Текст книги "Неизвестное о Марине Цветаевой. Издание второе, исправленное"

Автор книги: Елена Айзенштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Не Давид, нет. Давид – вся застенчивость своей силы. Ты же – вся отвага и дерзость твоей силы.

Мир был еще слишком юн. Все должно было произойти – чтобы пришел ты.

Ты посмел так любить (высказать!) нечеловеческого (все-божественного) Бога-отца, как Иоанн никогда не смел любить все-человеческого сына! Иоанн любил Иисуса (вечно прячась от своей любви на его груди), прикосновением, взглядом, поступками. Слово – героика любви, всегда желающей быть немой (чисто деятельной)»^[312].

Благовещение

Многие свои стихи Цветаева помечала названиями церковных праздников. Например, Вербное воскресенье 1918, 3-й день Пасхи 1918 и т. д.^[313] Православный календарь был силой, которая соединяла Цветаеву с Прошлым, со всем, что было дорого и что уничтожила революция. Отсюда усиление религиозности, актуализация словесных образов, связанных с Православием и православными преданиями, упоминание икон, Богородицы, Христа в годы революции и гражданской войны. В примечании к стихотворению «Коли в землю солдаты всадили – штык…» (3-ий день Пасхи 1918) Цветаева пишет о том, что красным флагом в революцию завесили лик Николая Чудотворца. Свое отношение к этому кощунству она передает тем, что называет флаг, символ доблести, служения, «красной тряпкой», выражая пренебрежение к флагу враждебной, новой власти. Стихотворение строится на антитезе, передающей противоестественность государственного строя, перевернувшего основания духовного существования: «Коли в землю солдаты всадили – штык, / Коли красною тряпкой затмили – Лик, / Коли Бог под ударами – глух и нем, / Коль на Пасху народ не пустили в Кремль – / Надо бражникам старым засесть за холст, / Рыбам – петь, бабам – умствовать, птицам – ползть, / Конь на всаднике должен скакать верхом, / Новорожденных надо поить вином <…>». В другом стихотворении 1918 года «Надобно смело признаться, Лира!..» она написала о своей верности флагам Старого мира: «Новые толпы – иные флаги! / Мы ж остаемся верны присяге, / Ибо дурные вожди – ветра» (1/ 14 августа 1918).

Любимым праздником Цветаевой дочь поэта А. С. Эфрон называет 24 марта / 7 апреля – Благовещение^[314]. Правда, это детское воспоминание, до отъезда из России. Любовь к Благовещению отразило стихотворение «Закинув голову и опустив глаза…» марта 1918 года, в котором картина Страшного Суда рисуется именно в день Благовещения и связана с одним из кремлевских храмов, поэтому свое сердце Цветаева уподобила кремлевскому колоколу:

И ты поймешь, как страстно день и ночь

Боролись Промысел и Произвол

В ворочающей жернова груди.

Так, смертной женщиной, – опущен взор

Так, гневным ангелом – закинут лоб,

В день Благовещенья, у Царских врат,

Перед лицом твоим – гляди! – стою.

А голос, голубем покинув в грудь,

В червонном куполе обводит круг.

(Март 1918)

С днем Благовещенья связано создание стихотворений 1916 года: «В день Благовещенья…» и «Канун Благовещенья…». В первом 23 марта 1916 г. вспоминается традиция на Благовещенье, отпускать на волю птиц:

В день Благовещенья

Подтверждаю торжественно:

Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят!

Летите, куда глаза глядят

В Благовещенье, праздник мой!^[315]

Второе – «Канун Благовещенья…» – связано с посещением Благовещенского собора Московского Кремля и построено как молитва к Богоматери о здравии дочери Али. Цветаева воспроизводит церковную службу, вплоть до слов молитвы, но отделяет себя от толпы верующих старух, которые крестятся на фонарики, окружающие икону Богоматери:

Черной бессонницей

Сияют лики святых,

В черном куполе

Оконницы ледяные.

Золотым кустом,

Родословным древом

Никнет паникадило.

– Благословен плод чрева

Твоего, Дева

Милая!

Пошла странствовать

По рукам – свеча.

Пошло странствовать

По устам слово:

– Богородице.

(24–25 марта 1916)

Она называет себя «чернокнижницей», грешницей, а после службы собирается бежать смотреть на ледоход: «Я же весело / Как волны валкие / Народ расталкиваю, / Бегу к Москва-реке / Смотреть, как лед идет». Мотив ледохода в контексте темы Бога еще раз возникнет в 1922 году: «В чувств оседлой распутице / Он – седой ледоход…» («Бог»).

