Текст книги "Неизвестное о Марине Цветаевой. Издание второе, исправленное"

Автор книги: Елена Айзенштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Психея. Романтика

– Марина! Спасибо за мир!

«Психея» была издана в Берлине издательством З. И. Гржебина в 1923 году. В нее включено 78 стихотворений, поэма «На красном коне» и 20 стихотворений дочери Али^[552]. «Психея» – единственная книга, которую Цветаева не считала этапной в своем творчестве, объясняя: «…Психея – единственная из моих книг – СБОРНИК, т. е. составлена мной по примете чистого и даже женского лиризма (романтизма) из разных времен и книг. Она – не этап, а итог» (VII, 394). Несмотря на такую авторскую оценку, мы включили в настоящую главу одно стихотворение «Психеи», по времени и тематически примыкающее ко вторым «Вёрстам», написанное в Страстной понедельник 1918 года, вошедшее в цикл «Стихи к дочери»:

– Марина! Спасибо за мир!

Дочернее странное слово.

И вот – расступился эфир

Над женщиной светлоголовой.

Но рот напряжен и суров.

Умру, – а восторга не выдам!

Так с неба Господь Саваоф

Внимал молодому Давиду.

(КС, с. 409)

Судя по первой строке, стихотворение возникло как отклик на реплику семилетней дочери Ариадны, по-взрослому мудро поблагодарившей мать, подарившую ей «мир», то есть Жизнь. Дочерняя благодарность порождает стихотворение, в котором Цветаева уподобила себя Господу Саваофу, а дочь Алю – молодому Давиду, царю Израиля и певцу псалмов. Поэтичный библейский образ пастуха, музыканта, царя, пророка и псалмопевца не раз в русской поэзии оказывался породителем и вдохновителем стихов: стихотворение «Давид» А. С. Грибоедова^[553], поэма «Давид» Кюхельбекера, эпиграмма «Певец Давид был ростом мал…» Пушкина, «Давид» А. С. Хомякова, «Арфа Давида» Н. И. Гнедича, аллюзиями на Давида насыщены стихи Ахматовой^[554], Мандельштама^[555] и Тарковского^[556], а также ряд стихотворений, от А. П. Сумарокова до Н. Клюева^[557], строится как переложение псалмов^[558]. Вероятно, первое обращение к образу Давида у Цветаевой – «Аймек-гуарузим – долина роз…» (18 сентября 1917), стихотворение о любви к еврейской девушке, где Давидов щит противопоставлен кресту и христианской вере, стилизованный отклик на прочитанное. Следующее, стихотворение «Марина! Спасибо за мир…» (1918), где с Давидом Цветаева соотносит свою талантливую, писавшую стихи дочь Алю: «Так с неба господь Саваоф / Внимал молодому Давиду» (I, 393). Для Али Марина и есть человек, открывающий ей весь мир, поэтому Цветаева и применяет библейское сравнение: Саваоф – одно из имен бога в иудаистической и христианской традиции, «владыка сил», под чьим управлением находятся солнце, луна и звезды; в имени Саваофа выражена идея единства всех «воинств» Вселенной. Дочь Аля необычайно одарена – отсюда уподобление ее Давиду, певцу-гусляру, отличавшемуся удивительным красноречием. Цветаева как бы видит себя в стихотворении со стороны: «И вот – расступился эфир / Над женщиной светлоголовой». Третье лицо переносит происходящее как бы в иной, общечеловеческий, общемировой контекст, приравнивающий Мать к Богоматери и к Богу. Эпитет «светлоголовой» – выражение ангельского, божественного благословения, внимания к поэту Высших Сил и родство поэта с Давидом, который в Книге Царств изображен белокурым (Кн. Царств 1, 16;12).

Во второй части стихотворение Цветаева передает, как старается скрыть свое восхищение дочерней репликой: «Умру, – а восторга не выдам». Почему для поэта важно не выдать восторг? И разве не обнаруживает Цветаева свой восторг тем, что пишет эти стихи? Рот поэта перед созданием стихотворения «напряжен и суров». Она говорит стихом, но не проговаривается дочери в земном разговоре о своем восторге. Свою сдержанность Цветаева сравнивает с поведением Саваофа, внимавшего псалмам Давида.

