Текст книги "Неизвестное о Марине Цветаевой. Издание второе, исправленное"

Автор книги: Елена Айзенштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Обратимся к стихотворению «Молитва», написанному в Тарусе в день семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года. Цветаева требовательно, пламенно, дерзко, обращаясь к Христу, мечтала обо всех дорогах сразу:

Христос и Бог! Я жажду чуда

Теперь, сейчас, в начале дня!

О, дай мне умереть, покуда

Вся жизнь как книга для меня.

Ты мудрый, Ты не скажешь строго:

– «Терпи, еще не кончен срок».

Ты сам мне подал – слишком много!

Я жажду сразу – всех дорог!

Всего хочу: с душой цыгана

Идти под песни на разбой,

За всех страдать под звук органа

И амазонкой мчатся в бой;

Гадать по звездам в черной башне,

Вести детей вперед, сквозь тень…

Чтоб был легендой – день вчерашний,

Чтоб был безумьем – каждый день!

Люблю и крест, и шелк, и каски,

Моя душа мгновений след…

Ты дал мне детство – лучше сказки

И дай мне смерть – в семнадцать лет!

Искусство оказывалось единственным началом, противостоящим смерти. Хотела ли Марина умереть или просьба о смерти была лишь формой признания в любви к жизни до смерти, в крайней степени? Известно, что Цветаева попробовала застрелиться, но Бог сохранил ей жизнь. Цыганская (пушкинская) тема этого текста, мотив страдания «под звук органа» в готическом соборе, где Марина ощущала душу, летящую в небо, жажда быть амазонкой, гадалкой, матерью, безумная жажда жить выражена в стихотворении, и одновременно в нем нарисован лирический портрет Цветаевой, который отражает ее творческую манеру, безудержную страстность натуры, раскрытую позже в поэмах Горы и Конца, духовность и отрешенность «Поэмы Воздуха». Финальные два стиха, являют характерный для Цветаевой прием сведения в единый контекст антонимичных, контрастных образов (детство лучше сказки – смерть в семнадцать лет). Интонационный размах, сильный голос, магически действующий на читателя, восклицания, интонационные тире, параллелизмы, усиливающие напевность речи, ее «о, дай мне», ее «люблю», ее эмоциональные повторы, ее диалог с Богом на «ты», уточняющее, безотлагательное «теперь, сейчас, в начале дня»! Ответит ли Бог? Я хочу слишком многого, Христос, я хочу всего, и потому хочу умереть. Цветаева искренне стремилась почувствовать, что Бог есть, что чудо встречи с ним возможно. Может быть, надеялась проверить силу Бога. Если Он услышит, она не умрет! В Праге ей, уже зрелому, известному поэту, захочется услышать от Р. Штейнера одно слово на всю жизнь. Он ответит ей, вполне поняв суть ее просьбы: «Auf Wiedersehn!» буквально «До скорого свидания!» (нем.), подразумевая встречу в ином мире^[531]. В «Молитве» от жажды смерти Цветаева приходит к пониманию силы поэтического слова, к тому, что она в состоянии выразить стихом весь диапазон душевных смятений.

Волшебный фонарь

Зима

Сборник Цветаевой «Волшебный фонарь», весьма критично встреченный «литературными прокурорами», Брюсовым и Гумилевым, вышел в феврале 1912 года в Москве в придуманном «издательстве» «Оле-Лукойе». В книгу вошло 124 стихотворения, в основном не датированные. У сборника трехчастная структура: 1. Деточки. 2. Дети растут. 3. Не на радость. Части книги не копируют «Вечерний альбом», а дают переход из детской в жизнь-сказку. Выбор заглавия издательства – «Оле-Лукойе» – весьма символичен: Оле-Лукойе Х. Х. Андерсена брызгал детям в глаза сладким молоком, дул им в затылок и навевал сказочные сны. У Оле были два зонтика. Один – чтобы дети видели чудесные сны. Другой – Оле открывал над нехорошими детьми, они вовсе не видели снов. И. Д. Шевеленко интерпретировала название «Оле-Лукойе» как ироничную демонстрацию Цветаевой безразличия к нормам «серьезной» литературной жизни^[532]. На наш взгляд, названием издательства Цветаева защищает свое «я» перед лицом литературных противников, не умеющих видеть сны или снящих сны общественного содержания («над миром сны нависли»). Ирония, действительно, звучит во вступительном восьмистишии сборника, но здесь выражена не оппозиция «серьезное – несерьезное», а «взрослое, чужое, общественное, программное» – «детское, родное, задушевное, нездешнее». Сказку, волшебство и миф как вечно-родной МИР ДУШИ, противостоящий партиям, колхозам, свастикам, Цветаева станет защищать и в 1935–1936 году! Лучшие стихотворения книги «Волшебник», «Зима», «Декабрьская сказка», «На заре», «В раю», «Ни здесь, ни там», «Мы с тобою лишь два отголоска», «Вождям», «Душа и имя», «Кошки», «Если счастье…», «Привет из башни», «Два исхода».

