Текст книги "Хаидэ (СИ)"

Автор книги: Елена Блонди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 54 страниц)

Глава 15

– Думаешь, днем спит зачем? – шепот доносился из-за дощатой перегородки, и Нуба, открыв глаза, снова закрыл их, стараясь не слушать.

– Колдун он. А ночью колдунам самое время… – маленький, вечно хмурый Алтансы старался говорить как можно тише, но зычный, закаленный ветрами и ревом штормов голос сипел, хрипел и шепот выходил таким, что казалось, перегородка дрогнет и развалится. Алтансы веселел и оживлялся, только рассказывая страшные небылицы, и знал их великое множество. Нуба полагал, большую часть хмурый матрос придумывает сам, от того и загораются небольшие глазки, окруженные резкими морщинами.

– Ну тебя, – отозвался Суфа и замолчал выжидательно.

– Клянусь морскими богами! Вчера я поднялся отлить и вышел на палубу, а луна светила и звезды тож, ни облачка. А этот стоит, задрал морду к небу и кивает кивает, как конь, руками машет. И одна нога у него – танцует! Одна, значит, быстро, мелко так, а другая ме-е-едленно, и ползет, будто черная змея.

– Куда ползет-то?

– А до кур. Прямо к последней клетке, где самая жирная пеструха. Помяни мое слово, как кончатся у нас куры, так он доползет до нас. И придушит!

– Тьфу! – Суфа в сердцах загремел казанком, и звон мгновенно стих, видно пришлепнул ладонью, – чтоб морские собаки откусили твой поганый язык, Алта. Была б у тебя такая рваная рожа, ты б тоже хоронился от хороших людей, чего зря пугать. Пошли наверх, надо сварить похлебку да к парусу.

Нуба повернулся на спину и закинув руки за голову, стал смотреть на солнечные спицы в щелях палубы. Оба были неправы. Он не ворожил, хотя умения, полученные в деревне маримму, потихоньку возвращались, успокоенные мирным долгим плаванием в пустынных и пока что тихих водах. И «рваную рожу» не прятал от привычных ко всему моряков, каждый из которых тоже был изрядно потрепан жизнью. У Суфы через лоб шел извилистый тонкий шрам, а на левой руке не хватало пальца. И у выдумщика Алты от одного уха торчал лишь пенек без мочки, потерянной в кабаке вместе с вырванной золотой серьгой. Да и спал Нуба не всегда днем, хотя и попросил Даориция оставлять ему ночные вахты почаще. Но по ночам во снах уже несколько раз приходила к нему Онторо, изгибая тонкое тело, ласкала себя черными пальцами, разрисованными кружевом хны, смеялась, оскаливая зубы, покрытые сверкающими узорами из крошечных драгоценных каменьев. Манила к себе, а когда отворачивался, не просыпаясь, и, весь в поту, бормотал отказные слова, женщина прижималась к спине, наговаривая мстительным шепотом вести о княжне.

– Знаешь ли ты, как любит княгиня юного князя, что родился из семени ее сановного мужа? Если посадить орущего младенца на одну чашу весов, а на другую – всех обнаженных в томлении мужчин, которых принимало ее безотказное тело, угадай, какая чаша опустится? Всех вас она, не задумываясь, отдаст за волосок на его бессмысленной голове.

Нуба знал, так есть, и это правильно. Она теперь мать. Но знал и то, что негоже вступать в спор с тенью, затемняющей сны. Она ждет разговора. И если он станет возражать, она войдет в его голову, вцепится в мозг. И останется.

Потому он молчал, сжимая челюсти, отгонял от себя ее шепот.

– А хочешь узнать, на кого глядит твоя милая, отдав долг клятвы своему мужу? Думаешь, вспоминает тебя, жеребец? Тот, что рядом, он ей милее и слаще. Он горячит ее кровь и заставляет покрываться потом ее груди. При одном только взгляде. Хочешь увидеть его? Скажи да, и я покажу тебе, каков он, как стройна его спина и широки плечи, как туго захлестнут на талии кожаный пояс. Скажи мне да…

Как же хотелось ему увидеть соперника! Чтоб с первого взгляда узнать, когда «Ноуша» пересечет два моря и окажется в знакомом небольшом порту. И может быть, сразу – убить.