Стихотворение, написанное в канун Пасхи, дает представление о том, из чего «растут» стихи. Текст представляет собой развернутое сравнение. В нем два образных плана: 1) Марина и ее дочь Аля; 2) Господь Саваоф и молодой царь Давид. Цветаева, услышав слово дочери, кажущееся ей гениальным, ощущает «дуновение вдохновения», реплика чуткого ребенка открывает мир нового поэтического текста. Слова-образы, рисующие дочь и мать: Марина – мир^[559] – светлоголовая женщина – рот – Господь Саваоф; дочернее странное слово – спасибо за мир – молодой Давид. Композиционно стихотворение вводит три мира: 1) земной мир семейного быта; 2) библейский мир Саваофа и Давида; 3) пространство стиха, или третий, вымышленный мир, который строит поэт на основе первого и второго. Слово дочери Али, произнесенное в Страстной понедельник, за несколько дней до Пасхального Воскресенья, оказывается движущей силой стиха, поводом к разговору о Боге и избранности, о чуде красоты Жизни и материнства, о чуде рождения и поэтического дара. Книгу «Психея» в 1926 г. Цветаева подарит Рильке, и первая строка этих стихов так поразит Рильке (см. его письмо к Цветаевой 17 мая 1926 г.)

Лебединый стан

Есть в стане моем – офицерская прямость…

«Лебединый стан» Цветаева собиралась издать в 1922 году, но вышла книга только в 1957 году, благодаря Г. П. Струве. В основу издания положена рукопись 1938 года: собираясь возвращаться в СССР, Цветаева тогда приводила в порядок свои бумаги, переписала стихи «Лебединого стана» в отдельную записную книжку и оставила ее на хранение^[560]. В «Лебединый стан» вошло 59 стихотворений, разных, с точки зрения художественной ценности. Каждое из них по-своему отражает видение поэта событий гражданской войны. Сборник открывает обращение к мужу «На кортике своем: Марина…», закрывает стихотворение «С Новым Годом, Лебединый стан!..», прощание с книгой, со старым годом, с убежавшей за границу Молодой Русью осколками спасшейся Белой гвардии. «Лебединый стан» был встречен русской критикой как страстная книга большого поэта (статьи Е. Яконовского, Г. Месняева). В качестве наиболее интересного и характерного для этого периода творчества мы выбрали стихотворение «Есть в стане моем – офицерская прямость…», написанное в сентябре 1920 года, перед самым концом гражданской войны и в канун годовщины Октябрьского переворота:

Есть в стане моем – офицерская прямость,

Есть в ребрах моих – офицерская честь.

На всякую муку иду не упрямясь:

Терпенье солдатское есть!

Как будто когда-то прикладом и сталью

Мне выправили этот шаг.

Недаром, недаром черкесская талья

И тесный ременный кушак.

А зорю заслышу – Отец ты мой родный! —

Хоть райские – штурмом – врата!

Как будто нарочно для сумки походной —

Раскинутых плеч широта.

Всё может – какой инвалид ошалелый

Над люлькой мне песенку спел…

И что-то от этого дня – уцелело:

Я слово беру – на прицел!

И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром

Скрежещет – корми-не корми! —

Как будто сама я была офицером

В Октябрьские смертные дни.

Стихотворение представляет собой стилизацию и написано от лица офицера белой армии выходца из народа. Возможно, стихотворение содержит отголоски пушкинских и лермонтовских стихов, связанных с Кавказом. Ироническое примечание Цветаевой: «NВ! Эти стихи в Москве назывались „Про красного офицера“ и я полтора года с неизменным громким успехом читала их на каждом выступлении по неизменному вызову курсантов)»^[561]. На самом деле она имела в виду, конечно, не красного офицера; писала о себе как об офицере поэтического отряда, к которому принадлежала творчески. Этот мотив отразился в предпоследнем четверостишии стихотворения: «Я слово беру на прицел!» Поэт рисует через свой автопортрет Героя Времени, который стерпит всякую муку, выстоит в любом испытании, останется верен офицерской, духовной чести.