Пожалуй, зимнюю пору Цветаева поэтизировала только в ранних стихах, что отражено в названиях некоторых из них «Декабрьская сказка», «Зимняя сказка», возможно, эти заглавия соотносились для нее со стихами Г. Гейне «Германия. Зимняя сказка». Стихотворение «Зима» вошло в третий раздел книги:

Мы вспоминаем тихий снег,

Когда из блеска летней ночи

Нам улыбнутся старческие очи

Под тяжестью усталых век.

Ах, ведь и им, как в наши дни,

Казались все луга иными.

По вечерам в волнисто-белом дыме

Весной тонули и они.

В раю затепленным свечам

Огни земли казались грубы.

С безумной грустью розовые губы

О них шептались по ночам.

Под тихим пологом зимы

Они не плачут об апреле,

Чтобы без слез отчаянья смотрели

В лицо минувшему и мы.

Из них судьба струит на нас

Успокоенье мудрой ночи, —

И мне дороже старческие очи

Открытых небу юных глаз^[533].

В этих стихах Цветаева рисует портрет стариков, портрет «отцов», который одновременно является автопортретом ее души, готовящей себя к жизни «не на радость», ко взрослому, «зимнему» миру. Апрель в стихотворении воплощает детство, время грёз. Зима – пору душевной зрелости. Старость олицетворяет метафора тихого снега. Цветаева стоит в предверии летней ночи, поры любви. Юная Марина пытается представить себя на склоне лет, потому что ей страшно течение времени. И в утешение представляет стариков, которые «весной» любили, мечтали, тонули «по вечерам в волнисто-белом дыме». Нынешние старики – в раю затепленные свечи. Такой свечой, такой душой, бродившей на небесном, заоблачном, райском лугу, которой «грубо» земное бытие, осознает она себя, со страхом и внутренней робостью прикоснувшуюся к чаше земного бытия.

Эпитет «розовый» часто встречается в стихах «Волшебного фонаря» и обозначает юное, романтическое, волшебное начало. Глядя на стариков, представляя их когда-то молодые, «розовые губы», Цветаева видит, что они «не плачут об апреле», не горюют о невозвратном прошлом. Их седой взгляд кажется ей уроком мужества: глядя на старческие очи, ей легче вообразить свое прощание с юностью. Мудрую, спокойную старость в последнем четверостишии Цветаева дает через образ ночи. Это не летняя, а зимняя ночь. Останется ли «зимняя сказка» во взрослой жизни? Неужели быт съест мечту, уничтожит все драгоценные сердцу воспоминания? Юная Цветаева завершает стихотворение мыслью о том, что ей близки эти старики, важен их жизненный опыт, а старческие «очи» дороже «открытых небу юных глаз». Марина сама собирается погрузиться из волшебного мира детства в «огни земли». Стихотворение «Зима» соотносится в творчестве Цветаевой со стихотворным циклом «Отцам» (1935). И здесь, и там Цветаева черпает силы в опыте старшего поколения, для кого неистребим «волнисто-белый дым» душевной жизни, Мечты и Поэзии.