Но он молчал. И Онторо, пылая прижатым к его спине животом, продолжала мучительное перечисление:

– Покажу тебе его смуглое, такое чистое лицо, с красивым носом и губами для поцелуев. С высокими скулами, покрытыми гладкой кожей, ни разу не тронутой ни мечом, ни ножом, ни когтем. Такой красавец достоин любви высокой княгини. Он, а не бывший ее раб, здоровенный, как гора, с лицом, превращенным в звериную морду! Да, когда ты лежал, слабый и без памяти, я входила в твой ум, Нуба, забирала твою память и видела, как ты бился. Видела твою боль и знаю твое новое лицо. Кому ты нужен? Только мне. Я знаю, какой ты настоящий и я уже люблю твои шрамы, они делают тебя похожим на мужа темной Кварати, что выходит на черный песок безлунными ночами. То, что пугает другую, мне – наслаждение. Хочешь быть моим наслаждением, черный могучий зверь?

Тогда Нуба просыпался и медленно, все еще с болью, что дергала порванное бедро, грудь и шрам на скуле, вставал и выбирался наружу, где на корме стоял рулевой, а под парусом коротал время бессонницы Даориций.

А если спать днем, под крики матросов и солнечный свет, протыкающий доски, – Онторо не приходила. Пока не приходила.

Потому Нуба стоял ночные вахты, переминаясь с ноги на ногу, ворочал тяжелое весло на корме. Или нагибаясь над доской, еле освещенной крошечным огоньком масляного светильника, бросал зары небесных судеб, раз за разом проигрывая довольному Даорицию, а потом укладывался рядом на жесткой палубе, смотря на звезды и слушая рассказы купца о морях и побережьях.

Он чувствовал, по змеиной радости в шепоте черной колдуньи, что та не лжет о любви княгини, нет нужды лгать. И принимал свершившееся. Ведь он ушел давно, а женское время так быстротечно. Если бы не свирепое повеление мем-сах Каасы, не решился бы пуститься в путь – зачем беспокоить Хаидэ памятью о прошлом, которое, оказывается, было наполнено счастьем. Но мем-сах права, ей могла понадобиться помощь и защита. Этот холеный красавчик, которого с таким удовольствием расписывала Онторо, сумеет ли он защитить княгиню, если случится что-то очень плохое? А сердце, поднывая и иногда стукая невпопад, подсказывало – грядут страшные события.

Отстояв ночную вахту, он поел, черпая вареные бобы пальцами из деревянной миски, запил кислым вином, разведенным водой и снова спустился в трюм, в свою нору, заваленную остро пахнущими сухой травой мешками. С палубы доносился крик петуха и кудахтание пестрой курицы – с тех пор, как Нуба взял ее толстое тельце в ладони и, покачав, ошептал, вздувая перо, курица стала без перерыва нестись, к радости и удивлению матросов.

Поворочавшись, устроил удобнее раненую ногу и, смежив глаз, стал смотреть на радужные лучики, севшие на ресницы. Ему нравилось, засыпая, вспоминать мелкие лагуны морской реки, где когда-то он вышел из тростника и встал рядом с загорелой голоногой девочкой, которая внимательно разглядывала свое отражение. А потом увидела рядом – его. И после, спасая от стрел и мечей, кинулась через убитых, крича, что он – ее Нуба, только ее…

Перебирая прошлое, он не боялся, что потревожит нынешнюю Хаидэ, и почему-то сейчас, на третьем десятке морских дней и ночей, именно жизнь на Морской реке вспоминалась ему.

И будто в его воспоминаниях, пока маленький пузатый кораблик быстро бежал, шлепая носом о встречные волны, через яркую синеву дневного моря, в это же самое время по мелким лагунам морской реки бродила молодая женщина, одна, в легкой тунике, с краем, подоткнутым под витой кожаный поясок.

Летний лагерь княгини расположился в просторной плоской низине, окруженной невысокими холмами. Два десятка палаток, повозки рядом с каждой, большое кострище в центре утоптанного круга. Дальше в верховьях Морской реки встали два рыбачьих лагеря, там трудились, перегораживая ленивое течение, наемные рыбаки-скифы, их женщины, споро разделывая рыбу, цепляли на вешала сотни серебристых тушек, натертых солью. А по всей степи, по эту сторону Морской реки, раскиданы были семейные стойбища, и дальше – военные лагеря для взрослых воинов и для мальчиков – отдельно старших, юношей и отдельно для малышей, что первое лето проводили не в семейном стойбище, а по-мужски.