Чем талантливо это стихотворение? В его мелодико-ритмическом строе отражена Эпоха. Читатель слышит, как изменился голос Цветаевой, какой строгий, мужественный, воинственный оттенок он приобрел. Народное, фольклорное начало выражено во втором и третьем четверостишиях: лирическая героиня напоминает богатыря русской сказки или былины:

А зорю заслышу – Отец ты мой родный! —

Хоть райские – штурмом – врата!

Как будто нарочно для сумки походной —

Раскинутых плеч широта.

Эта широта не только широта плеч, а широта стиха, мощь голоса, уверенность в собственной поэтической, творческой силе! Не случайно «широта плеч» лирической героини рифмуется с райскими вратами. Цветаева дает понять читателю, в каких духовных, нематериальных «широтах» живет ее я. Удивительно, как словарь «Лебединого стана» сочетает архаическую (зорю, родный, терпенье солдатское, тесный ременный кушак, черкесская талья, над люлькой), разговорную (ошалелый, песенку, корми-не корми), романтическую лексику (сердце, райские врата, офицерская честь). И лексику новых времен: штурм, прицел, приклад, сталь, над Рэ-сэ-фэ-сэром, скрежещет. Офицерская прямость и честь приметы царской России, Руси цветаевских сказок (здесь прямая дорога к «Царь-Девице»). Свою поэтическую родословную Цветаева ведет от «песенки», спетой над ее колыбелью старым солдатом («инвалид ошалелый»). Эта «песенка», стихи, узнанные в детстве (возможно, «Бородино» Лермонтова), и сделала лирическую героиню похожей на героя Отечественной войны 1812 года. Такими необыкновенными героями Цветаева воображала бойцов Белой армии. Среди примет времени – ироническое название нового государства «над Рэ-сэ-фэ-сэром», передающее верность автора Старому миру. Финальное четверостишие показывает, что все стихотворение игра воображения поэта, представившего себя белым офицером. Как будто сама я была офицером – так скрежещет мое сердце, так могу спеть за всех воюющих, страдающих людей. Не случайно эти стихи называли в Москве «про красного офицера», настолько они отражали время, его революционный, воинственный, боевой дух. Как часто у Цветаевой, наиболее важной оказывается последняя строка, обозначившая тему, «Октябрьские смертные дни».

Разлука

Седой не увидишь…

Сборник «Разлука» (1922), как и «Стихи к Блоку», Цветаева отчасти издавала, чтобы окупить дорогу в Берлин. Но композиция двух маленьких сборников была обусловлена тем, что в тот момент своего пути Цветаева считала важным, достойным внимания читателя. В книгу «Разлука» она включила восемь стихотворений цикла «Разлука» и поэму «На красном коне» в ее полной редакции. В книге «Ремесло» «Разлука» посвящена мужу (в сборнике «Разлука», изданном в год встречи с мужем, посвящение отсутствует). Цикл и поэма объединены темой того света, темой отрыва от земли, которая была связана в те дни с отсутствием известий о судьбе мужа. В цикле «Разлука» – уход от ребенка к Воину с крыльями. В поэме «На Красном Коне» – отказ от куклы, друга, сына, от земных, самых важных соблазнов и союзов во имя встречи с Гением, со Всадником на Красном Коне. С этим идеальным героем в дни разлуки соотносился Эфрон, хотя поэма была посвящена Ахматовой и вызвана общением с Ланном^[562].

Почти все стихи цикла точно датированы, за исключением первых трех, под которыми проставлен месяц. Цикл начат в мае, а завершен в июне 1921 года. В беловой тетради цикл «Разлука» состоит из десяти стихотворений. В цикле Цветаева то горюет о разлуке небесной, ей кажется, что муж уже в лазури, и если она умрет, он встретит ее в лазурных землях; то она надеется, что муж жив. Ей необходимо быть для любимого «последней опорой / В потерях простора». Стихи цикла пронизаны мифологической и православной символикой. В качестве божества, способного отнять возлюбленного, в № 4 и № 7 цикла называется Зевс, как в поэме «На красном коне», в № 1 и № 3 цикла народные русские ассоциации брошенный мой, столбовая в серебряных сбруях, во № 2 цикла – Воин-ангел, связанный с православием и иконописью; в № 5 – древнегреческие образы амазонки и крылатого коня, несущегося в Лету.

