Текст книги "Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ)"

Автор книги: Елена Коломеец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Ветер перемен

Телеги спускаются с гор, и мир вокруг меняется с пугающей быстротой. Словно кто-то гигантской рукой сдернул зеленый, бархатный ковер и обнажил под ним сухую, потрескавшуюся кожу земли. Воздух теряет хвойную прохладу и влажность, становится густым, обжигающе горячим. Он пахнет пылью, полынью и древней, выжженной солнцем землей.

Скукоживаюсь на телеге, пытаясь укрыться от палящего зноя. Пыль, поднятая колесами и копытами лошадей, кружит поземкой, забивается в нос, в рот, садится на ресницы серой, колючей пеленой. Остро, до физической боли, ощущаю потерю, не только дома и Нико, я потеряла сами горы. Их прохладные тени, их сочную зелень и живительные ручьи. Здесь, в этой раскаленной степи, все кажется чужим и враждебным. Те самые суховеи, о которых меня предупреждали, не абстрактная угроза, а реальность, тяжелая и удушающая, как одеяло, наброшенное на голову.

Телеги, наконец, останавливаются у подножия огромных скальных образований, выросших из равнины, как каменные великаны. Они рыжевато-коричневые, испещренные ветром и временем. И в одной из них вход в виде арки. Переступаю порог, и меня обдает прохладой. Не сыростью погреба, а именно прохладой, сухой и чистой. Под высоким, сводчатым потолком свистит ветер, гуляет по невидимым щелям, играя странную, заунывную мелодию. А с самого верха, через прорубленные в камне световые колодцы, падают вниз толстые, плотные лучи солнца. Они ложатся на каменный пол яркими золотыми коврами, подсвечивая мельчайшие частички пыли, танцующие в воздухе.

Я стою в прохладном каменном гроте, чувствуя себя неловкой и чужой. Жрицы и служки встречают меня сдержанными кивками, даже странно, что никому до меня нет дела. Только сопровождавшая меня возница что-то говорит пожилой женщине с серебряным обручем в седых волосах. Та слушает и лишь кивает разок, но ее взгляд становится чуть мягче.

И тут Льдинка, устав от тряски и темноты, высовывает свою синюю мордочку из горшка. Раздается первый тихий вздох. Потом еще один.

– Ой, смотрите! – восклицает молоденькая послушница с румянцем во всю щеку, тыча пальцем. Ее звонкий голос нарушает тишину.

Мгновенно я оказываюсь в центре живого, теплого кольца. Ко мне прижимаются мягкие льняные и шерстяные одежды, пахнущие травами, засушенными на солнце.

– Дитя мое, да что же это за чудо такое? – ахает седая старушка, опираясь на палку. Ее глаза, подернутые дымкой, светятся неподдельным восторгом. – Водяная душа! Давно я такую не видела.

– Тише, Нара, не спугни, – мягко одергивает ее женщина лет сорока, с добрым усталым лицом и стянутыми в тугой пучок темными волосами. Она поворачивается ко мне улыбаясь. – Сестра, не пугайся нашего любопытства. Ты должна понимать, для нас, рожденных в пыли степей, вода – это жизнь.

– На юге, в пустынях, за одного такого духа отдают табун лучших скакунов и мешки с самоцветами, – добавляет другая, помоложе, с глазами цвета спелого винограда и браслетами из бирюзы на запястьях.

Льдинка счастлив. Он купается во внимании, важно выпрямляется, и чешуйки переливаются в луче света, падающем свыше. Над его головой рассыпается фонтанчик из крошечных сверкающих ледяных бриллиантов, и тут же раздается дружный вздох восхищения. Женщины замирают, зачарованные. Льдинка доверчиво подставляет спинку, и десятки осторожных пальцев касаются его прохладной чешуи.