Из двух книг

В. Я. Брюсову

Стихотворение «Зима» вошло и в следующую книгу Цветаевой, изданную тоже в «Оле-Лукойе» в 1913 году. Сборник «Из двух книг» – это книга человека, почувствовавшего силу слова, который, входя в круг поэтов, пытается отстоять свой поэтический мир, свое представление об искусстве. Предисловие к новой книге провозглашает основной принцип творчества: «Мои стихи – дневник, моя поэзия – поэзия собственных имен». Стихи – это «тело» души, все земные приметы быта, цвет глаз, абажура, рисунок обоев, драгоценный камень в перстне – все это отпечатки души, ее пристрастий. 41 стихотворение включила Цветаева в книгу, все это стихи «Вечернего альбома» и «Волшебного фонаря». По словам Цветаевой (письмо к В. В. Розанову 1914 года), в книгу вошли ее любимые стихи. Среди персонажей «Из двух книг» – мама и Сережа, книжные герои: княжна Джаваха и герцог Рейхштадский, трехпрудный дом семьи Цветаевых и домики старой Москвы, герой первой любви, В. О. Нилендер и розовая юность, морская душа Марины и сестра Ася. Первое стихотворение книги «В Ouchu» – воспоминание об умершей матери. Последнее, «Из сказки в сказку», – попытка перенести во взрослую жизнь с юным мужем тоску по чуду. Единственное новое стихотворение в сборнике – полемическое послание «В. Я. Брюсову», «Я забыла, что сердце в Вас – только ночник», написанное не после рецензии Брюсова на «Волшебный фонарь» (// Русская мысль. М., 1912. № 7), хотя, видимо, связанное с ней, а «после сна о нем, с Ренатой, волшебного, которого он никогда не узнал» (IV, 25). Отметим сновиденный импульс к созданию поэтического текста, сон о Ренате, героине «Огненного Ангела» Брюсова. Цветаева сама удивляется, как на миг сна забыла о нелюбимом Брюсове, забыла о нем человеке и еще раз восхитилась великим поэтом.

Первое обращение к Брюсову «Улыбнись в мое „окно“…», состоящее из десяти строк, Цветаева поместила в «Волшебном фонаре». Оно тоже написано как словесный поединок с мэтром, ответ на рецензию Брюсова на «Вечерний альбом» (// Русская мысль, 1911, № 2). Брюсов критиковал Цветаеву за «домашность» ее стихов, за то, что Цветаева сделала из книги страницы личного дневника, опасался, что она может растратить дарование на «изящные безделушки». Первое послание Цветаева написала на «ты», второе – на «Вы». В первом она категорически отказалась меняться под действием критики Брюсова, во втором фактически признается ему в любви, хотя и в несколько странной форме. В первом Цветаева не желает петь с чужого голоса, «что над миром сны нависли», второе пишет после сна о Брюсове:

Я забыла, что сердце в Вас – только ночник,

Не звезда! Я забыла об этом!

Что поэзия Ваша из книг

И из зависти – критика. Ранний старик,

Вы опять мне на миг

Показались великим поэтом. (1, 159)

(«В. Я. Брюсову»)

Брюсов для юной Цветаевой из «стариков», представитель старшего поколения. Он «ранний старик» ей не хватало в Брюсове сердечности, романтизма, живости впечатлений. Сердце Брюсова не звезда, а ночник, не лунный, не солнечный, а искусственный свет. Стоит вспомнить название второй книги Цветаевой и статьи «Волшебство в стихах Брюсова», в которой она отдавала дань восхищения редкой гостье, волшебнице Музе в стихах Брюсова, чтобы понять: она противопоставляет живые, вызванные жизненными впечатлениями свои стихи искусным, аккуратным стихам Брюсова, рожденным, по ее мнению, на книжном (чужом) опыте и «зависти критика». О брюсовской критике молодых поэтов как об измене романтизму писала Цветаева и в статье «Волшебство в стихах Брюсова». Так что стихотворение «В. Я. Брюсову» не выпадает из ряда стихов сборника «Из двух книг», а объясняет его состав, художественный выбор юного автора. «Из двух книг» – романтика детства («На скалах»), взрослой сказки («Зимняя сказка»), романтика подвига («В Шенбрунне»), романтика дружбы («Тройственный союз»), волшебство любовного чувства («Из сказки в сказку»), чудо спора с живым поэтом («В. Я. Брюсову»), романтика мифа о том свете («В раю»), чудо беседы с Христом («Молитва»), миф о доме («„Прости“ волшебному дому»), символизм мышления («Rouge et Bleue»), который Брюсов в рецензии на первую книгу Цветаевой не заметил. Еще в 1913 году Цветаева воспринимала стихи средством остановить мгновение, вечным хранилищем душевных богатств.