Стихотворение «Седой – не увидишь…», шестое в цикле, датировано 15 июня 1921 ст. ст. (нов. 28 июня). В нем семь строф. Стихотворение попытка прощания с ребенком во имя встречи в ином мире с мужем. В первой строфе Цветаева называет ребенка «большим». Такой прием позволяет избежать прямой ассоциации с воображаемой потерей Али, в которую Цветаевой не хотелось верить. И в поэме «На красном коне» ребенок, с которым прощается мать, – это условный, мифическийсын, а не дочь:

Седой – не увидишь,

Большим – не увижу.

Из глаз неподвижных

Слезинки не выжмешь.

На всю твою муку,

Раззор – плач:

– Брось руку!

Оставь плащ!

В бесстрастии

Каменноокой камеи,

В дверях не помедлю,

Как матери медлят:

(Всей тяжестью крови,

Колен, глаз —

В последний земной

Раз!)

Не крадущимся перешибленным зверем, —

Нет, каменной глыбою

Выйду из двери —

Из жизни. – О чем же

Слезам течь,

Раз – камень с твоих

Плеч!

Не камень! – Уже

Широтою орлиною —

Плащ! – и уже по лазурным стремнинам

В тот град осиянный,

Куда – взять

Не смеет дитя

Мать.

(«Разлука», № 6)

Начинается стихотворение с противопоставления: мать и ребенок изображены в будущем времени, в котором они никогда не встретятся (седой – большим). В настоящем мать показана как живая скала, которая разучилась плакать, как Лотова жена и драгоценная камея («в бесстрастии каменноокой камеи»). Представляя горе оставленного ребенка, она просит бросить ее руку и «плащ», дать улететь вслед отцу. Показывая свою отрешенность, в скобках, в четвертой строфе Цветаева пишет о мирских приметах волнения, которое испытывает ее земное я. В пятой строфе уход в бессмертие дан через отождествление с перешибленным зверем (прием отрицательного сравнения, подчеркнувший бесстрастие и бесстрашие, решимость освободиться от жизни и страданий). Образ каменной глыбы, возможно, связан с христианскими представлении о воскресении из мертвых, например, с воскресением девы Марии. Камень скалы, где, как в представлениях древних христиан, лежал гроб с телом умершего, превращается в шестой строфе в крылатый плащ «широтою орлиною». Стихотворение завершает картина полета «по лазурным стремнинам / В тот град осиянный, / Куда – взять / Не смеет дитя / Мать». Последнее слово стихотворения – мать; материнская любовь соперничает с любовью к мужу. Те же мотивы в стихотворении, не вошедшем в сборник, «Последняя прелесть» (№ 6), где ребенок назван последней прелестью Земли, которая соблазняет и не дает расстаться с земной жизнью. В другом, не вошедшем в цикл стихотворении «Твои черты» (Троицын день, 1921) «сыном» рисуется умерший, в реальности страха и разлуки, муж: «Ровесник мой год в год, день в день, / Мне постепенно станешь сыном». Нам представляется, датирование текста православным праздником Троицы не случайно и соотносит союз Цветаевой и Эфрона с посмертными отношениями между Христом и Богоматерью. Праздник Троицы принят в ознаменование сошествия Святого духа на апостолов. В этот день принято молиться об усопших. Следовательно, это день, помогающей Цветаевой верить в Царствие Небесное, верить в жизнь вечную, надеяться на встречу с мужем после жизни. Таким образом, ребенок в небе (муж) и ребенок на земле (Аля) – два сокровища спорят в душе Цветаевой. В стихах «Твои черты» тоже звучит мотив седости: «Волос полуденная тень, / Склоненная к моим сединам». Здесь седость дана как образ будущей старости, полуденная тень – портрет умершего, напоминающий мотивы стихов «Вечернего альбома». Юный, пропавший без вести Эфрон изображается солнечной тенью, которая склоняется к голове постаревшей жены. Благой вестью в этих стихах воспринимается мысль о невозможности постареть и стать не парой юному мужу через семь воображаемых лет без него:

Нам вместе было тридцать шесть,

Прелестная мы были пара

И радугой – благая весть —

∞∞∞∞ – не буду старой!