Но дорога была долгой и жаркой, малышу нужно отдохнуть. С важным видом он разворачивается и неспешно уползает в свой влажный мох, оставив после себя вздохи умиления и ощущение чуда. Мой маленький друг, уже не первый раз помогает мне.

Пожилая настоятельница, наблюдавшая за всей сценой молча, теперь подходит ко мне.

– Добро пожаловать в наш дом, дитя. Долог или короток будет твой визит, но с благословения Первоматери, ты принесла нам чудо. Ты, верно, хочешь отдохнуть с дороги? Ты же не можешь спрятаться в мох, – с улыбкой говорит она, глядя на уютно устроившегося в горшке Льдинку.

Меня провожают в комнату. Я внутренне готовлюсь к аскетичной, голой келье с каменными стенами и с жесткой лежанкой. Да, каменные стены присутствуют, но они чистые и гладкие на ощупь. Кровать с толстым тюфяком и мягким одеялом простая, но крепкая. Есть небольшой столик, табурет, вешалка для одежды. Ничего лишнего, но все продумано для уединения и покоя.

Одна из жриц, представившаяся Халлой, помогает мне устроиться. У нее тонкие руки и пальцы, и расходящиеся морщинки-лучики у глаз.

– Комнаты здесь только для сна и уединения, – объясняет она. – Все остальное время сестры проводят в общих залах, за трудом или молитвой. Умывайся, переодевайся и пойдем обедать.

Обед проходит в большой, прохладной трапезной. Еда простая, знакомая по храму у озера: овощи, фрукты, зерновые лепешки, сыр, мед. Вообще, я люблю и рыбу, и мясо, но, по крайней мере, пока обхожусь, тем, что есть. Ем молча и чувствую, как напряжение последних дней понемногу начинает отпускать. Что ж, идти мне все равно некуда, а тут, кажется, неплохо. Похоже, я остаюсь.

Дни текут медленно, плавно, подчиняясь тихому ритму обители. Черная, обжигающая рана в груди, оставленная предательством и ложью, потихоньку затягивается. Не исчезает, нет, шрам останется навсегда, но перестает кровоточить с каждым вздохом.

Я много работаю. Чаще всего в удивительном огороде в самом сердце скалы. Он спрятан от палящего степного солнца под естественным каменным сводом, куда через расщелины проникает свет. Здесь влажно, прохладно и пахнет землей. Пропалываю грядки, поливаю растения из узкого ручейка, что бежит прямо по камню. Рядом, на прохладной влажной земле, ползает Льдинка. Он обожает это место.

Со мной почти всегда Халла. Мы работаем молча, и это молчание не давит, а, наоборот, лечит. Мы подружились. Ее спокойствие, ее молчаливая уверенность действуют на меня лучше любых лекарств.

Как-то раз, работая рядом, я рассказываю ей о своем саде. О яблонях, о пряных травах, о старом колодце. Говорю с болью, но и с нежностью. Замечаю, что Халла замирает, ее руки перестают работать, лицо становится напряженным, каким-то отрешенным. Наверное, устала.

– Давай отдохнем, – предлагаю я.

Мы садимся на большой, гладкий, нагретый за день камень, прислоняемся спинами к прохладной стене. Я запрокидываю голову, чтобы снять напряжение с шеи, и расшнуровываю ворот платья. На груди покачивается деревянный амулет, тот самый, что дала мне матушка София.

Халла смотрит на него, и ее глаза снова становятся странными, пристальными.

– Красивый амулет, – тихо говорит она. – Кажется, я такой уже видела у одной знакомой. Или знакомого.

Ее голос звучит сдавленно. Меня охватывает смутное беспокойство, я хочу ее расспросить, но в этот момент раздается мелодичный звон колокола, созывающий на вечернюю трапезу. Момент упущен.

После ужина часть женщин расходится, а другие собираются в большом зале. Кто-то играет в сложную настольную игу, напоминающую го. Кто-то тихо беседует, кто-то читает. Я беру свою книгу, ту самую, что подарил Вахо, и устраиваюсь в углу, где последний луч заходящего солнца падает из светового колодца, создавая идеальное светлое пятно для чтения.