Юношеские стихи

Германии

Сборник «Юношеские стихи» (1913–1915) не был опубликован при жизни автора. Цветаева подготовила книгу к печати зимой 1919–1920 годов. По словам Цветаевой, «Юношеские стихи» были отклонены Литературным отделом Наркомпроса как стихи, не отражающие современности^[534]. Полностью книга была издана только в 1976 году. Преемственность своей новой книги Цветаева подчеркивает обращением к художнице М. Башкирцевой. Она не перечеркивает написанное в «детстве», а продолжает писать дневник своей меняющейся, влюбленной в мир, переживающей соприкосновение с новыми его гранями растущей Души. Именно с «Юношеских стихов» Цветаева начинает датировать свои стихи, по-настоящему ощутив их летописную, исповедальную силу! Основной темой «Юношеских стихов» является тема Любви. В юношеском стихотворении «Безумье – и благоразумье…» Цветаева назвала поэтическое творчество, вызываемое к жизни, игрой воображения, ИСКУССТВОМ ЛЖИ. Поэзия – искусство вымысла, искусство преображения: «Я виртуоз из виртуозов / В искусстве лжи. / В ней, запускаемой, как мячик / – Ловимый вновь! – / Моих прабабушек-полячек/ Сказалась кровь». Слово должно звучать искренне, но лживость, преображение жизни в языке, входит в правила игры поэтов. «Ложь» – истинное лицо предмета, чувства, картины, это Жизнь, как ее видит поэт. Другой образ, через который Цветаева воплощает Поэзию в этом стихотворении, – игра в мяч. Мяч, подкидываемый вверх, возвращается обратно в руки. Поэзия – это вечное подкидыванье мяча, вечная игра ассоциаций^[535]. С кем играет поэт? С самим собой. Стихи «Безумье – и благоразумье…» датированы 3-им января 1915 года. Для Цветаевой начало года всегда было магическим временем, когда она думала о самом главном, подводила итоги, строила планы. В 1915 году, юная и счастливая, писала сравнительно мало, а ведь стихи создаются чаще всего под влиянием отрицательных эмоций. Цветаева в 1919 году признавалась: «Когда я не пишу, я или очень счастлива, или собираюсь уезжать. Когда я не пишу, я всегда немножко себя презираю»^[536]. В конце жизни она не писала совсем по другой причине, осознавала, что это «никому не нужно»…

Стихотворение «Германии» написано в Москве 1 декабря 1914 года, почти через полгода после начала первой мировой войны и опубликовано в журнале «Современные записки» в 1936 году (кн. 61). Поражает авторская интонация, голос юного поэта, поражает и то, что Германия воспринимается Цветаевой как еще одна ее Подруга, такая же близкая, как Соня Парнок, которую тогда, в 1914 году, Цветаева страстно любила, вопреки общественному мнению, и не могла оставить:

Ты миру отдана на травлю,

И счета нет твоим врагам,

Ну, как же я тебя оставлю?

Ну, как же я тебя предам?

И где возьму благоразумье:

«За око – око, кровь – за кровь»,

Германия – мое безумье!

Германия – моя любовь!

Цветаева утверждает в стихотворении верность запретной любви. Важна здесь роль риторических вопросов, существенна роль курсива, именно он позволяет нам услышать голос влюбленно-возмущенного поэта, не могущего примириться с враждебностью всего мира по отношению к обожаемой стране. Цветаева не принимает мудрую библейскую заповедь «око за око», защищает Страну своей Души, не боится одинокого противостояния. Повтор и расположение рядом слов «безумье» и «любовь» подчеркивает силу чувства: «Германия – мое безумье! / Германия – моя любовь!» Прошлое не стало минувшим, оно длится (это выражают глаголы настоящего времени), и ей кажется, что где-то там, по Кёнинсбергу, и в 1914-ом «проходит узколицый Кант». Эпитет «узколицый» обозначает метафизическое присутствие философа. Цветаева не знала его сочинений, это романтическое отношение к духу немецкого Слова. Обратим внимание на намеренное использование Цветаевой немецких слов, введенных в поэтический контекст: Vaterland^[537], Geheimrath Goethe^[538], Schwabenthor^[539] Цветаева переходит с одного языка на другой, потому что оба языка, обе страны Души ей дороги и близки:

Ну, как же я тебя отвергну,

Мой столь гонимый Vaterland,

Где все еще по Кёнигсбергу

Проходит узколицый Кант,

Где Фауста нового лелея

В другом забытом городке, —

Geheimrath Goethe по аллее

Проходит с тросточкой в руке.