(«Разлука», № 4, не вошедшее) (БП90, с. 640)

Эфрону в момент встречи с Цветаевой было 17,5 лет, Цветаевой 18,5 лет. Отсюда число тридцать шесть в стихах. Число семь число стихотворений, оставленных в цикле, видимо, тоже символично. Это благое число, которое позволило Цветаевой надеяться на встречу с мужем здесь или там. Именно эту дату 7 июня Цветаева проставит в июне 1922 года на «Разлуке», подаренной Эфрону ровно через год после создания цикла. А двадцать лет спустя, в сборник 40 года включит 3, 4, 7, 8 цикла под тем же заглавием. Третье об уходе и встрече с мужем, четвертое о ревности богов, седьмое молитва Зевсу, чтобы муж уцелел, восьмое вновь возвращает к теме смерти и спору с богами. Шестое стихотворение цикла «Седой – не увидишь…» Цветаева не включила в книгу 40 года, предположительно, из-за темы разлуки с сыном, единственным, что у нее осталось после ареста мужа и дочери. Символические стихи «Разлуки» зазвучат из страшного 41-го года по-новому, угрожающе-современно. В восьмом стихотворении Цветаева писала о стремлении сражаться за счастье быть рядом с мужем, выражала мысль о полной зависимости человека от воли богов. Бог в этом последнем стихотворении то ли Зевес, то ли Дионис:

Я знаю, я знаю,

Что прелесть земная,

Что эта резная,

Прелестная чаша —

Не более наша,

Чем воздух,

Чем звезды,

Чем гнезда,

Повисшие в зорях.

Я знаю, я знаю,

Кто чаше – хозяин!

Но легкую ногу вперед – башней

В орлиную высь!

И крылом – чашу

От грозных и розовых уст —

бога!

(«Разлука», № 8) (17 июня 1921 ст. ст.)

Обратим внимание на строчную букву, которой автор отметил множественность богов, с которыми вступает в поединок человек-поэт. Этот шаг «башней / В орлиную высь» лирически выражен за двадцать лет до того момента, когда ей и в самом деле придется молиться всем богам за жизнь Сергея Яковлевича. Прелестная чаша жизни не была испита до конца. Предстояло еще двадцать лет пути, двадцать лет «непрерывной души», выражавшей себя в творчестве.

Стихи к Блоку

Не проломленное ребро…

Сборник «Стихи к Блоку» тоже опубликован в 1922 году в берлинском издательстве «Огоньки». Он подразделен на три раздела и состоит из 21 стихотворения 1916–1921 годов. Цикл «Стихи к Блоку» был образован в 1921 году^[563]. В первый раздел книги вошло девять стихотворений 1916–1920 годов, во второй – семь стихотворений памяти умершего Блока, в третий – пять стихотворений цикла «Подруга», обращенного к приятельнице поэта, Н. А. Нолле-Коган. Книга вызвала разноречивую критику. Многим современникам было непонятно, зачем Цветаева издала отдельно стихи, посвященные Блоку. Например, недоброжелательно отнесся к ней Брюсов, а похвалил П. Потемкин^[564]. Для Цветаевой увлечение Блоком и его поэзией было целой эпохой душевной жизни, вот почему она выделила стихи к нему в самостоятельную книгу. Так же поступит она в 1928 году, издав стихи, обращенные к Пастернаку, но не станет обнаруживать адресата книги. К Блоку можно было обратиться публично, потому что он перестал быть человеком, превратился в Ангела Поэзии и слышал стихи Цветаевой из другого мира, должен был понять ее лучше, чем за год до смерти, в 1920 году, когда она передала ему стихи через дочь Алю.

Между стихами к Блоку 1916 года и стихами 1921 года почти нет разницы. И это ошеломляет! Цветаева уже в стихах 1916 года предвидела недолговечность земного пути поэта («Думали человек! / И умереть заставили»), простилась с ним заранее, как бы понимая тщетность попытки окликнуть у двери, «за которой смерть». В стихах 1921 года Цветаева продолжает линию обожествления Блока, соотнесения его со страдающим Христом:

Не проломленное ребро —

Переломленное крыло.

Не расстрельщиками навылет

Грудь простреленная, – не вынуть

Этой пули. – Не чинят крыл.

Изуродованный ходил.

Цепок, цепок венец из терний!