Я давно уже читаю ее с настоящим интересом. Узнаю об истории Иргуина, о его обычаях. Мир, который сначала казался мне враждебным и чужим, понемногу начинает обретать глубину и смысл. Это немного похоже на чтение художественной книги или изучение правил какой-то игры.

Халла сидит рядом и шьет. Мы изредка перебрасываемся словами. Но через некоторое время я понимаю, что она уже не шьет, а смотрит на книгу. Я перелистываю старые, пожелтевшие страницу. И вижу детский рисунок на полях. Кривые, неумелые линии, но в них угадывается силуэт виноградника, маленький домик под красной крышей, две фигурки взрослых и одна – поменьше, детская.

Я улыбаюсь про себя. Дети везде одинаковы.

– Смотри, наверное, это рисовала… – начинаю я.

Но я не успеваю договорить. Халла резким движением выхватывает книгу у меня из рук. Пристально, жадно вглядывается в рисунок, пальцы дрожат, касаясь бумаги. Она проводит по детским каракулям, и по щекам бегут слезы, но на губах счастливая улыбка.

У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.

– Халла? – тихо окликаю я ее. – С тобой все в порядке?

Она поднимает на меня глаза. Полные слез, боли и какого-то дикого, невероятного счастья.

– Меня зовут Кела, – говорит она, и ее голос звучит глухо, будто из-под земли. – Кела Патра.

Нити правды

Гела стоит рядом со мной на пороге, ее рука лежит на моем плече. Мы смотрим вслед удаляющимся фигурам Келы и Вахо. Они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что малейшее расстояние снова разлучит их на десять лет.

– Поверить не могу, что это действительно Кела, – качая головой, говорит Гела. Ее голос гудит, как потревоженный шмель. – Вахо помолодел лет на двадцать, и чуть не упал замертво, увидев жену живой.

Я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Воздух во дворе Патра до сих пор звенит от только что отгремевшей бури эмоций. Кажется, я все еще слышу эхо счастливых криков, визг Тануки, сдавленные рыдания Вахо, который, казалось, вывернул наизнанку всю свою тихую, накопленную за годы горечь. Столько слез, криков и счастливого смеха, сколько досталось сегодня на долю этой семьи, я не видела никогда. Наобнимавшись с дочкой, Кела пошла гулять с Вахо, и кто бы им мог в этом помешать?

– Счастливые, – улыбаясь, говорю я, чувствуя, как что-то теплое и щемящее разливается в груди. В голову лезут мысли о Нико, о том, как мы могли бы сейчас идти вот так, но я яростно гоню их прочь. Сегодня – день чуда. Никаким невзгодам не испортить мне настроение.

Танука носится по дому, как ураган. Слышно, как хлопают дверцы сундуков, шуршат ткани. Она устраивает для мамы то обед, то постель, то ищет лучшие платья, бормоча себе под нос что-то радостное и бессвязное. А мы с Гелой сидим в густой, прохладной тени пышного апельсинового дерева. Его листья источают терпкий, свежий аромат. Я чувствую шершавую кору спиной, а Гела медленно раскачивается в своем кресле-качалке, скрип старого дерева сливается со стрекотом цикад.

– Выходит, все это время Кела жила в пещерной обители?

– Выходит, – вздыхаю я. – Ее нашли в горах без памяти и доставили туда. В мире, из которого я пришла, потеря памяти после каких-то травм головы не редкость. Может, и она поранилась в горах?

– Что она вообще там делала? Ох, Кела-Кела, – качает головой Гела, и в ее глазах мелькает застарелая боль, – я понимаю, муж, чувства, но мы десять лет не знали, что за трагедия с ней случилась, можно было уделить минутку и нашему ненасытному любопытству?

Мы с Гелой смеемся, но смех получается нервным, обрывистым. Слишком много боли позади, чтобы радость могла быть безоблачной.

Спустя пару часов возвращаются Кела и Вахо. Они идут, держась за руки, как подростки. Мы садимся за большой деревянный стол под тем же апельсиновым деревом пить чай. Гела выносит поднос со сладостями, которые приготовила по случаю такой радости. Они похожи на пахлаву – очень сладкие, липкие, с орехами и медом. Пальцы слипаются, но это приятно.

– Ну расскажи, наконец, что с тобой случилось? – не выдерживает Гела. – Мы десять лет считали, что тебя разорвали волки.

Кела отводит взгляд, ее пальцы сжимают край стола до белизны.

– Да я и сама не знаю. Кузен пригласил меня прогуляться, сказал, что обнаружил выход какой-то красивой каменной жилы. Хотя, вообще, Гатри не совсем мне родня, так, сын второго мужа моей тетки.

– Гатри? – слово вырывается у меня само, голос срывается, становится хриплым и чужим. – Фил Гатри?

– Ну да, – Кела смотрит на меня с удивлением. – А ты его знаешь?

Мы с Гелой переглядываемся. Воздух за столом мгновенно становится густым и тяжелым, сладости во рту горчат.

– Погоди, – я едва не задыхаюсь, сердце колотится где-то в горле. – Так тот дальний родственник, который получил рудники в наследство...

– Это Фил Гатри, – договаривает за меня Гела, и ее голос звучит холодно и жестко, как сталь.

В голове стремительно складываются кубики истории. Руда. Нектарник. Пропавшая наследница. Все сходится в одной точке. В одном имени.

– То есть, тебя пригласил на прогулку Фил, и на ней что-то произошло, от чего ты потеряла память, – медленно, растягивая слова, говорю я, пытаясь осмыслить чудовищность этого поступка. – Потом твои родители от горя ушли в пустыню паломниками, оставив все свое состояние, опять Филу. Почему не Тануке, например, а какому-то там дальнему приемному сыну сестры?

– И твоим садом хотел завладеть Фил, – добавляет Танука, ее глаза горят гневом. – Готова поспорить, он знал про особые кристаллы!

Я медленно обвожу глазами семью Патра. Их напряженные, бледные лица. И понимаю, что мы все оказались пешками в одной большой, отвратительной игре.

– Знаешь, что я тебе скажу, Танука, – медленно говорю я, и каждый звук дается с трудом, – я вот тоже готова поспорить, что этот гадкий Гатри как-то влияет на сознание. Он точно не маг? Может, тоже какой-то кристалл или амулет? Потому что, когда он говорил мне… – тут мне становится опять неуютно на душе, в горле встает ком от воспоминаний о Нико, – в общем, когда он говорил со мной, у меня тоже было такое ощущение, будто я думаю и делаю не то, что хочу. Будто это какое-то наваждение.

– Надо срочно идти к примару, – вскакивая, говорит Вахо. Его стул с грохотом падает. – Если Кела пропала из-за этого подлеца, он должен сесть в тюрьму или я убью его своими руками.

– Погодите, – я кладу руку на его напряженный кулак. – А что мы предъявим примару? Ну кроме самой Келы. Нужны доказательства и хорошие, иначе никто нам не поверит, а Фил только еще больше напакостит.

Какое-то время мы сидим, задумавшись, пьем в гнетущей тишине остывший чай и едим сладости, которые теперь кажутся безвкусными. Вдруг откуда-то чуть ли не из-под крыльца, из густых зарослей винограда, доносятся приглушенные голоса.

– Извините, мы подслушали. Мы случайно!

Я подскакиваю, сердце прыгает от неожиданности, и бегу обнимать Кото и Нинею, которые вылезают из укрытия, красные от смущения. А следом за мной шлепает Льдинка, счастливо прижимаясь мордашкой к их рукам, оставляя на коже влажные, прохладные следы.

Мы усаживаем ребят за стол, суем им сладости, и они, сбиваясь и перебивая друг друга, рассказывают, что, когда я уехала, решили тайком наблюдать за садом. За время работы у меня они успели отлично разузнать в нем каждый уголок, так что никакой маг бы не отыскал.

– Оказалось, что Гатри приходил туда, разговаривал с магом, которого прислал Торговый союз, и копался в земле, – говорит Кото, сочно хрустя орехами.

– У него в руках появлялось сияние, и оно тянулось ниточкой в сторону, как будто такой светящийся дым, – добавляет он, размахивая руками.

– Заклинание ясного пути, – хмуро кивает Вахо. – Я слышал о таких, помогают находить дорогу к чему-то.

– Выходит, он все-таки маг.

– Выходит, да только мы его обдурили, – радостно выпаливает Нинея, и сама тут же смущается крепкого слова, заливаясь румянцем. – Когда он ушел, отметив место, в которое его привел дым, мы отметку-то и переставили!

– А как же мой сад, как Салли? – тревожно спрашиваю я, чувствуя, как сжимается сердце.

– Салли хорошо, она с детьми спряталась у родника в расщелине, туда никто не ходит. А вот сад… – Кото опускает глаза.

– Плохо? – с упавшим сердцем спрашиваю я, уже зная ответ.

– Дерьмо этот маг! – выпаливает Кото. – Извините, за слово. Но он только хуже делает, деревья умирают. Все умирает.

Мне становится так холодно и больно на душе, что я тихо встаю и иду прочь от стола, от света, от голосов. Мне все равно куда идти, я просто хочу спрятаться в темноте, чтобы никто не видел моего лица. Что мне сделать, чтобы спасти сад? Поможет ли, если я буду умолять примара хотя бы чернорабочей трудиться в саду, в надежде ему помочь? Я чувствую боль сада, как собственную. Острую, физическую.

Погрузившись в мысли, не замечаю, как ухожу далеко от дома, дохожу до границы фермы Патра. Темнота такая густая, что не видно почти ничего, только смутные тени деревьев и виноградных лоз. Надо идти обратно, как бы меня не хватились. Делаю неосторожный шаг вперед, и… лечу. Нога попадает в узкую, скрытую травой канаву для полива, я неловко выворачиваюсь, пытаясь удержать равновесие. Уже упасть или нет, не проблема, главное – ногу не сломать.

Но меня вдруг подхватывают сильные, до боли знакомые руки. Которые десятки раз являлись мне во сне и наяву за последние дни. Может, я слабая. Может, непринципиальная. Может, меня легко обмануть и любой вьет из меня веревки. Но в этот миг я не могу сопротивляться. Я с глухим всхлипом обнимаю его за шею и прижимаюсь к груди, вдыхая теплый, родной запах кожи, солнца и винограда.

– Нико, – шепчу я, и голос предает меня, дрожит. И чуть не падаю в обморок от этого счастья, от этого предательского, неистребимого чувства.

Я просто не могу ему не верить.

Передышка перед схваткой

Тишина. Густая, бархатная, почти осязаемая, в которую мы погружены с головой. Темнота такая полная, что я не вижу его лица, только чувствую тепло его кожи под своими ладонями, стук его сердца, ровный и громкий в этой безмолвной пустоте. Его дыхание смешивается с моим, влажное и теплое. Запах виноградной лозы, сухой земли и его, Нико, кружит голову сильнее любого вина.

– Почему ты пропала? Куда ты делась? – его голос звучит прямо у моего уха, низкий, сдавленный тревогой, нарушая хрупкую тишину. Он не выпускает меня, прижав так крепко, что я чувствую каждую его мышцу под тонкой тканью рубахи. Мы так и стоим обнявшись, в темноте, и мир сужается до этого островка тепла среди прохладной ночи. Где-то в вышине за кронами мерцают холодные звезды, но их свет не достигает земли, поглощенный чернотой.

– Нико, – я отрываюсь от его плеча, встречаю его взгляд. Мои пальцы сами собой сжимают ткань его рубашки, будто боятся, что он растворится в этой тьме. Его глаза в сумерках кажутся совсем черными, но в них мерцает отражение звезд. – Скажи мне правду. Эта девушка, Мчари, она твоя невеста?

– Была.

Слово падает между нами, короткое и тяжелое, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Так все-таки была. Все-таки это, пусть и не полная, но правда. У меня становится неприятно на сердце, будто там шевелится холодная, скользкая змея, но я сжимаю зубы. Решаю во что бы то ни стало узнать правду до конца. Больше никаких фантазий и домыслов, они ничего хорошего не дают!

– И давно перестала? Пару дней как?

– Да никогда по-настоящему и не была, – твердо отвечает Нико, его руки слегка ослабляют хватку, и он аккуратно ставит меня на землю, но я все равно не отпускаю его рук. Сама не знаю, боюсь оступиться в темноте или что он сейчас исчезнет, растает как мираж. Ноги утопают в прохладной, рыхлой земле, пахнущей пылью и ночной влагой.

– Одна из тех помолвок, которые заключают родители, когда дети еще в колыбели?

– В точку, – отвечает он, и я вижу, как блестит его улыбка в бледном свете поднимающейся Луны. Ее серп медленно выплывает из-за зубчатого гребня гор, отливая перламутром, и очертания холмов и лоз становятся чуть четче. – Конечно, я в любом случае не собирался жениться на Мчари, у нее отвратительный характер. Но и не спорил с родными, иначе мне стали бы поставлять невест караванами. Я понял, что ты – та самая, как только ты вышла из портала. Нет, наверное, все-таки когда мы ехали на Вихре, – смеясь, говорит он, и от этого смеха по моей спине бегут мурашки. – Но после нашего поцелуя, я первым делом поехал к Мчари и поговорил с ней, с ее родителями, с моими родителями. Быть графом иногда безумно утомительное занятие.

Так вот куда он уезжал тогда. А я-то напридумывала себе. Хотя…

– Погоди, но ведь несколько дней назад, я приезжала, и она провожала тебя у замка, ты сам ее обнял!

– Она сказала, что уезжает в Гелион, пришла проститься. Все-таки мы все детство провели бок о бок, не совсем чужие люди.

– Ага, – хмуро говорю я, чувствуя, как в голосе проскальзывает ревность, которую стараюсь задавить. – Но потом ты уехал, а эта твоя подруга детства, сказала мне, что у вас свадьба на день урожая.

Нико хмурится, даже в скупом лунном свете видно, как сходятся его темные брови. Он проводит рукой по своим коротко остриженным волосам, и этот жест такой знакомый, такой живой, что у меня сжимается сердце.

– Мы обязательно все выясним, а прямо сейчас надо спасать твой сад.

– Но насчет графа ты все равно врал, – слегка обиженно говорю я, когда мы, наконец, двигаемся по тропинке обратно к огням дома Патра. Его рука лежит на моей талии, уверенно и тепло, и каждый шаг отдается в теле легкой вибрацией.

– Скорее, недоговаривал, – поправляет он, и его пальцы слегка сжимают мой бок. – Понимаешь, это не та вещь, о которой обязан рассказывать любому знакомому, а потом как-то было неловко признаваться, что сразу не сказал.

– Ладно, быть графом – это не самая худшая вещь на свете, – усмехаюсь я, прижимаясь к нему плечом. Дорога под ногами каменистая, и я чувствую каждый камешек через тонкую подошву стоптанных башмаков, доставшихся мне от Тануки.

Приходим мы в обнимку, и я чувствую себя какой-то невестой на выданье. Все на меня смотрят, молчат, но так улыбаются – Гела прищурившись, Танука с открытым восторгом, Вахо с Келой с тихим одобрением, – что мне хочется провалиться сквозь землю или спрятаться за широкую спину Нико. Господи, какое же это счастье, когда рядом есть мужчина, за которого можно при необходимости спрятаться.

Но романтика быстро отходит на второй план. Уютная веранда с ее глиняными кувшинами мгновенно превращается в штаб операции по возвращению нектарника. Карты, нарисованные от руки Кото, лежат на столе рядом с чашками остывшего чая. Допоздна засиживаемся, строя планы и обсуждая детали, пока Гела не хлопает в ладоши.

– Все, хватит! Остальные как хотят, но дети должны лечь спать немедленно!

Конечно, ни Танука, ни Кото с Нинеей себя детьми не считают, но Гелу это мало интересует. У меня вообще сложилось впечатление, что еще немного и она отправит нас всех по кроватям, подгоняя увесистыми шлепками, как расшалившихся котят.

Чтобы не терять времени, спать остаемся у Патра, устроившись кто где. Мы с Нико впервые спим вместе, на узкой кровати в маленькой комнатке Тануки. Но усталость так велика, что я не могу в полной мере оценить весь трепет момента. Упираясь носом в его грудь и вдыхая знакомый, теперь такой родной запах засыпаю практически мгновенно, как убитая. Ткань его рубашки мягкая от многочисленных стирок, а его рука, тяжелая и теплая, лежит на моей талии, прижимая к себе.

А просыпаюсь, как мне кажется, через секунду. Но темноты уже нет. Из окна льется мягкий золотой свет, и верхушки гор за стеклом горят на солнце, как ограненные бриллианты. Воздух в комнате свежий, наполненный ароматом цветущего за окном жасмина и влажной земли после ночной росы. Нико еще спит, его дыхание ровное и глубокое. Я осторожно поворачиваюсь на бок и рассматриваю его лицо. Расслабленное, без привычной дерзкой ухмылки. Даже во сне между бровей у него пролегает небольшая тревожная морщинка, след забот и ответственности. Я не могу удержаться, мягко целую ее, едва касаясь губами, желая сгладить эту складку. Его кожа теплая, и чуть соленая на вкус.

Но тут же оказываюсь захвачена в плен его рук. Он не открывает глаз, только крепче прижимает меня к себе, и по его лицу расползается довольная улыбка. Его объятие такое сильное, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

– Тише, а то всех перебудим, – шепчу я, смеясь и пытаясь вывернуться из его стальной хватки.

– Ой, да ладно, чего мы там не видели, – фыркает стоящая в двух шагах Танука, появившаяся в дверях как призрак. Она уже одета, волосы заплетены в тугие косы, и пахнет свежим хлебом и утренней прохладой.

Я так резко откатываюсь от Нико, что стукаюсь затылком о резное деревянное изголовье кровати. Больно и смешно одновременно. Дерево твердое и прохладное, а на затылке расходится горячая волна.

– Это не то, что ты подумала! – пищу я, потирая затылок и пылая от стыда. Щеки горят, как в печке.

– Да все я то подумала, – заразительно смеется она, и ее смех звонко разносится по утреннему дому. – Завтракать идите, бабушка оладий напекла целую гору!

Мы завтракаем за большим столом. Воздух густой и сладкий от запаха горячего масла, меда и только что испеченных оладий, от которых поднимается легкий пар. Солнечные лучи падают на стол, вызолачивая каждую пылинку. Обсуждаем последние детали плана, запивая крепким травяным чаем с терпким, горьковатым послевкусием. Через два часа, когда солнце уже уверенно поднимается над горами и высушивает росу на траве, мы вереницей – я, Нико, Вахо, Кото и Нинея – отправляемся в сторону нектарника, чтобы привести наш замысел в действие. Земля под ногами горячая, жаркая, а с гор тянет свежим ветром, несущим запах хвои и далеких снегов.