Так было и раньше, думала Хаидэ, бродя по колено в теплой прозрачной воде, шевеля босой ногой купы мягких трав над круглыми камнями. Но раньше, в тот год, когда она встретила Нубу, ей – девочке были нужны и понятны немногие вещи. Вот она, вот ее учитель и стража, что торчит за каждым пригорком. А в стойбище палатки ее отца и советников, их жен и рабынь. Она могла проводить на лагунах почти все свое время, даже уроки они с Флавием повторяли тут, на песке. И после, когда явился Нуба и стал ее черным, время текло безмятежно и жарко, переливалось прозрачными мелкими волнам, трогало кожу ветерком, шепталось высокими тростниками.

Сейчас ей нужно было решить, где встанут лагеря, сколько воинов уйдет, а сколько останется, кого отправить гонцами в ближайшие селения для торговли, а кого послать в детские лагеря учителями…

Но все же время от времени она брала семерку воинов, приказывая им не попадаться на глаза и быть на расстоянии крика, не ближе. Уходила сюда, к цепочке мелких лагун, что, казалось, были созданы богами из одного куска счастья. Ожерелье живых драгоценных озер на шее древней и молодой степи.

Она повыше подобрала светлый подол и посмотрела на тростниковую рощицу, выбежавшую на песок почти к самой воде. Подумала, вдруг там – Нуба. И усмехнулась детским мыслям. Десять лет. Целая жизнь. Если уйдя, он встретил женщину, пусть даже не сразу, но все равно, она могла родить ему не одного ребенка, а уже пятерых сыновей. Все осталось в прошлом. И смотрит оттуда, как из глубины вод.

Ветер, упав на живые метелки, закачал их, перебирая нежную бахрому. Цвикнула птица и за спиной тревожно закрякала утка, захлопала крыльями, взлетая.

Хаидэ выпрямилась, цепко оглядывая шелестящие заросли. Сердце сорвалось, застучало быстро и глухо, больно ударяя в ребра. Низкие макушки холмов были пусты, воины, что расположились за ними, не насторожились. А в тростниках мелькнуло светлое пятно. Верхушки качались, раздавая в стороны длинные зеленые стебли. И все ближе пятно человеческой фигуры, зачеркнутое прямо и наискось.

– Княгиня…

Не зная, чего больше в сердце – радости или грустного разочарования, она смотрела на Техути, что склонил голову, прижимая руку к груди. И край ее туники, упавший в воду, медленно намокал, темнея. Вздохнув, Хаидэ пошла из воды ему навстречу.

– Что там стража?

– Они знают, что я пришел, и будут охранять тебя по-прежнему. Но они не будут смотреть сюда и показываться из-за холмов.

– Ты так уверен? Ты что, приказал воинам? – она хотела усмехнуться, но побоялась, что улыбка выйдет ненастоящей.

– Я попросил и принес подарки, – просто ответил Техути, – я ведь не враг, я твой советник.

Она отвернулась, глядя вдоль пляжика и кусая губу. Над макушкой холма показалась голова в походной шапке. Десятник Казым искал ее взгляд и, поймав, быстрыми жестами левой руки на фоне неба пересказал – он пришел, одарил, мы пропустили, приказывай, княгиня!

– О! – удивленно сказала Хаидэ, указывая египтянину на воду в противоположном направлении.

– Что там? – Техути вытянул шею, всматриваясь, и, на всякий случай, заступая княгиню.

– Змея! Удрала… – рукой она быстро показала Казыму «все хорошо, оставайтесь на месте».

Рассмеялась, когда Техути снова повернулся к ней, не заметив безмолвного диалога.

– Тебе не стоит так долго ходить по воде! – помедлив, он взял ее руку, увлекая от кромки легкой пены к зарослям тростника, что бросали на песок решетчатые тени, – и змеи…

Рука была легкой, держала пальцы так, будто при малейшем ее движении он готов был отпустить и отвернуться, делая вид, что просто идут рядом. Горячий песок подавался под босыми ногами, еле слышно поскрипывая. Три шага в легкую тень, под высокие стебли, закрывающие их от глаз стражников. Пять шагов…

Кровь застучав, потекла вверх, как вода в приливе, достигла горла и кинулась в голову Хаидэ.