Что усопшему трепет черни,

Женской лести лебяжий пух…

Проходил одинок и глух,

Замораживая закаты

Пустотою безглазых статуй.

Лишь одно еще в нем жило:

Переломленное крыло.

(август 1921) («Стихи к Блоку»)

Стихотворение строится на отрицательных сравнениях. Ребру Адама, ребру Христа Цветаева противопоставляет крыло птицы, крыло Ангела, утверждая, что пишет не о человеке. Блока не застрелили, его рану нельзя залечить, потому что на земле «не чинят крыл». Вспоминая терновый венец Христа, Цветаева видит этот венок на челе любимого поэта. Она рисует Блока живым, ходячим памятником, утверждая сразу три важные мысли: 1) поэт не был по-настоящему земным человеком при жизни, его путь подобен Христовому; 2) статуарность Блока – одиночество Поэта, мессианская избранность, глухость ко всему, что не относилось к его земному предназначению. Статуарность не только безжизненность, это символ величия, высоты, славы, одиночества, избранности, самоуглубления. И еще 3) Блок – преемник Пушкина^[565]. Живой статуей видит Цветаева Блока, и на память приходит образ пушкинского Командора из «Дон-Жуана». И Цветаева, и Блок в своих стихах обращались к мотивам пушкинской трагедии. Трагичен уход Блока из жизни; Цветаева воспринимает Блока Командором русской поэзии, но завершает стихотворение мысль о Блоке-ангеле. По мысли Цветаевой, Блок жил переломленным крылом, как раненая птица, и поэтому смерть в других стихах цикла рисуется перелетом поэта-каторжника на истинную, космическую родину. Любовная тема в стихотворении присутствует в строках о женском обожании «женской лести лебяжий пух». Такой лестью были стихи Цветаевой, к которым остался глух Блок. Она словно не обижается на его равнодушие. Тема холода, пронизывающая стихотворение, объясняется тем, что Цветаева пишет об умершем. Зная о его «богоизбранности», ей легче пережить холодок неответа, не-отклика на ее голос. Для Цветаевой всевидец Блок являлся внутренне близким поэтом, живым примером бессонной поэтической совести, обладателем высшего знания, подлинным Орфеем 20 века. Это и выразила Марина Цветаева в своей книге стихов.

Ремесло

Огнепоклонник! Красная масть!

Сборник «Ремесло» был опубликован в Берлине в 1923 году, в издательстве «Геликон». В него вошли стихи, написанные в 1921–1922 годы. 34 стихотворения из него Цветаева включила в сборник 1940 года, что говорит о значении, которое придавала она этому важному этапу творческого пути. «Ремесло» и портрет Времени, и жизнеописание поэтического «я», и расставание с Молодостью, и прощание с Жизнью, и возвращение к ней.

Стихотворение «Огнепоклонник! Красная масть!..» включено в цикл из четырех стихотворений «Отрок», созданный с 12-го по 20-е августа 1921 года. Существует несколько рукописных редакций цикла. В беловой тетради цикл «Отрок» дан без посвящения. В беловом автографе 1921 года проставлено посвящение «Э. Л. Миндлину» без стихотворения 4, «Виноградины тщетно в садах ржавели…» с добавлением стихотворения «Прямо в эфир…». В наборной рукописи первой публикации (хранится в РГАЛИ) (// Эпопея, М.; Берлин, 1922, № 2) цикл перепосвящен Геликону, А. Г. Вишняку (1895–1943), владельцу издательства и адресату «флорентийских» писем Цветаевой. В сборник 40 года Цветаева включила 1, 3, 4 стихотворения цикла под тем же заглавием, убрав посвящение. Почему-то второе стихотворение цикла «Огнепоклонник! Красная масть!..» она не пожелала видеть в составе книги? Может быть, в 1940-ом году боялась превратного истолкования «огненного» текста?