…………………………

– От песенок твоих в восторге —

Не слышу лейтенантских шпор,

Когда мне свят святой Георгий

Во Фрейбурге, на Schwabenthor.

Когда меня не душит злоба

На Кайзера взлетевший ус,

Когда в влюбленности до гроба

Тебе, Германия, клянусь!

Нет ни волшебней, ни премудрей

Тебя, благоуханный край,

Где чешет золотые кудри

Над вечным Рейном – Лорелей.

Стихотворение «Германии» Цветаева станет править в 1940 году: «Где Фауста нового лелея, / В другом забытом городке, /Geheimrath Goethe по аллее / Проходит с веточкой в руке»^[540]. Природная «веточка», рисующая Гёте Орфеем, обожествляющим природу, показалась ей уместнее «тросточки», напоминавшей, вероятно, о Пушкине (с тросточкой любила бродить и сама Марина Ивановна). Сегодня эти стихи опубликованы в редакции 1940 года (БП90). Германия, «германская звезда», олицетворяет сферу души и духа, поэтому Цветаева не испытывает злобы к кайзеру Германии, метонимический образ которого дан иронически – «кайзера взлетевший ус». Война, несущая гибель, в этих стихах совсем не отмечена. Только одна строка, да и то в ироническом контексте, напоминает о смерти, когда поэт клянется Германии в любви до гроба. Цветаева живет в другом измерении, в другой эпохе, в мире Святого Георгия, в легендах и немецких «песенках». Она намеренно повторяет рядом однокоренные слова: «свят Святой Георгий», утверждая первенство впитанного с детства духа немецкого Предания и Мифа. Страна Канта, Гёте, святого Георгия на Швабских воротах Фрейбурга – волшебный, премудрый, благоуханный край дана в финале стихотворения через образ легендарной Лорелеи, которая расчесывает прекрасные волосы над Рейном. Лорелея «с рейнскими сагами» была упомянута впервые в раннем стихотворении Цветаевой «Второе путешествие» («Вечерний альбом»). Прелестная Лорелея – напоминание не только о древних немецких преданиях, но и о «Лорелее» гениального Г. Гейне^[541]. Последнее слово стихотворения представляет собой неточную рифму к слову «край». Должно бы быть: «край – Лореляй». По-русски получилось: «край – Лорелей». Этим неблагозвучием Цветаева как будто лишний раз показывает, что не может обойтись без немецкого языка в своей поэзии.

Именно когда Цветаева пыталась опубликовать свои «Юношеские стихи», в 1919 году, в автобиографических заметках «О Германии» не просто признавалась в любви к фактическому противнику России, она бросала вызов, противопоставив себя русской государственности. Главная душа, центральная река души соотносилась именно с Германией. В черновом варианте обращения к Германии Цветаева выделяла первостепенное – готические буквы, то есть графику, связанность со Словом и духовной высотой католического храма, с музыкой и словом (гимн страны), с жизнью своей и своих будущих, пока не рожденных детей: «Во мне много душ, но главная моя душа – германская. Во мне много рек, но которая сравнится с Рейном?

Вид готических букв сразу ставит меня на башню: не буквы, а зубцы! В <германской> церкви я молюсь, в Германском гимне я растворяюсь, я бы <предпочла> быть <последним> подданым в <Германии>, чем царем где бы то ни было.

Германия своих сынов любит, Германия – мать, а не мачеха. За Германию я бы <всеми> <костями> и <всеми> <будущими> <детьми> <своими> легла.

Роковая ошибка – мое рождение в России! <…> Франция для меня легка, Россия – тяжела, в <Германии> ноги на земле, голова в небе, Германия – древо, дуб, heilige Eiche^[542], <Германия> – точная оболочка моего духа, с <Германией> я срослась: ее реки (Ströme) – мои руки, ее рощи (Haine!) – мои волосы, она вся – моя, и я – вся ея!»^[543] Цветаева идентифицирует себя с Германией, буквально воспринимает оболочкой, географической широтой и долготой, топографией собственного духа. Образ Германии дается через любимый образ могучего, сильного дерева. Проза «О Германии» будет опубликована в Берлине в газете «Дни» 13 декабря 1925 года. Окончательная редакция этого текста выглядит иначе. Цветаева по-прежнему признается в любви к Германии, но делает это уже без страшных слов о том, чем она готова для Германии пожертвовать, потому что в феврале 1925 года у нее родился обожаемый сын. Не из-за своих ли слов, оброненных в записной книжке, Цветаева панически боялась нашествия немцев и в 1941 году уехала из Москвы, трепеща за судьбу Мура? Вот как изменила она текст:

Во мне много душ. Но главная моя душа – германская. Во мне много рек, но главная моя река – Рейн. Вид готических букв сразу ставит меня на башню: на самый высший зубец! (Не буквы, а зубцы Zacken – какое великолепие!) В германском гимне я растворяюсь!

Lieb Vaterland, magst ruhig sein^[544].

<…>

Франция для меня легка, Россия – тяжела, Германия по мне. Германия – древо, дуб, heilige Eiche (Гёте! Зевес!). Германия – точная оболочка моего духа, Германия – моя плоть: ее реки (Ströme) – мои руки, ее рощи (Heine!) – мои волосы, она вся – моя, и я – вся ее! (IV, 449–550)

Вместо костей, своих и своих детей, Цветаева перечисляет любимых поэтов: Гейне, Гёте, Гёльдерлина, обожая Германию в языке, – это ясно показывает идущее следом перечисление любимых слов, родственных Edelstein: Edelstein, Edeltrucht, Edelmann, Edelwein, Edelmuth, Edelblut^[545]. «В Германии я бы любила бриллиант», – пишет она с легкой улыбкой, имея в виду пристрастие к красоте и благородству немецкого Слова.

Поэт – издалека заводит речь.

Поэта – далеко заводит речь,

написала Цветаева в цикле «Поэты». Речь может завести поэта так далеко, как ему бы не хотелось. Вот почему поэт иногда не записывает своих мыслей, затворяет их внутри себя, чтобы не сказать что-нибудь роковое, как в записной книжке о Германии, могущее отозваться на земной жизни его близких. Гений ассоциаций останавливается человеческой любовью: в поэте побеждает сила земной Любви. В 1938–1939 годы, когда фашисты напали на Чехию, приютившую семью Цветаевой после эмиграции, в цикле «Стихи к Чехии» Цветаева создает стихотворение «Германии», которое намеренно начинает с возврата к концовке одноименного стихотворения 1914 года. Текст 1939 года открывается обращением к Германии как к Лорелее («О, дева всех румянее»), ярко передающее возмущение страстно влюбленного в Германию поэта. Ее «астральная душа», Германия Лорелеи Г. Гейне, «полкарты прикарманила»! Туманившая «сказками» пошла «танками». Защита Чехии заставит Цветаеву увидеть за чертами «девы всех румянее» «мумию величия».

Вёрсты – 1

И другу на руку легло…

Сборник «Вёрсты» – 1 был опубликован в Москве, в Гос. Издательстве, в конце 1922 года, уже после отъезда Цветаевой в эмиграцию. В книгу вошло 84 стихотворения 1916 года. Цветаева вернется к редактированию этих стихов в 1939 году ныне они изданы в последней авторской редакции 1939 года (БП90). Основная тема «Вёрст» – тема Творчества. Выделенность стихов 1916 года в отдельную книгу обозначила важность 1916 года как этапа осмысления собственного места в круге друзей-поэтов: Чурилина, Мандельштама, Ахматовой и Блока.

Стихотворение «И другу на руку легло…», написанное 21 сентября 1916 года, вошло в сборник «Вёрсты» (выпуск 1), а затем в сборник «Психея» (цикл «Плащ»). Стихотворение было записано рукой автора и в рукописную книжку «Плащ». «И другу на руку легло…» – стихи о встрече Психеи и земного возлюбленного, от которого Психея улетает с другим, более близким ей крылатым существом. В земных перспективах Цветаева в те месяцы ждала ребенка^[546]. 20 сентября 1916 г. в Москву из Кисловодска возвращается С. Я. Эфрон^[547]. Стихотворение «И другу на руку легло…» написано на следующий день после возвращения мужа и, вероятнее всего, адресовано оно другу Цветаевой, адресату стихов «Верст» Никодиму Акимовичу Плуцер-Сарна и представляет собой 14-строчный текст, повествующий о крылатой сути лирической героини:

И другу на руку легло

Крылатки тонкое крыло.

– Что я поистине крылата

Ты понял, спутник по беде!

Но, ах, не справиться тебе

С моею нежностью проклятой!

И, благодарный за тепло,

Целуешь тонкое крыло.

А ветер гасит огоньки

И треплет пестрые палатки,

А ветер от твоей руки

Отводит крылышко крылатки…

И дышит: душу не губи!

Крылатых женщин не люби!

(21 сентября 1916)

Стихотворение строится как объяснение с Адресатом, для которого любовь к лирической героине – «беда», боль, напасть. Он – земной, она – неземная – частый у Цветаевой мотив и в последующие годы. Лирическая героиня живописуется через многократное употребление однокоренных слов к слову крыло: крылатка (широкий плащ с пелериной, такой носили еще во времена Пушкина и Наполеона) – крыло – крылата – крыло – крылышко крылатки – крылатых. Крылатая не похожа на Адресата, она лишь на время становится его собеседником и спутником по беде: «А ветер от твоей руки / отводит крылышко крылатки». У него – рука, у Нее – крылышко, крыло птицы. Еще одно действующее лицо стихотворения – Ветер, тот самый «вечный третий в любви», который решает ее исход. Ветер ближе лирической героине, чем увлеченный ею земной спутник. Ветер гасит – треплет – отводит – дышит – во всех глаголах финальных шести стихов читатель ощущает живость и действенность Ветра, тогда как Спутник по беде оттеснен на второй план. Фактический главный и равный возлюбленный – Ветер – снисходительно объясняющий Спутнику, что он не пара Крылатой. Разъединяющей силой выступает стихия Воздуха. Крылатая не может принадлежать бескрылому; их совпадение в едином земном пространстве мгновенно и заканчивается по завершении переживания, ставшего предметом поэтического текста. О наличии этого земного переживания свидетельствует двустишие: «Но, ах, не справиться тебе / С моею нежностью проклятой!» Земная ласковость, исходящая от нежной спутницы погибель, таким образом, связывается автором с миром, полярным светлому, крылатому началу. В то же время именно эта нежность, выражаемая междометием ах («неодолимые возгласы плоти», как скажет об этом Цветаева в стихотворении «Емче органа и громче бубна…» в 1924 году) и вызывает к жизни прекрасную поэтическую миниатюру.

Теплота, исходящая от лирической героини («Благодарный за тепло»), с одной стороны, оправдана уютным плащом, в который она укутана, с другой – ее подлинной нежностью к Адресату. Спутник целует не лирическую героиню, а то, что он в ней видит («Целуешь тонкое крыло»), плащ души, оболочку ее Я. Мужественное начало, веянье гения вдохновенья, принимается адресатом стихотворения за вечно женственное^[548]. В то же время Спутник по беде знает, что скрывает плащ: «что я поистине крылата!». Лирическая героиня крылата не потому, что на ней плащ, а – поистине: плащ – удачная форма выражения ее внутренней сути. Стихотворение изящно построено, представляет собой кольцевую композицию. В «Верстах» стихотворение без цикла опубликовано с композицией строф 6+2+6 (21 сентября 1916), в сборнике «Психея» – 2+4+2+4+2 (сентябрь 1916), так же, как в «Психее», в рукописном сборнике «Плащ» (сообщено Л. А. Мнухиным)^[549]. По форме сам графический силуэт строф в «Психее» напоминает плащ или крылья бабочки. Цветаева, возможно, ненамеренно, повторяет прием, использованный А. А. Фетом в стихотворении «Бабочка». Начинается стихотворение с образа руки земного мужчины, соединенной с крылаткой плаща спутницы, с крылом Психеи, Души, Поэта; завершается разъединением рук и советом Ветра: крылатых не люби. Между – четверостишие о двуединой сути лирической героини; поцелуй, подмена реального воображаемым, подлинного тепла женщины – плащом; приговор разлучника Ветра, с которым улетает Крылатая. Организующим стилистическим приемом текста служит употребление однокоренных слов, передающее неземную, нечеловеческую суть Поэта-Психеи. Добавим, стихотворение написано Цветаевой в канун дня рождения, в канун 24-летия. В 1920 году родственные мотивы отразятся в поэме «Царь-Девица».

Вёрсты – 2

А во лбу моем – знай! –

Вторые «Вёрсты» вышли в феврале 1922 года в частном издательстве «Костры». Первое издание отличалось большим количеством опечаток. В июле 1922 года, после отъезда Цветаевой за границу, вышло второе, исправленное. Оно оказалось немного точнее первого, но тоже не было безупречным^[550]. Сборник состоит из 35 стихотворений, поделен на два раздела и посвящен Анне Ахматовой. Эпиграф к первой части книги, выделяющий пушкинские истоки цветаевской поэзии, взят из стихов дочери Али. Стихи расположены в сборнике хронологически. «Вёрсты» – 2 (1917–1920) являются продолжением первых «Вёрст» 1916 года. Это ясно подчеркнуто заглавием. Стихи вторых «Вёрст» стихи о творчестве, о цыганском племени поэтов, о любви и верности, о Боге и Поэзии, о жизни и смерти.

Стихотворение «А во лбу моем знай!..» (июль 1919) относится к так называемым фольклорным стихам Цветаевой. Его можно воспринять как стилизацию народной песни. Если народная лирическая песня часто посвящена образу «милого», то Цветаева использует форму лирической песни, чтобы сказать об особенностях своей творческой натуры:

А во лбу моем – знай! —

Звезды горят.

В правой рученьке – рай,

В левой рученьке – ад.

Есть и шелковый пояс —

От всех мытарств.

Головою покоюсь

На Книге Царств.

Много ль нас таких

На святой Руси

У ветров спроси,

У волков спроси.

Так из края в край,

Так из града в град.

В правой рученьке – рай,

В левой рученьке – ад.

Рай и ад намешала тебе в питье,

День единый теперь – житие твое.

Проводи, жених,

До седьмой версты!^[551]

Много нас таких

На святой Руси.

Начальная строка «А во лбу моем – знай! – / Звезды горят» соотносит лирическую героиню с пушкинской царевной Лебедью в «Сказке о царе Салтане», это у нее «во лбу звезда горит», что придает повествованию сказочный оттенок. Цветаева утверждает, что она не обычная женщина, а Царевна и Птица; в ее душе, в волшебных руках поэта сведены рай и ад, свет и тьма. Мифологема питья в тексте – метафора Поэзии; в своем настое Колдунья-поэт смешала снадобья из земного и небесного источников. Цветаева рисует в стихотворении свой портрет Волшебницы и Художника, вышедшего из мира ветхозаветного предания, Книги Царств, Поэта, родственника и потомка царя Давида.

Сергей Эфрон в начале 1918 года ушел в добровольческую армию, поэтому Цветаева, говоря о своей жизни, использует двусмысленный образ заповедного шелкового пояса – «от всех мытарств». Это защита от супружеской неверности и лирический поясок – мифологема творческого начала. Ироническое обращение «проводи, жених» также двойственно. Женихом в контексте стихотворения воспринимается некий влюбленный мужчина. На него проецируется слово «жених» не в общеупотребительном, а в новозаветном плане. Седьмая верста определение траектории пути лирической героини, которая объясняет свою породненность с ветрами и волками, со Стихией и Одиночеством, с седьмой далью Искусства, с привольем Предания и Мифа о святой Руси. Стихотворение «А во лбу моем – знай! ‒…» соотносится с неоконченным стихотворением «В сновидящий час мой бессонный, совиный…» (апрель 1921), о поэте, чья душа и лирика сочетает «к законам земным дорогое пристрастье», «к высотам прекрасную страсть», с поэмой «Молодец».