Не отпуская ее пальцев, он кинул на песок куртку и сел, легонько тяня ее за собой. Глядя на сверкающую воду, женщина села рядом. Сидели, ладонь в ладони, смотря, как крошечные волны поднимают гладкие загривки, круглят их, рассматривая собственные прозрачные животики, и завернувшись, спотыкаются, выплескивая себя на мокрый песок, чтоб тут же забрать воду обратно, оставляя на блестящем белое кружево пенок.

– И ты еще не совсем здорова… – мужской голос слегка охрип и княгиня перевела дыхание. Может быть, не только у нее плывут перед глазами круги?

– Я… со мной все хорошо. Уже хорошо.

– Это хорошо. Я рад.

Он еще не знает, поняла она. Он не знает, что сейчас будет и думает, что впереди маленькая неизвестность. Вдруг потянется к ней, а она вскочит, закричит. Уйдет, отвернувшись. Но ничего уже не изменить. И она это знает. Пока вместе только их руки и плечи еле касаются друг друга, но она уже лежит под ним. Все уже происходит. Потому и сидит она неподвижно, застыв и глядя на воду и выпрыгивающих из синего блеска мальков. И если он будет медлить, она сама повернется и ляжет, путая волосы с торчащими из песка корнями травы.

– Я… – он не стал медлить, поворачивая ее к себе за плечо и мягко, но крепко обняв, прервал свои слова, целуя ее раскрытые губы.

Мир притих и раздался, отходя в стороны, чтобы, глядя на двоих, не помешать. Плавно отлетело вверх небо, разбрелись высокие стебли уползая от глаз, продлился в стороны песок. А в ногах, уже не видная ей – лежащей, шептала морская вода. О том, что все наконец, правильно. Все, как надо, вот женщина, а над ней – мужчина. Вот его губы и ей виден краешек уха, просвеченный солнцем. И, пока глаза смотрят на блик, очертивший ушную раковину, там внизу, происходит главное, невидимое, но заполняющее ее целиком.

Глаза Техути, меняя форму, из-за того что были совсем близко, стали вытянутыми, внимательными, и она не закрывала глаз, чтоб не пропустить ничего. Слушала свои губы, слушала свой живот, не отпуская взглядом его глаза. И когда, выгнувшись навстречу, замерла, оторвалась от его губ, сказала коротко:

– А! – то глаза все так же смотрели в его, видя, как со дна зрачков поднимается пелена.

Отодвигаясь, отрывая свои губы, он ощерился, силясь сдержаться. Но следя за ним, одновременно находясь в беспрерывном змеином движении, женщина кивнула коротко, позволяя. Он принял кивок, кивнув в ответ, запрокинул над ней лицо, расчерченное угловатыми тенями. Жестко биясь в ее разъятые ноги, схватил за щиколотки, отпуская себя целиком, полностью, смялся лицом, выкатывая глаза и разевая рот, простонал коротко и, крикнув, продолжил, уже смеясь. Так же, как смеялась под ним княгиня. Водя глазами по сторонам, ерзая спиной по задранному подолу туники и смятой куртке, ловила взглядом куски мира, мелькавшие обок и сверху: синеву, желтое, угловатую зелень, птичье крыло, мягкость метелок, острия солнечных бликов…

… Летела на маленькой колеснице, держа кожаные поводья, соединяясь через них с мощью бегущих коней. Упиралась ступнями в дрожащее дерево, соединяясь через него с быстротой мчащейся назад травы. Раскрывала рот, ловя ветер, вгрызаясь в его тугое тело. Соединяясь с небом, кинутым поверх древней степи. И поднимала лицо к солнцу, что одно держалось над ней, не исчезая за спиной стремительного бега. Смотрело на женщину, что смотрела на него, а еще на краешек мужского уха, на свою выгнутую босую ступню под метелками высоких трав, на спутанные волосы и раскрытый рот.

– Так, – сказала вселенная, ставя новую точку.