Эмилий Львович Миндлин (1900–1981), поэт и мемуарист, весной 1921 года бывший гостем цветаевского борисоглебского дома, вспоминал: «…с самого детства пристрастился слушать огонь в печи и чуть ли не в печь окунался лицом. Марина Ивановна подшучивала надо мною, называя огнепоклонником. Однажды посвятила огнепоклонству моему стихотворение – оно вошло потом в цикл стихов под общим названием „Отрок“, которым она одарила меня»^[566]. Миндлин обижался, что Цветаева воспринимала его «отроком»: исполнился ему 21 год. Но Цветаева и Мандельштама живописала в стихах десятилетним мальчиком! Погруженность в созерцание огня делает Адресата текста подобным Ребенку, пытающегося заглянуть в пасть льва, не понимающего меру опасности; похожего на Поэта, постоянно играющего с творческим Огнем. Образ льва, один из любимых Цветаевой символов власти, силы, доблести, сакральности, связан с отчеством Миндлина. Он Эмилий Львович. Выражение «красная масть» – из области карт и карточных гаданий. Красная масть в стихах появляется отчасти потому, что действие поэтической зарисовки разворачивается в «красное время», отчасти оттого, что колдовство и карты на лексическом уровне предстают родственными понятиями. Огненная стихия в тексте дана как пурпуровая кипь расплавленного металла и как «чаща», одно из любимых Цветаевой понятий леса, чащобы, дебрей, окутанных чудом, тайной, воздушным плащом Бога:

Огнепоклонник! Красная масть!

Заворожённый и ворожащий!

Как годовалый – в красную пасть

Льва, в пурпуровую кипь, в чащу —

Око и бровь! Перст и ладонь!

В самый огонь, в самый огонь!

Портрет Отрока дается в наиболее значимых для поэта культурных иконографических символах, выражающих динамизм личности: око, бровь, перст, ладонь. Используемые автором повторы «в самый огонь, в самый огонь» усиливают «заклинательный» характер поэтической речи. Ворожбой оказывается сам поэтический текст. Чередование четырех и двух стихов строфы создает неспокойный, бурный ритмо-мелодический фон. Четырежды, рефреном, в тексте повторяется обращение «огнепоклонник», обозначающее языческий или ветхозаветный (?) источник поэтической картины (Бог как Огонь). Особую роль в тексте играет прием переноса (анжамбман), который как бы передает «широту» пламени, охватившего душу Отрока, одержимого огнем, и Цветаевой, борющейся с любовным искушением, с огнем нового чувства к молодому, восторженному Миндлину – с запретной любовью к чужому мужу, приехавшему в Москву из Феодосии. Постепенно отрок перестает быть человеком, воспринимается окном в смертельно опасное и прекрасное царство Бога Огня и Поэзии. Возможно, одна из попутных ассоциаций автора – Давид, танцующий перед ковчегом завета во имя своего «страшного» Бога^[567]:

Огнепоклонник! Страшен твой бог!

Пляшет твой бог, на смерть ударив!

Думаешь – глаз? Красный всполох —

Око твое! – Перебег зарев…

А пока жив – прядай и сыпь

В самую кипь! В самую кипь!

Огнепоклонник! Не опалюсь!

По мановенью – горят, гаснут!

Огнепоклонник! Не поклонюсь!

В черных пустотах твоих красных

Стройную мощь выкрутив в жгут

Мой это бьет – красный лоскут!

(14 августа 1921 / 27 августа 1921)

Магия огненного пламени проникает в душу Цветаевой через чужое восхищение: огонь стихотворения «зажигается» от взгляда молодого поэта. Семнадцать восклицаний текста подчеркивают взволнованность поэтической речи, поглощенность душой Отрока и дуновением вдохновения. «Прядать», у Даля, прыгать, скакать (конь прянул). Глагол может относиться к коню, к ручью, к водопаду, падающему со скалы. У Цветаевой – «кипь» огня. Таким образом, адресат стихотворения превращается в огненного коня, несущего лирическую героиню в творческое небо. Оксюморон черныепустотыкрасныхглаз обозначает источники Лирики и поэтического сражения. Цветаева отстаивает право собственности на Огонь Поэзии: в двух финальных стихах (как часто у Цветаевой, последняя строка самая важная!) огонь и восторг Отрока преображаются в ткань стиха, в красный лоскут лирики: «Стройную мощь выкрутив в жгут / Мой это бьет – красный лоскут!». Слово «жгут» ассоциируется с двумя понятиями: 1) жгут как повязка, мешающая истеканию крови из раны; 2) жгут веревки – поводья, чтобы удержать конскую мощь – символ вдохновения. Оба лексических значения слова сопряжены с искренностью поэтического высказывания – кровотеченья речи (см. «Вскрыла жилы…»). Цветаева не боится огня (не опалюсь), потому что ее огни гаснут «по мановенью»: Поэт распоряжается Стихией Слова по своему усмотрению. Образ огнепоклонника, написанный под впечатлением присутствия Миндлина, становится в стихотворении портретом самой Марины Цветаевой, признающейся в пристрастии к Огню – символу Стихии, Бога, Творчества, Любви. Ворожба – одна из перифраз Искусства: вспомним колдунью в одноименном стихотворении, колдунью из поэмы «На красном коне», Маринку в «Переулочках». Цветаева отбирает у Отрока его страсть к огню («мой это бьет / Красный лоскут»), присваивает чувство упоения, ставшее язычком негаснущего пламени Лирики. В жанровом отношении «Огнепоклонник! Красная масть!..» – стихи о Поэте и Поэзии, о творческом озарении, недаром огонь и озарение – слова одного семантического ряда.

