Текст книги "Хаидэ (СИ)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 54 страниц)

Глава 55

В маленькой комнатке, душной и неподвижно жаркой, сплошь укрытой алыми коврами, жрецы уложили Хаидэ к стене. Вынимая из ноздрей тугие комочки, бросали на пол. Отдышавшись, переглянулись, опуская руки. Целитель, хмурясь, то прятал глаза, то с вызовом взглядывал на остальных. В тяжелом молчании, не зная, что сказать друг другу, они чутко прислушивались, и каждый незаметно вздохнул с облегчением, когда тяжелая штора заколыхалась, пропуская Видящего. Тот вошел, задергивая за собой багровую ткань. Пламя факелов на стенах, упертых в кованые захваты, метнулось и снова встало ровными языками, уводя черные нити копоти в узкие отдушины потолка.

Видящий обошел пещерку и уселся на место Пастуха, квадратный валун со спинкой, укрытый плотным ковром. Обвел жрецов выжидательным взглядом. Те медленно сели, стараясь не смотреть на пустое место напротив Видящего. Жнец по привычке поднял ладони, чтоб соединить их с руками соседей и сразу опустил, потирая колени.

Видящий один смотрел на пустоту напротив. Погруженный в мысли, ухмылялся уголками красивого рта. Власть Пастуха держалась ни на чем. Просто им было удобно подчиняться приказам, что не нарушали спокойствия шестерки. А кто поставил старика над прочими? Спроси каждого и он пожмет плечами. Проницая смятенную душу Ахатты Видящий понял нехитрую истину и поразился, как раньше эта мысль не приходила в его голову. Нет тьмы снаружи. Она в каждом и каждый растит ее в себе. Потому она неистребима, и нет наказаний для нарушителя, если он продолжает служить матери тьме. Наоборот, тем лучше и выше служение, чем строже встанет каждый на защиту и увеличение мрака. Пастух посмел полюбить. Все признаки этого понял Видящий, ведь все совпало с прочитанным в сердце Ахатты. Выбрал себе женщину и попытался бросить к ее ногам мир. Сулил ей власть рядом с собой. А главное – не выдержал испытания и кинулся на ее защиту. Захотел только себе. Так же, как глупая Тека хочет себе своего Коса. Как неум хочет Ахатту и бьется головой о сундук, когда та стенает и вздыхает, призывая другого, бывшего люба. Как эта княгиня, что упорно защищает своим сердцем демона. И как Онторо, что умерла, потому что ее сердцем владела безрассудная любовь. Дни старика были сочтены. Ну что же, иногда вечноживущие уходят. Каждый из них рано или поздно покидает человеческое тело, что в сотни раз медленнее стареет, но все же стареет. И опускается в черное ничто, чтоб там дождаться прихода полной темноты. Там скучно, лучше прожить, как можно дольше.

Он бережно положил на каменный стол холеные руки. И залюбовался совершенной формой пальцев и запястий. Он еще так молод. Столько дел впереди. Ничто подождет, наполняясь теми, кто был рожден до него.

– Что нам делать теперь, наш жрец наш…

Тихий голос Охотника прервался и Видящий, отрываясь от созерцания рук, кивнул:

– Пусть Пастух остается Пастухом, а я буду и дальше Видящим. Что делать? Дождемся тиритов, вычистим лабиринты и начнем новую жизнь.

– Но нас пятеро!

– Ненадолго. Светлая станет рожать сыновей и через полтора десятка лет мы снова станем шестеркой. Они пролетят быстро.

Жрецы с облегчением закивали. Что такое пятнадцать лет для вечноживущих.

– Мы можем начать прямо сейчас, – улыбнулся Видящий, – пока тойры заняты пивом и драками, мы скоротаем время до прибытия тиритов. А там будет много хорошей работы, их нужно обратить, подобрав племени временную шестерку, из самых сильных и сгнивших. Им нужна жестокость, они быстрее и злее тойров. Это нужно учесть.

– Да наш жрец, наш Видящий… Да…

– Когда ворвутся в пещеры, вы сами увидите, кто из воинов достоин стать темным. Они будут добивать непокорных, а мы проследим, кто делает это с наибольшим наслаждением.

– Да наш жрец, наш Видящий…

Хаидэ у стены зашевелилась и Видящий обернулся.

– Отрава покидает бедную голову, но она все еще слаба и долго будет послушна.

В пещере Исмы, в то время как Целитель спорил с Пастухом, Тека, оставив мальчиков за плотной занавеской в дальнем углу, расхаживала рядом с постелью, сжимая и разжимая крепкие кулачки. Ахатта следила за ней глазами, качая у груди спящего Торзу. И Убог смотрел то на свою любу, то на умелицу, с готовностью улыбаясь, когда та мрачно взглядывала на него. Наконец, Тека остановилась, уперев руки в бока.

– Сидишь тут! С бабами! А Кос вота снова ушел, и нет его. А ты!

– Он тойр, добрая. Его место рядом с быками.

– А твое, значит, тута? Побег бы, проверил. Боюсь я.

Убог пожал плечами. Собрался что-то ответить, но умелица села на табурет, комкая край юбки.

– Сильно тревожно мне, Пень. Сильно.

– Они справятся, добрая. И должны сами, уже сами.

– Ага, скаламутил мужиков, а теперь вот сами.

– Они сами отвернулись от своих богов. Никто не может вернуть их обратно. Если сами захотят, тогда…

– Пень?

Оба повернулись на звонкий голос Ахатты. Та сидела, прижимая руку ко рту и глядя на бродягу распахнутыми глазами.

– Пень? – повторила невнятно, боясь разбудить мальчика. И отведя руку, добавила шепотом, – ты – Абит?

Бродяга закивал, с радостным беспокойством глядя на нее. Гладил ее узкую щиколотку, поправляя складки платья.

– Узнала, люба моя. Узнала.

– Как же? Ты…

Он пожал широкими плечами, и сам оглядел себя, соглашаясь, что нелегко – другой стал.

– И я не знал. Там вот, подышал вонючим дымом, и в голове стало ясно. Только очень больно. Болит еще, но я стараюсь. Ты не сердишься, люба моя?

Растерянно улыбаясь, Ахатта прижала руку ко лбу, затрясла головой.

– Я. Я… ты – Абит! Думала, умер! Думала, никогда уже! Тека! Помнишь, я говорила тебе, мы были детьми и он… Абит! Песня. Это ты ее выдумал. Да?

– Исма. Он сильно любил тебя, Ахи. Но Исма воин, песен он не умел. Я отдал ему свою. Для тебя.

Тека тихонько злилась. В груди росла тревога, а эти двое смеются вполголоса, что-то там вспоминая. Чутко прислушивалась к тому, что делается за стеной и кулачки без перерыва сжимались и разжимались.

– Абит… – бережно уложив спящего мальчика рядом, Ахатта протянула руки и мужчина неловко склонился, прижимая лицо к черным волосам. Вдохнул и замер, купаясь в счастье, которое исходило от женского тела, как теплый запах. И она, закрыв глаза, обхватила его шею, застыла, врастая, становясь одним целым, а через сердце рванулись, поворачиваясь и толкаясь, воспоминания. Из того детства, где был он большим неуклюжим мальчишкой, и позже – когда ушел воспитывать мальчиков – невысокий, молчаливый друг Исмы, за которым дети ходили табуном, ловя каждое слово. А потом… Она вздохнула, задерживая воспоминание – они лежали вместе, и она стала его любой. Наконец-то. А должна бы еще тогда, когда были почти детьми.

– Абит…

Тека привстала, собираясь обругать влюбленных. Но Ахатта, резко подняв голову, насторожилась, не отпуская плеч мужчины.

– Я слышу. Когда мы так, с тобой, я слышу! Что-то совсем плохое там. Хаидэ и жрецы!

– Не пройти туда сейчас, – мрачно отозвалась Тека, – разве только бежать к Нарту, чтоб выбили большую дверь. Я знаю, я ж туда каждый день ходила.

Ахатта больно сжала руку Абита, нахмурилась. Низким больным голосом ответила:

– Есть проход. Только… мне только надо будет вернуться, тут, – она показала на лоб, – в плохое.

– И не думай, – испугалась Тека, – ты ж разве выдержишь? А ну снова станешь безумной? Пусть лучше Пень твой бежит к парням. Да заодно проверит, чтоб Кос там…

– Нет времени.

Ахатта отняла руку и, улыбнувшись мужчине, легла. Сложила руки на животе:

– Забери мальчика, Тека. А ты, Пень, не гляди. И не слушай. И свет. Погасите.

Под шумные вздохи Теки устроилась так, чтоб перед глазами ее была стена напротив. Там, где между коврами при свете маячил голый кусок скалы с извилистой трещиной, что шла аркой от самого пола.

Тека примолкла. В наступившей тишине, через которую долетали слабые крики издалека, капнула звонкая вода, в плошке на каменной лавке. И еще раз. И еще.

Мерно звеня, капли отстукивали мгновения. И по счету их было немного, а казалось – вечность тянется, пропадая во мраке.

– Великий мой муж… – сказал чужой голос. Холодный.

– Мой царственный Исмаэл… я ношу твоего сына.

Тека пригнулась на табуретке, зашевелила немыми губами, боясь даже шептать.

– Наша любовь сладка, как сладок воздух в медовой пещере. Там наше счастье. Каждую ночь…

Голос прервался, будто Ахатта наступила на острый камень. И через несколько ударов капель снова прорезал темноту мерными холодными словами.

– Каждую. Я иду впереди и знаю – власть моя безгранична. Все лягут к моим ногам! Мужчины будут просить о капле счастья. Женщины – о капле милосердия. А я – высокая матерь нового бога, буду казнить и миловать по желанию своего сердца. Все для тебя, мой муж. Жизнь всех тупых тойров! И жизнь низкой Теки, что мнит себя сестрой, нося убогого выродка тойра.

Голос поднялся, становясь громче. Всхлипнул Мелик, просыпаясь, и Тека, убежав за угол, упала на колени, обняла мальчика, укачивая и прижимая к большой груди. Шептала беззвучно:

– Ну, ну. Ничего. Это она так. Глупая. Не слушай ушками.

– Я приведу ее, послушную, как привязанную корову. И ты возьмешь нас, нас всех, матерь темнота. Посадишь рядом с собой, у ног темного князя, сына Исмаэла и Ахатты…

На темной стене засветилось бледное пятно, очерченное резкими ломаными границами трещины. Чутко ловя женский голос, бледный свет разгорался и вдруг тускнел. А после снова становился ярче. И когда стал выпуклым, рыхлыми клубами входя в темноту пещеры, Тека, выглядывая из-за шторы, увидела на фоне арки женский силуэт. Черный, с гордо поднятой головой и откинутыми плечами. Рука вытянулась в повелительном жесте.

– За мной, низкая. Неси мальчишек. А ты, сто раз обманутый мной, грязный бродяга, которого я заставляла делать нужное мне – бери моего сына. И помни до смерти о милости, что я оказываю тебе.

Силуэт ступил в бледную глубину, исчезая.

Тека, вздыхая и бормоча плохие слова, вскинула на бок Бычонка, приняла на локоть спящего Торзу. И глядя, как Абит поднимает с покрывала сонного Мелика, не удержалась и сказала язвительно:

– Видал, какая цыца? А я ее – высокая сестра, высокая. Тьфу.

Негодующе переступая ногами, затопала следом за Ахаттой, храбро ныряя в густой туман.

Большой зал, полный сияния, казалось, летел сам по себе в черной пустоте, которая виделась внутреннему взору. Там, за каменными толстыми стенами, за скальными громадами, казалось, нет моря и нет степи, не пролегают дороги, протоптанные копытами и повозками, одно лишь черное пустое ничто и через него, вольно крутясь, летит сгусток запечатанного в темноте света. Плененный, охваченный каменными границами.

Абит шел тропой, через плечо Теки смотрел на узкую спину своей жены, что шла уверенно, не глядя по сторонам, только рукой проводила по темным листьям, касалась пальцами белых цветов и те высыпали наземь легкие облачка пыльцы. Черные волосы, сбившись, клубами и длинными прядями закрывали прямые плечи, падая ниже пояса на тонкое полотно светлой рубашки с вышитым подолом. Птицы, мелькая мимо, замедляли полет, проводя по волосам кончиками острых крыльев. Неслись дальше, медленно мечась – упадая вниз и взмывая под высокий купол. Толстые пчелы садились на плечи, отдохнув, низко жужжали, отправляясь за своим вечным взятком.

Мужчине вдруг показалось, она вырастает, с каждым шагом становясь выше, и он поднимал голову, чтоб не упустить из виду гордо посаженной головы. И, коротко вздыхая, удобнее прижимал Мелика, который бил его в бок твердыми пятками, с интересом глядя по сторонам. Вот мальчик засмеялся, тыча рукой в пролетающую бабочку. И Ахатта вздрогнула, замедлила шаги. Но не повернулась, и снова пошла по тропе, уверенно выбирая правильные развилки.

Тека оглядывалась, хмурясь, – певец закрывал от нее покинутую пещеру, куда вдруг да вернется Кос. Но семенила дальше, подхватывая сползающего по боку бычонка. Наконец, спустила его с руки и подтолкнула. Мальчик послушно затопал кривыми ножками, очень похожий на мать – такой же приземистый и крепкий, с большой головой.

Сладкий запах сейчас был еле заметным, чуть трогал ноздри и першил в горле, но не кружил голову, затемняя сознание. И, Абит внимательно огляделся, вспоминая, как очнулся тут впервые, – не поднимались над валунами хитрые извитые дымки, ищущие людского сознания.

Вперед ширился, разрастаясь, световой столб, падающий из отверстия в потолке. Как говорила тогда Тека? На макушке горы еле видна трещина и ногу туда не просунешь, а вниз падает море света. Будто открыто окно в другой мир.

Стена с трещиноватой аркой уже скрылась за темными купами листьев, как вдруг оттуда послышались крики. Тека остановилась, дернув за руку Бычонка. Проламываясь через кусты, обежала Абита и, подпрыгивая, пыталась разглядеть, что происходит там, откуда они шли.

– Лю… люба моя! Тека!

– Кос!

Таща Бычонка, она пихнула Абиту Торзу и помчалась обратно, скрываясь в клубах пыльцы с потревоженных цветов. Певец затоптался, не зная – следовать ли за Ахаттой или вернуться. А та уходила, не поворачиваясь, узкая, облитая дымным светом. Ясно видимая на фоне переливающегося сияния.

Абит выругался и, повернувшись, побежал обратно, за Текой, легко неся мальчишек. Мелик смеялся, толкая его, как коня. Торза глазел по сторонам светло-карими, как у матери глазами.

На поляне перед стеной, качнулся, когда Тека налетела на него, рыдая и колотя кулачками в живот.

– Иди! Иди отсюда! Дитев уноси, дурень!

– Что?

Не обращая внимания на удары, поднимал на руках детей, через плечо Теки глядя на сидящего у стены Коса. Тот криво улыбался, держась за разбитый локоть. Поднял лицо, пытаясь сказать что-то, успокоить жену. Но та налетела на него, яростно пиная в бок кожаным сапожком. И заплакала, мешая слова.

– Ты! Тоже! Куда теперь-от? Дети ведь.

– Тека… да помолчи.

– Уйди! Да куда ж ты. Я ж без тебя…

Она села с размаху, раздувая широкую юбку и заревела басом. Бычонок, пятясь от матери, заревел тоже. Тека тут же вскочила и, блестя мокрыми щеками, прижала мальчика к юбке. Оглянулась снова на Абита.

– Кос говорит. Вараки. Эх, сбил ты мужиков, неум.

– Тьма их, – подал голос Кос и оглянулся на туман, клубящийся в арке, – носятся, прыгают. С дюжину покусали.

– Дюжину! – Тека прижала руку к щеке, – да это же теперь еще сколько?

Кос пожал плечами. Сплюнул на траву и поморщился, трогая опухшую щеку.

– Плохо там. Тойры перепились, разнесли кладовые, вроде и рады все, а кой-кто уже дерется и против Нартуза злое говорит. Тот, конечно, молодец, но что делать сейчас и не знает.

– Пещеру-то закрыл, умник? Когда сюда вбег?

Кос пожал плечами. Сказал, колеблясь:

– Ну, ковер закинул на вход. Дверь хлопнул.

– Хлопнул он! А отдушины проверил?

Тека плясала на месте от нетерпения и злости, подымала над головой кулаки.

– Не. Да что меня тиранишь, а? Ты б сама увидела, там чего сейчас.

Абит взял женщину за плечо.

– Матерь Тека, что делают с ними? С вараками? Как убить?

– Да не убьешь их! Если только мысли плохие гнать. Ну, ямищу надо зарыть скорее, с мутами. Тогда эти нажрутся, а дальше плодиться не смогут. А пока яма, да пока тойры дерутся… горе. Ой.

– Ты возьми, – он подал ей Торзу, и женщина, замолчав, обхватила мальчика поперек живота.

– Выйду сейчас, пещеру закрою, как смогу. А этот вход, он сам закрывается. Видишь?

Клубы светлого дыма, сгущаясь в середине арки, по краям темнели, сводя ближе каменные закраины. Абит повернулся, разыскивая глазами далекую Ахатту. Но не увидел. И улыбнувшись Косу, полез в каменную дыру, обдирая штаны и рукава старой рубашки, что отдала ему женка покойного Харуты. В черном отверстии через несколько мгновений засветил тусклый огонек. И еле слышные шаги сказали – уходит.

Тека выдохнула, снова прижала к себе мальчика, который проснулся и сердито кричал, вырываясь.

– Чего сидишь? Бери, давай парней. Пойдем за сестрой. Неум пещеру закроет, сюда вараки не пролезут. А жрецы, ну…

– Ты, Тека, иди.

Кос встал и быстро протиснулся в совсем узкую дыру. Пыхтя, просунул обратно лохматую голову.

– Иди. Я тойр, к мужикам пойду. Этот, он же ходов переходов не знает, как я. Женщин надо вывести. Наружу. Вараки туда не пойдут…

Голова исчезла. Тека замерла, потрясенно глядя, как лениво смыкаются дымные клубы, твердея каменными кромками.

– Кос… люб мой. Да что ж.

Плача, трогала рукой равнодушную каменную стену. Дергала себя за распустившиеся косы. И когда Мелик, топчась рядом, звонко заревел, вторя Бычонку, всхлипнула последний раз и улыбнулась мальчикам, еле видя их через бегущие слезы.

– Вы мои ц-цари, малые мои. Ну-ка, подите ко мне.

– Ма, – сказал басом Бычонок, тыкаясь лицом в юбку на боку.

– Бери, бери брата за ручку. Пойдем. Тута цветы, видишь? Пойдем, там высокая сестра, мамка Ахатта. Надо за ней.

Горбя плечи, медленно пошла снова вперед, не оглядываясь на стену, за которой бешеные мелкие твари, визжа и скрипя, носились по переходам и лабиринтам, ища кого укусить. Маленький князь ехал, прижатый к большой груди, лепетал свое, довольно разглядывая птиц, а двое мальчиков, держась за руки, послушно топали впереди, изредка оглядываясь на матерь Теку, и успокоенные ее улыбкой, снова смотрели вперед, смеясь мокрыми щеками.

Глава 56

Шаман Эргос стоял в пустоте, держа за повод двух коней. Сизый, будто присыпанный серебряной пылью Полынчик поднимал морду, волнуясь, фыркал, и повод натягивался, давя на ладонь. А большой черный конь стоял смирно, будто и нет его. И Эргос дважды оглянулся, чтоб увидеть большой силуэт на сильных красивых ногах.

Рядом, за тонким, невнятно поющим полотном, в ярком свете степного дня цикады тянули бесконечную режущую песню. И прорывался через нее глухой топот дальних всадников. А с другой стороны сидел Патахха, наклонив старую голову, что-то делал на коленях. Эргос присмотрелся, щуря узкие глаза. Сверкнули золотистые и белые прутья. Старик плетет свои корзины. И ничего не спросить у него теперь. Он, конечно, ответит, и даже не взглянет с укором, но пора дать ему отдых. Жизнь все время тащит события, как река по весне волочет в мутных водах то перевернутую лодку, то вырванное с корнем дерево, а то и утопленника с белым лицом. И негоже шаману племени всяк раз бежать за советом к старому. Будто это последний подарок реки жизни. Эргос знает – теперь ему их встречать, думать, что делать, и провожать дальше. Или вытаскивать на берег.

Большой мир подступал совсем близко, закутывая его в покрывала событий, что происходили в разных местах, далеко от него и друг от друга. И ему нужно мысленно отделить слои, не порвав и не перепутав, прочитать каждый и что-то сделать. Или понять, что делать не надо, пусть вершится, идет само.

Он снова отвернулся от Патаххи.

Перед глазами в расщелине сидел Казым, прислушивался к близкому уже топоту и морщил лоб, раздумывая, что делать дальше.

Пусть думает. Эргос взял его коней. А дальше тот все сделает сам.

Наплыла на серые скалы, утыканные зелеными кустами и кривыми деревьями другая картинка. Маленькая комната с белеными стенами, узкая постель, застланная грубым полосатым покрывалом. И, прислонясь к стене, стоит хозяин харчевни, толстяк, заросший черным волосом, как жирный ленивый медведь. Крутит в руках связку ключей, усмехаясь.

Это – было, понял Эргос, и задержал понимание, чтоб не улетело, бережно ощупал его мысленными пальцами. Недавно было, несколько дней тому…

– Так говоришь, не знаешь, куда ушла?

Мелетиос подошел и сел на постель, поглаживая покрывало. На стене висели вещи, полупустая сумка, и небольшой лук, рядом горит с десятком стрел. Небольшой сундук в углу прятался под наспех брошенными платьями, простыми, полотняными, как у обычных горожанок Раффа.

– Откуда ж мне знать, высокий господин. Жила. Платила сначала справно. А утром я глядь, нету, и монет не оставила! Доверчивый я человек. Народу полно, разные все. Вот и такие бывают, как эта девка. Худая да злая, как смерть-чума. Зыркнет глазами…

– А кто приходил к ней?

– Никто не приходил, – Хетис набычился, сжимая в кулаке ключи, – чего меня пытаешь? Думаешь, если одет в тонкие виссоны, у тебя права есть пытать честного человека?

– Красивая женщина. Живет одна, неужто никто не оберегал ее?

Мелетиос говорил, будто не слыша выпадов собеседника, и тот, наливаясь яростью, рявкнул:

– Оглох, штоль? Никого не было! И лошадь не отдам, пойдет в уплату за жилье. Сейчас свистну рабов, жалуйся потом судье, а я и скажу, что ты меня, мирного человека, ограбить пришел.

На двери колыхнулась штора, света в комнатке стало меньше. Нуба встал над Хетисом черной горой, уставил на вспотевшее лицо единственный глаз и медленно улыбнулся, перекашивая покрытое шрамами лицо.

Хозяин икнул, закашлялся. Зазвенела связка ключей, ударяясь о каменный пол. Тонким голосом поспешно сказал, проглатывая слова:

– А в стойле, л-лошад-ка там, ты бери, ув… важаемый. Вещички вот…

Прислоняясь к стене, закрыл глаза, обильно потея.

– Кто приходил к ней? – глубокий голос Нубы прижимал мужчину к стене и тот вдавливался, зажмуриваясь.

– К-канарии госпожи слуга. Каждый день почти. Я не смотрел, я…

Хетис заплакал, кривя рот и дергаясь. Забормотал быстро, стараясь угодить, приседая, чтоб хоть так быть подальше от страшного лица.

– Приказчик ее. Денег нес, комнату чтоб. А то жила там, где бедняки, в конюшне. Лошадку берите, скучает по госпоже своей, не кушаит. И вещи вот.

– Зачем приходил?

– Дык… Любовь у них…

Хетис снизу глянул в мрачное черное лицо и отвернулся, испуганный тем, как сверкнул яростью глаз. В голове суматошно прыгали обрывки мыслей, и главная была – не то сказал, не то!

Но великан отошел, опустив голову. Мелетиос встал, поправляя богатый плащ.

– Как приятно поговорить с вежливым человеком. Собери вещи княгини, хозяин. А мы на конюшню.

Когда Нуба вывел белую Цаплю, что волнуясь, ржала и вздергивала давно нечесаный хвост, Мелетиос принял из рук Хетиса мешок с вещами Хаидэ и пошел со двора следом за Нубой.

– Княгиня? – ошеломленно бормотал Хетис вслед, – княгиня…

Белая тонкая лошадь бежала по волнам прозрачного полотна, поднимая и опуская точеные ноги с щетками светло-серой шерсти. И Эргос, проводив ее взглядом, еще раз повернулся, на этот раз к большому дому, крикливо украшенному яркими фресками и расписными статуями.

Там, в перистиле Мелетиос и Даориций, восседая на низких клине, вежливо общались с хмельным Периклом, а за кадкой, в которой кустился олеандр, усыпанный розовыми цветами, стояла Алкиноя, мрачно глядя на беседующих. Поодаль бегал Теопатр, волоча за собой игрушечную повозку. Подбежав к сестре, пнул ее в голень босой ногой и убежал, корча рожи. Шепча плохие слова, Алкиноя рванулась за братом, но раздумала и, повернув к задней двери дома, быстро пошла узким коридором к маленькой кладовке.

Эргос плыл следом, не делая шагов, и все так же держа в руке поводья порученных ему Казымом коней.

В тесной кладовке Алкиноя бросила на пол затрепанную куклу. Тихо ступая, подошла к деревянной крышке подпола, с усилием подняла за железное кольцо одну створку. Встала на каменную ступень, шепча охранные слова трясущимися губами.

Огибая девочку, Эргос вытянул невидимую руку. Коснулся круглой щеки, дунул на волосы и, усмехнувшись, ухнул совой в розовое ухо. Алкиноя споткнулась, выскочила наверх и заваливая люк, бросилась из кладовки, наступив на свою игрушку. Забежав в спальню, кинулась на постель, зарываясь с головой в цветные покрывала. И зажмурившись, стихла, не слыша ничего из-за бешеного стука сердца.

Внизу, куда она собиралась войти, в тайной пещере темных богов стоял Нуба, держа Канарию за круглое плечо железными пальцами. А та, цепляясь дрожащими руками за прутья, хрипло звала своего пленника.

– Техути… мой возлюбленный, это я, пришла к тебе. Дай посмотреть в твое сверкающее лицо!

Покраснела и дернулась, стараясь вырваться. Но спутник прижал ее к решетке, так что широкое лицо втиснулось меж двух прутьев.

– Теху, – тоненьким голоском испуганной девочки позвала она снова.

В пустоте каменной яйца что-то зашевелилось, загремела отброшенная миска, рассыпая остатки гнилой еды.

– Чего тебе? – брезгливо осведомился перхающий голос, – ты мешаешь мне творить бессметную поэму. Я пишу ее о величии царственного Теху, у ног которого лежат океаны и многие страны!

В сумраке, расчерченном красными полосами света и черными линиями теней, явился дрожащий сгусток, качнулся, становясь на бледные тонкие ножки. Зыбкая небольшая фигурка, облаченная в драпированный плащ, покачала размытой головой, на которой вдруг ярко высветился венок, сплетенный из золотых листьев. Подплывая к решетке, фигурка выпростала из-за спины руку, показывая Канарии свиток, белеющий пустотой.

– Все лягут к моим ногам, когда я закончу свой великий труд. А еще у меня есть лира! Лира! А ты – тупая корова.

Жестом фокусника вынул из-за спины зажатую в другой руке лиру и, бросив свиток на пол, провел ногтем по струнам. Закатил бледные глаза, слушая дребезжащий звук.

– О-о-о, как я велик! Особенно по утрам. И ночами я просыпаюсь, холодея от своего величия! Ты кормишь меня тухлятиной, ты, как тебя. Забыл. Левкида? Да, точно. Моя Персефона, ты муза! Но если ты снова принесешь мне эту дрянь, я накажу тебя! Как наказывал всех!

Канария всхлипнула басом.

– Он бы человеком? – пораженный Нуба ослабил хватку и женщина откачнулась от прутьев, вытирая ладонью слезы.

– Был! Был умен. И сладок. Прости, что я говорю тебе это, уважаемый гость. Отпусти меня, а? Перикл позовет, а я… Пожалей!

– Как ты жалела свою добычу, звериная душа. Когда бросила пленницу на смерть.

– Ты сам хотел убить ее! Нет-нет, это не так, отпусти же меня, ты велик и прекрасен. И добр…

– Кто тут? – призрачные пальцы обхватили прутья.

– А-а-а! Ты привела мне толпу, чтоб они все внимали и восхищались!

Пустые глаза бродили по искаженному лицу Нубы, но взгляд их был обращен внутрь себя. Пришепетывая и восторженно вскрикивая, что-то бормоча, пленник настроил лиру и, прижимая к груди, затенькал струнами, время от времени произнося величавые слова и замирая от их величия.

– Я! Я божественный герой! Я велик и огро-омен! Весь мир вертится так, что мне было хорошо. Прекрасно. Велико-леп-но! Леп-но! Велико!

– Куда она уехала, нечисть? – Нуба взялся за прутья.

– Леп-но! – выкрикнул пленник, размахивая прозрачной рукой и отбрасывая лиру, забормотал, приседая и шаря руками по плитам, – тут, где-то свиток, надо записать. Да. Леп-но! Никто так еще…

Несколько мгновений двое ждали, а бледная фигурка, ползая по полу, подхватывала свиток, скребла ногтями и, не дожидаясь, когда развернется, снова тащила к себе лиру. Наконец, обозленная Канария, утопая в горячем стыду за своего возлюбленного, рявкнула:

– Если не ответишь, я не дам тебе еды! Никогда!

Призрак выпрямился, оставив на полу свиток и лиру. Задирая лицо, смерил гостей презрительным взглядом. И скрестив руки на впалой груди, велел:

– Говорите. Что там у вас.

– Ты говорил с Хаидэ. Куда отправилась она из полиса? К своим воинам?

– Хаидэ? – голос пленника стал похож на человеческий. Краски возвращались на лицо, делая его почти настоящим.

– Хаидэ… Она бросила меня. Меня! Но я не сержусь. Я простил ее.

– Да говори же! – голос Канарии запрыгал под сводами.

– Уехала в племя, к себе. Я лицезрел всадников, перед тем как уединиться тут в размышлениях о вечном. Их были тысячи. Тьмы! Знаешь, черный, она звала меня с собой. Плакала и просила. Но я отказался. Я…

– Где был ты с ней, в последний раз? Где вы расстались?

– Полдня пути от Паучьих гор. Там она пыталась пройти стены, чтоб найти своего мертвого сына. А я не люблю мертвых. Пусть они там, далеко. Это на север от полиса. Если менять лошадей, можно доскакать за полный день и полную ночь. Но она уехала. Сюда. Она искала меня! Меня!

Бледный кулак ударил в грудь. На лице бежали, сменяясь, волны теней, оно становилось живым и красивым, а после вдруг бледнело, падая в пустоту.

– Но я избрал другую. И теперь правлю миром. Миром! Я! Все лягут у моих ног!

Он замолчал. Поднимая темные глаза к суровому лицу Нубы, спросил шепотом:

– Лягут?

Замотал головой и закрыл ладонями уши, повторяя:

– Лягут, конечно лягут. Потому что я!..

Нуба отпустил потную руку Канарии, та рванулась к выходу, путаясь в подоле.

В каменной выемке, захламленной огрызками и костями, раскачивался, шепча себе утешения, стройный мужчина в белом хитоне, туго схваченном широким поясом. Черные волосы, прижатые нелепым венком, прикрывали уши.

Нуба, склоняясь к прутьям, спросил:

– Зачем ты здесь? Ведь можешь уйти, в любое мгновение. Прямо через решетки.

Техути опустил руки. На глазах великана его лицо теряло цвет, размывалось, а стройная фигура уменьшалась в размерах, становясь похожей на рисунок, украшающий пузатый бок грубой вазы.

– Чудесная Левкида дает мне поесть. То есть, Персефона, нет, Алтея… Я всегда сыт.

Нуба отпустил прут и отвернулся. Канария, с мольбой глядя на него, светила факелом на каменные ступени, ведущие в коридор подземелья.

Когда за спиной Нубы загремел засов, он пропустил женщину вперед и пошел за ней, поводя плечами, будто снимая с них липкую паутину. В кладовке деревянные створки плотно легли на пол, подняв облачка пыли, и Канария хмуро сказала:

– Он не был таким, правда. Любая захотела бы его и смогла отобрать.

– С тобой он всегда будет таким, – тяжело ответил Нуба. И пошел прочь, мерно шагая через дом, в перистиль, мимо удивленного Перикла, косящего ему вслед мутными глазами. Мелетиос и Даориций поспешно встали, прощаясь с радушным хозяином.

На улице Нуба, сощурившись, глянул на солнце. Вытер слезу, выбитую радостным ярким светом.

– Я поеду к Паучьим горам. Надо быстро, очень быстро.

– Возьмешь еще коня? – Даориций широко шагал рядом, развевались узорные полы халата.

Мелетиос поднял руку, призывая услышать его:

– У меня есть. Возьмешь, уважаемый.

Нуба вгляделся в горячее марево, что поднималось от мощеной квадратными плитами мостовой. И что-то увидев в нем, отрицательно качнул большой бритой головой.

– Нет. Поскачу на ее Цапле. Один.

Эргос, отделенный от сонной улицы степными пространствами и днем, что тут пылал в полную силу, а там еще не начинался, кивнул. Потянул кожаный повод и, похлопав по шее черного Брата, шепнул ему в ухо несколько слов. Убрал поводья, чтоб конь не спутал себе ноги, скача через степь. И, хлопнув по крупу, вслушался в мерное топотание, уносящее Брата за тонкие полупрозрачные пелены времени и дорог.

Как в недавнем сне, Нуба летел через степь, оставив позади белые дома под красными черепичными крышами, городскую стену, увенчанную каменными башенками, сады, полные зреющих плодов. Цапля плыла под большим телом, радуясь вольному бегу, но Нуба, жалея лошадь, не понукал и не пускал ее вскачь – ехать еще долго. Может, надо было взять коня у Мелетиоса, но раз сказал «нет», повинуясь неясному порыву, то и ладно. Раньше он был сновидцем, и знает – нужно слушать то, что происходит внутри, даже если оно не несет в себе объяснений.