И, вторя, двое вскрикнули одновременно, схлестывая тела, обрушиваясь на песок, будто они две огромных горы, веселых и тяжких.

«Донн-нн» проговорило женское тело, растекаясь, пластаясь под потяжелевшим мужским, истекающим быстрым, сразу высыхающим потом, «дон-н-н» – пело, а княгиня, слушая, прижимала мужчину к себе, крепко обхватив руками. Втискивала, будто в масло, теряя формы и очертания, забирая в мягкое, что кругом, везде, кроме рук, не желающих отпускать.

«Аххх-ха» говорило тело мужское, наваливаясь и обмякая, наползая на женщину, раскидывая поверх ноги и руки.

И все стихло. Только мерно шуршали метелки высокой травы, разглядывая лежащих, и что-то шепотом рассказывая о них друг другу.

Тишина тонко звенела, подталкивая бегущую кровь, гладила жилки ласковой лапкой, утишая биение, усмиряла удары сердец. И когда кровь, по-прежнему звеня, потекла ровно, успокаиваясь, Техути оторвал лицо от женской щеки и, жадно разглядывая короткий нос и капельки пота на верхней губе, прошептал:

– Ты… Хаи, ты…

– Да.

– Думаешь, они слышали нас?

– Они мои воины, Тех. Слышали, да.

Он зашевелился, бережно освобождая женщину из-под тяжелого тела, сполз и, вздохнув, повалился на спину, тут же нашарив и сжав ее руку.

– Как? Как ты делаешь это? Ты…

– Речи мужчины, – улыбнулась, прижимая босую ногу к его щиколотке.

– Не-е-ет, – он затряс головой, сморщился, досадуя на то, что и правда, говорит и скажет слова, которые говорил десятки раз до этого каждой женщине, что лежала под ним. А оказалось, они значат совсем другое. И не продолжая, признался:

– Не могу сказать. Ты поверь мне.

Слушая свое тело, которое все еще продолжало звучать, Хаидэ думала о том, что ведь она чувствует так. И было такое… Такое! Наверное, нет, – конечно, он почувствовал то же самое! Да.

– Да. Я верю. Потому что никто никогда – так.

Высоко через синеву летели лебеди, вытянув шеи и кликая при каждом взмахе крыльев. Какая тяжелая работа – лететь, подумала она, двигаясь вместе с ними и тоже взмахивая крыльями, с усилием, вырывавшем из глотки крик.

Садясь, опустила подол туники на бедра, разгладила влажную ткань. Глядя на лицо Техути, такое красивое, с легкой тенью, пересекавшей смуглую скулу, сказала:

– У меня было много мужчин. Ты знаешь. Ни один из них не заставлял мое тело петь. Лишь ты.

Он смотрел. Она трогала пальцем скулу, мочку уха, ямку на шее.

– Поверь и ты мне.

И добавила негромко:

– Любимый.

Глава 16

Память ее была похожа на солнечный камень, куски которого вырывались из сухой глины и сверкали углами, подставленными свету. Возьмешь его – тяжелый, с гладкими боками, подденешь слоистый краешек, и он отойдет тончайшей пластинкой – прозрачной, как воздух, но с радужными переливами на поверхности. Все случившееся никуда не уходило, покрывалось сверху еще одни тонким слоем, превращаясь из невесомых пластинок в тяжелый кусок с переливчатым блеском.

«Этот камень – моя жизнь» – княгиня, подержав в руке тяжелый обломок, положила его рядом с босой ногой и взяла другой, поменьше, с острыми гранями. Усмехнулась задумчиво, отколупывая тонкую пластинку. Поднесла к лицу и посмотрела, как кривится солнце, расползаясь по волнистой прозрачности.

«А этот – мужчины, что были во мне»…

Нуба, которого она заставила, в детской и злой самоуверенности только что созревшего тела. Будто для них обоих это были лишь тела, которым велено слиться. Для нее – да. А для него? Ей казалось тогда, если любит, то и должен обрадоваться подарку. Сейчас понимала – любовь хочет большего. Ей мало отданного по расчету тела.

Обидела. Заставила мучиться.

«Это если любил. Как женщину. Но мог ведь просто – как отданного под защиту ребенка. Девочку, что выросла на глазах».