После России

Это пеплы сокровищ…

В сборник «После России» Цветаева включила 159 стихотворений, написанных в Германии и Чехии в 1922–1925 годы. Разницу между «Ремеслом» и «После России» сама Цветаева определила как «ввысь» («Ремесло») и «вглубь» («После России»). Пожалуй, «После России» можно назвать самой «любовной» книгой Цветаевой, с которой соперничают только «Юношеские стихи», хотя темой любви она не исчерпывается.

Стихотворение «Это пеплы сокровищ…» датировано 27-ым сентября 1922 года и вошло в первую часть книги. В сборник 40 года стихотворение включено под названием «Седые волосы». После стихотворения в БТ – помета: «14/ 27 сентября 1922 г. (День Асиного рождения.)»^[568]. Стихотворение написано в день Воздвижения Креста Господня. Это день, когда вспоминают о страданиях и смерти Господней, день поста. Из Евангелия читаются на богослужении слова о распятии Христа. В канун своего дня рождения, в канун тридцатилетия, Цветаева размышляла о старении, увядании и преображении:

Это пеплы сокровищ:

Утрат, обид.

Это пеплы, пред коими

В прах – гранит.

Голубь голый и светлый,

Не живущий четой.

Соломоновы пеплы

Над великой тщетой.

Беззакатного времени

Грозный мел.

Значит Бог в мои двери —

Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,

Снам и дням господин,

Как отвесное пламя

Дух – из ранних седин!

И не вы меня предали,

Годы, в тыл!

Эта седость – победа

Бессмертных сил.

Эти стихи пишет влюбленная Цветаева, тоскующая по приехавшему из России в Берлин Пастернаку, которая должна хотеть быть привлекательной! А у нее седые волосы, которые Цветаева воспринимает прахом сокровищ, пережитого душевного опыта. Перифраза «Соломоновы пеплы» соотносит волосы с сигаретным дымком и подчеркивает небесный, духовный мотив текста. «Беззакатного времени / Грозный мел» – белизна Вечности, присутствия в жизни Поэта грозного отблеска того света. Великой тщете жизни, ее мимолетности противопоставлена строгая, духовная жизнь голого духа, жизнь птицы-поэта. Это одиноко парящий голубь, не живущий «четой». Соломон в стихотворении – символ духовного, мудрого, библейского опыта предков. Стихи – пеплы сокровищ, Утрат и Обид, как и седые волосы, – знак старости и приближения смерти и мудрость, узнанная поэтом в поединке с жизнью, примета приближения к Богу: «Значит Бог в мои двери / раз дом сгорел!» Пожар всегда вызывает двойственные эмоции: страх перед разбушевавшейся стихией и радость освобождения. В стихах – огонь метафорический, связанный с Творчеством и Вдохновением. «Дом», горящий стихами, это старая, изношенная шкура души, которую поэт оставляет читателям в творчестве. Образ огня соотносит Поэта с Богом-отцом, Господином стихов, снов и дней поэта, которого поэт встречает в творчестве: «Не удушенный в хламе, / Снам и дням господин, / Как отвесное пламя / Дух из ранних седин». Серебристость волос не вероломный удар жизни, а торжество духовного начала, победа бессмертия над физическим миром: