это очень опасно.

– Спасибо, – бормочу я, чувствуя себя полной дурой. – Я пойду на ферму Патра. Гела, наверное, уже вернулась.

Делаю шаг, но мокрая нога скользит по гладкому камню, и мир опрокидывается. Мгновение мне кажется, что я сейчас упаду, но сильные руки ловят меня и крепко, уверенно, прижимают к себе. Я чувствую жесткую ткань выглаженной и расшитой рубашки под щекой, тепло тела сквозь нее, дыхание у меня на шее. От его прикосновения по коже бегут мурашки, в голове туманится, и внутри разливается странный, опасный жар. Черт, если простою так еще секунду, он может расценить это как приглашение! Решит еще что мне нравится.

– Спасибо, – резко выдыхаю и отстраняюсь, разрывая эти порочные объятия. Все мое тело горит в точках, где он к нему прикасался.

– Мне пора, – бормочу я и сворачиваю в сторону тропинки к ферме.

Но Фил успевает мягко, но неотвратимо схватить меня за руку.

– Я был рад помочь, Люба. Помните, вы всегда можете располагать мной. Когда угодно.

Его пальцы обжигают мое запястье. Выдергиваю руку, киваю и почти бегом пускаюсь по тропе, чувствуя его взгляд у себя за спиной. Дрожь, которую он вызывает, не от желания. Чертов Гатри вызывает у меня какой-то животный страх, как у овечки, встретившей волка. Чистый, животный страх, приправленный болезненным, запретным возбуждением. Словно желание содрать подживающую кожицу с раны.

Добегаю до фермы Патра, запыхавшаяся, растрепанная, взбудораженная. Танука, увидев меня, вскрикивает:

– Люба! Что с тобой? Ты вся мокрая!

– В реке купалась, – выдавливаю я.

– В реке? В первый день суховеев? – глаза Тануки становятся круглыми. – Да ты что! Это же опасно!

Она утаскивает меня в дом, и через несколько минут я уже сижу на террасе в ее чистом и сухом платье, а мое собственное, мокрое, развешано на перилах, и быстро сохнет под напором горячего ветра.

На террасе появляется Гела. Лицо ее усталое, задумчивое.

– Ходили в горы, – объясняет она тихо. – Сегодня день памяти духов. Начинается период большой жары. Двадцать четыре дня суховеев.

– Отличное время для продажи лимонадов, – шутливо отвечаю я, но Гела не поддерживает разговор.

Мы сидим молча. Она смотрит куда-то в сторону гор, а я на свое платье, трепещущее на ветру.

– Нам следовало предупредить тебя о суховее, – тихо говорит Гела.

– Вы и так очень много делаете для меня. Мне не хочется быть беспомощным ребенком, который ничего не знает и зависит только от доброты окружающих. Поеду в город и поищу какую-нибудь книгу, которая рассказывала бы о вашем мире. О обычаях. О том, что можно, чего нельзя. А то я, как слепой котенок.

Гела кивает, и мы сидим молча, глядя на трепещущие под ветром ветви деревьев в саду. Из дома выходит Вахо, в его руках старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Он молча протягивает ее мне.

– «Иргуин», – читаю я вслух выцветшие золотые буквы на обложке.

– Детская книга об устройстве мира, – тихо говорит он. – Но для тебя как раз подойдет.

Когда он уходит, Гела печально смотрит вслед. Она берет у меня книгу, листает и протягивает, раскрыв на одной из страниц. «Красные триксы, – читаю я, – период летнего межсезонья, когда жара безжалостна, а ветер жгуч. Начинается с дня духов, когда вспоминают умерших и просят у богов для них лучшей судьбы».

– С того дня, как Кела пропала, он каждый год в день памяти духов ходит в горы, – говорит Гела, глядя в сад. – Просит богов быть к ней милостивыми.

У меня перехватывает дыхание.

– Пропала? Я думала… мне говорили, она умерла.

– Пропала, – качает головой Гела. – Десять лет назад. Ее родители были очень богаты. Наняли лучших охотников, магов-искателей. Искали месяцами. По всему выходило, что ее в горах волки разорвали. Нашли только клочья платья и амулет Первоматери, с которым она никогда не расставалась. – Гела замолкает, сглатывая комок в горле. – Это было черное время для всей семьи. Вахо любил ее до умопомрачения. Тануке было всего четырнадцать, я тогда и пришла сюда, жить с ними. А родители Келы… Они так и не смогли смириться. Ушли паломниками в пустыню, искать утешения у богов.

Я сижу, ошеломленная, прижимая к груди детскую книжку. Мои жалкие подозрения, мои дурацкие сомнения кажутся теперь таким мелким, такими глупыми по сравнению с этой бездной горя. Они хотели купить сад? Ну и что? Может, для Тануки, чтобы было наследство? Может, чтобы забыться в работе? Гела тогда здесь даже не жила.

Стыд сжигает меня изнутри жарче любого суховея.

– Люба, а ты зачем приходила-то? – спохватывается Гела, вытирая уголок глаза.

Я смотрю на ее усталое, доброе лицо, на висящее на перилах мокрое платье – немой свидетель моего глупого приключения, на книгу в моих руках – молчаливый дар человека, сломленного потерей.

И принимаю решение. Честность – не всегда лучшая политика. Иногда лучшая политика – это молчание, которое бережет покой тех, кого ты любишь.

– Да так… – говорю я, и голос мой звучит приглушенно. – Хотела спросить насчет телеги. Вы говорили, у вас старая есть, ненужная. Не одолжите на время? Для базара.