Вторая пластинка отвалилась, будто сама и, треснув, рассыпалась в пальцах, пачкая их белой пыльцой.

«Теренций. Тогда, когда приехал и смотрел на меня холодными глазами из-под тяжелых век. Глупая девчонка, думала тогда – хочет обидеть. А это смотрело его равнодушие».

Равнодушие мужчины, оценивающего женские стати. А их у нее было поменьше, чем у рабынь, которых выбирал и покупал специально для любовных утех – своих и для гостей. Он поил ее любовными зельями, заставляя тело находиться в беспрерывном томлении, отбирающем силы и разум. И приводил ей любовников. Иногда мужчины сменялись так часто, что она не запоминала лиц. Да и не хотела помнить. Пока голод ее тела утоляли их тела.

Хаидэ положила обломок на колени и двумя руками разломила крошащийся камень. Отрывая, бросала на песок пластинки, давила их пяткой. Солнце суетилось, прыгало с одного осколка на другой и рассыпалось слюдяной крошкой.

И снова Нуба… Закутанный в старый плащ, серьезный, крадется к задней калитке, а она ступает позади, натыкаясь на его спину. И потом, пробежав ночными улочками, скользнув обок дощатых пристаней и, продравшись через черные заросли олив, они прыгают на песок маленького пляжика. Чтоб, сбросив одежды, сходу кинуться в теплую неподвижную воду.

Можно ли это считать частью ее мужского обломка? Ведь не было ничего, плавали, а потом она сидела у него на коленях, ничего не видя вокруг из-за широких плеч и большой головы, прижималась к груди, где мерно стукало сердце. И это было, будто она дома.

Княгиня положила тонкую гладкую пластину на согнутое колено, качнула пальцем, следя за светлыми бликами.

Жаль, вылазки становились все реже. И пришло время, когда ей стало невыносимо смотреть в глаза немому рабу, который не говорил, верно ли она читает в них – укоризну, презрение, жалость….

Время шло, ложась прозрачными слоями. Невесомыми. Тонкими.

«Вот Техути. Не этот. А тот, прежний, о котором знала лишь – кровь бьется в сердце от одного его взгляда».

Пластинка Нубы, качнувшись, упала с колена, покрытого красноватым свежим загаром.

Как удивительно узнавать человека! Нубу она знала еще до встречи. И когда увидела, то все сделала, как надо, потому что была уверена. Ведь он был ее Нубой. А с Техути совсем по-другому. Вот она видит его впервые – невысок, тонок, с чистым и ничем не примечательным лицом. Серые глаза, без глубины, и показалось ей, будто прослоены чем-то непонятным. Именно – непонятно, что там. И хорошо ли оно. Что-то… холодное…

Но вот заговорил, и все встало на места. Он стал собой. Далеким, еще незнакомым, но нити между ними уже связались и стали крепнуть день ото дня.

А пока это происходило, было и другое…

Она отломила сразу несколько пластинок, поцарапав край ладони.

«Вот новый Теренций».

Ее муж, ненавидимый ею, но именно он получил новую Хаидэ, тело которой проснулось. Верно, так правильно, ведь он – муж. Когда-то он принудил ее испытывать ненасытную жажду и, смеясь, каждую ночь давал утоление. И она отомстила. Заставила полюбить себя, полюбить свое новое тело, когда оно проснулось само, без всяких любовных зелий. Повелевала, упиваясь властью женского над мужским. И это хорошо получалось у той, что не любит сама.

А вот – и так хочется, чтоб это навсегда – ее Техути. Не такой, каким был вначале. Нет, она по-прежнему видит его глазами рассудка, он не стал небесным красавцем, но разве это главное в любви? Главное, что все нежно и дорого в нем. Упрямый взгляд и жесткие руки, лицо, в любви искаженное до полной и торжествующей некрасивости, темные волосы, спутанные на висках и шее. И разглядывая его, как летящая птица смотрит вниз, на холмы, равнины и перелески, прорезанные речушками, Хаидэ с замиранием сердца находила и принимала все новые и новые подробности, чтобы полюбить их. Форма губ, уголки глаз, морщинки на переносице, тонкий шрамик на подбородке, маленькие мочки ушей, родинка на шее, кривой ноготь на указательном пальце и редкая щетина на невыскобленном подбородке. Все, красивое и не очень – все важно и все для нее.

Она повертела в руках остатки обломка, разглядывая радужные переливы. Наверное, хорошо, что Нубы тут нет. Больше нет. Ведь невозможно любить Техути, когда рядом молчаливый преданный Нуба. Который любил ее.

Обхватывая колени, уткнула в них подбородок, сплела пальцы, выпачканные в блестящем порошке.

«Если ты любишь, почему имя раба, что остался далеко в прошлом, не идет у тебя из головы?»

Был бы он рядом, все имело бы объяснение…Они любились на песке, когда она приказала ему. Пусть это было давно, но ее тело не лохань, в которую можно налить воды горячей или прохладной, набросать лепестков или вымыть в нем грязную посуду. Ее тело принадлежит ее разуму, оно не существует отдельно. Именно потому все воспоминания с ней. Не растворяются, не исчезают. А наслаиваясь, создают нечто больше, чем веер тонких и хрупких пластин. Нечто, уже имеющее форму и тяжесть. Цвет и очертания. Ценность. Может быть когда-нибудь вместо неровного куска сверкания она станет камнем, что режет металлы. И в этом будет заслуга памяти, ничего не отпускающей в бездну. Даже если воспоминания горьки или стыдны.

Она беспокойно оглянулась, будто ожидая, что мир отзовется на ее мысли и кивнет, если они верны. Или покачает головой, если она ошибается.

«Значит, годы, что идут ко мне, проходят через меня и остаются позади, они не потеряны, как того страшатся женщины? Годы уносят свежесть лица и стройность тела. Но то, что дают взамен – оно неизмеримо ценнее, чем женская плата?»

– Мератос, – прошептала княгиня, глядя перед собой на золотые сетки воды.

Девочка, почти дочь по возрасту. Согласна ли Хаидэ отдать дары прожитых лет и стать ею? Или даже собой, той девочкой, что привела на песок верного Нубу, не собираясь отказываться от замужества в полисе.

Мир сузился, темнея, превратился в душное растрепанное гнездо, что стало вращаться вокруг ее головы, стягиваясь. Вдруг она – девочка-невеста, снова девочка, и снова все впереди, чтобы пережив – опять стать девчонкой, быть отброшенной в то же прошлое, в глупую самоуверенность, в неуют близкого будущего и неясные страхи…

Значит, нужно отбросить и это будущее, что стало для нее прошлым. Приблизить его к себе, чтоб ничего не становилось. Чтоб не кончался тот вечер, где на песке она и Нуба. Никогда.

Никогда?

Душная пакля легла вплотную к лицу, зажимая рот и нос. Нет мира, ничего нет, кроме песка, глаз Нубы и его большого тела. И горстки воспоминаний о том, что было до этого мига взросления.

– Нет! – она разогнула ноги, взрывая песок и мелкие прозрачные обломки босыми пятками. Вскочила, оглядываясь. И крикнула миру, упрямо сужая глаза и нахмурив брови:

– Нет. Никогда!

Она будет жить. Ту жизнь, какая дана ей. Будет идти вперед, ошибаясь, получая раны, залечивая их и вынося уроки. Чтоб идти дальше. Из женщины пришла пора становиться человеком. И если на этом пути ей суждено счастье, что ж, она не боится и примет его, зная, что за огромное счастье боги берут такую же плату.

Минуя рощицу тростника, махнула рукой, и на песок, топоча, выскочил Казым, подбежал, держа на мече руку.

– Передай Нару, сегодня я еду в лагерь мальчиков. Со мной Техути. А утром за нами пусть двинутся Ахатта с Убогом и Силин. С ними мы объедем семейные стойбища. Осам пора ставить собственные палатки.

– Да, Хаидэ, дочь Торзы непобедимого.

На невысоком пригорке Хаидэ села на Цаплю и двинулась вслед за скачущим Казымом к дымкам над кольцом холмов. Покачиваясь в седле, улыбалась, думая о ночи в степи.

Посреди ярких трав, там, где они отступали, давая место жестким проплешинам старых камней, что открывали солнцу белые, изъеденные ветром плоские спины, росли кусты ожины, ползли колючими плетями, сворачивая их в кольца и выхлестывая тонкие, нежные на концах побеги. Парни и девушки ждали. Когда зацветет ожина, раскрывая среди зубчатых листьев белые звездочки с запахом меда – это значит, земля ласкова к детям и можно не бояться подземных хворей. Уходить в степь, падать в траву и, любясь, засыпать, чтоб проснуться утром от росы, ложащейся на счастливые лица. Когда на переходе копыта коней звонко простукивают каменные прогалины, женщины в повозках ищут глазами клубки зубчатых листьев, и, найдя, вздыхают, вспоминая с улыбкой – вот так лежали мы с ним…

И, бережнее взяв ребенка, едут дальше, думая под скрип колес о том, что приготовить и как починить одежду.

Хаидэ скакала рядом с Техути и дважды отрицательно качала головой, смеясь, когда он пытался схватить ее руку, чтоб остановилась и спешилась. Она искала белые звонкие простыни камня, окруженные мохнатыми колючими плетями. И увидев, вскрикнула, показывая рукой.

Доскакав, спрыгнула с Цапли, пустила ту, закинув поводья на спину к седлу. И села, маня спутника, чей силуэт чернел на фоне заходящего солнца.

– Наконец-то! – он тоже спрыгнул, торопясь, шлепнул Крылатку по заду.

Уже лежа под его нетерпеливым телом, помогая мужским пальцам раздернуть шнуровку на своей рубашке, она сказала ему:

– Вся степь. Нам вся степь, любимый.

Счастливо рассмеялась, когда он замер, и кивнул ей, поняв.

Степь лежала вокруг, бесконечно, мягко поднимая края к вечернему небу, хранила два тела в сомкнутых ладонях трав, рассматривала огненным глазом солнца, смаргивая позолоченными ресницами тонких облаков. Поила их птичьими криками, пока шевелились, то быстро, то медленно, кормила запахом меда, текущим от белых цветков ожины, качала чуть слышным вечерним ветром.

И распахиваясь, чтобы так улететь, стать жаворонком и наполниться безмерным удивлением перед тем, что каждый раз с Техути она становится равной бескрайнему миру, Хаидэ снова спросила себя – а он, чувствует ли он – то же самое? С такой же силой? И не дожидаясь ответа, просто взяла его с собой, принимая так глубоко, будто не было ей краев и очертаний.

Потом лежали рядом, уставшие и счастливые, смотрели, как теплятся ранние звезды на мягкой размытой зелени неба. Разговаривали тихо. И счастья от разговоров прибавлялось, как было то со всеми или с многими до них, лежащих так же. Любились опять. В темнеющих сумерках жадно разглядывали еле видные тела, касались рук и плеч, трогали кожу. По очереди уходили в темноту, нащупывая босой ногой теплый камень. И Хаидэ снова смеялась от счастья, слушая, как Техути шепотом ругается, прыгая на одной ноге и распутывая с щиколотки колючие плети ожины.

– Тебе надо поспать, – сказал он, глядя на закрывающиеся глаза и легкие тени от бледного лунного света на ее скулах и шее, – засни, а то я снова начну побеждать тебя, и утром Цапля сбросит великую властительницу Хаидэ, зевающую во весь рот.

– Я не сплю, – заспорила она, и тут же зевнула, не договорив, – я не…

Отворачиваясь, вжалась в его живот спиной и ягодицами, притянула к себе его руку, обнимая ею себя. Пробормотала:

– Ты смотри, ты не… исчезни…

– Куда же я от тебя. Ты любовь. Ты мне жизнь.

Он шептал, еле касаясь губами прядей над теплым ухом. Ощущал ее всю – обнаженную, сильную и доверчиво мягкую, от маленьких ступней до тонкой, как у девочки, шеи. И любил, как никогда до этого, полный восхищения женщиной, только что отдававшейся ему с такой страстью и самозабвением. Будто вместо нее он овладел целым миром.

Услышав, как изменилось дыхание, осторожно высвободил затекшую руку и лег на спину, глядя на крупные ночные звезды. Как все огромно! Как восхитительно и прекрасно! Мог ли он ждать, что к ее красоте, быстрому уму, силе и той власти, с которой она справлялась стремительно и верно, потому что она дочь вождя и воительницы, она еще и страстная, умелая и беззаветная любовница! Это не просто везение. Это поистине счастье.