Благовещение – начало земной жизни Христа. Цветаевой нравилось в Св. Предании сама история о Богородице, зачавшей от духа святого. «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. Она же, увидевши его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; И вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус» (Лук. 1, 26–35)^[316]. Слова «благословенна Ты между женами» станут лейтмотивом второго, третьего и четвертого стихотворений цикла Цветаевой «Подруга», написанного после смерти А. Блока. Цветаева тогда думала, что у Н. А. Нолле-Коган должен родиться сын от Блока, и это событие преподносилось в стихах на языке библейского предания, а свою приятельницу отождествила с Богоматерью, получившей благую весть о рождении Спасителя. Вспоминала Цветаева показанные ей Н. А. Нолле-Коган перламутровый крест с розами и икону, подаренные Блоком сыну Надежды Александровны, которого он считал своим^[317]. Через такие знаки Цветаева творила свой миф о духовидце-поэте. Голос Блока в этом стихотворении дан через сопоставление с колокольным звоном. Цветаева пишет о Блоке, как бы видя перед глазами иконуБлаговещения, поэтому слезы матери, мифическое, заоблачное участие отца-поэта сравниваются с дорогой ризой иконы:

В своих младенческих слезах —

Что в ризе ценной,

Благословенна ты в женах!

– Благословенна.

У раздорожного креста

Раскрыл глазочки.

(Ведь тот был тоже сирота, —

Сынок безотчий).

В своих младенческих слезах —

Что в ризе ценной,

Благословенна ты в слезах!

– Благословенна.

(8 декабря 1921)

В Успенском соборе московского Кремля находилась новгородская икона XII в. «Благовещение устюжское». Это икона Божией матери, привезенная в Москву из Георгиевского собора новгородского Юрьева монастыря в середине 16 века, первоначально была храмовым образом Благовещенского собора Кремля, в 1-й четв. XVII в. ее перенесли в Успенский собор (ныне – ГТГ). По-видимому, икона была вывезена в Москву по приказу царя Иоанна Грозного^[318]. День почитания этой иконы – праздник 8 июля, в день памяти прп. Прокопия Устюжского. На иконе Богородица представлена стоящей на подножии у престола, в руках Она держит моток красной пряжи. Арх. Гавриил изображен с простертой благословляющей десницей, в левой руке – жезл, крылья опущены. Иконографическая особенность этой иконы – образ воплощенного Богомладенца Иисуса Христа, изображенный на груди Божией Матери поверх складок Ее мафория; вверху в небесной полусфере – образ Иисуса Христа в облике старца, восседающего на престоле в окружении Небесных сил. Вероятно иконография Богородицы вызвала строки стихотворения «Без зова, без слова…» («Стихи к Блоку»), где выражена мысль о новом рождении Блока после смерти. Возможно, именно эта иконография повлияла и на создание цикла «Подруга». В четвертом стихотворении цикла «Подруга» для матери мифического сына А. Блока Цветаева находит возвышенный, неземной, молитвенный эпитет «Присноблаженная». Кажется, рождение синеглазого ребенка – победа над смертью, духовный, мистический и поэтический мост через Неву навстречу умершему поэту, живущему на синих звездах:

Чем заслужить тебе и чем воздать —

Присноблаженная! – Младенца Мать!

Над стеклянеющею поволокой

Вновь подтверждающая: – Свет с Востока!^[319]

От синих глаз его – до синих звёзд

Ты, радугою бросившая мост!

(9 декабря 1921) («Подруга», цикл)

На Благовещенье 1921 года Цветаева написала и первые стихотворения цикла «Ученик», обращенного к князю С. М. Волконскому. Переписывание его рукописей воспринимала своим послушанием, надеждой на то, что вымолит у Бога жизнь мужа. И когда летом 1921 года получит весть о том, что Сергей Эфрон жив и находится за границей, напишет цикл стихов «Благая Весть», название которого тоже связано с Благовещением, с праздником птиц, летящих на свободу:

Мне жаворонок

Обронил с высоты —

Что за морем ты,

Не за облаком ты!

(2/15 июля 1921)

Чудо Георгия о Змие

Можно сказать, что «Чудо Георгия о Змие» – одна из самых любимых и почитаемых Цветаевой икон, прежде всего, видимо, потому что с 14 века изображение всадника на коне было эмблемой Москвы, а затем входило в московский герб. Об этом свидетельствует стихотворение, написанное два дня спустя после дня св. Георгия по новому стилю, обращенное к иконе над воротами московского Кремля – «Московский герб: герой пронзает гада…» (9 мая 1918) (I, 399)^[320]. В других стихах 1918 года, «Героизму пристало стынуть…», со Святым Георгием, покровителем Москвы и Белой гвардии, отождествляется С. Я. Эфрон: «Белый всадник – мой друг любимый, / Нынче жизнь моя – лбом в снегу. / В первый раз воспеваю зиму / В восемнадцатом сем году» (23 октября 1918) (I, 434). Образу Св. Георгия Цветаева посвятила цикл «Георгий» (9–14 июля 1921 г. по старому стилю; опубликован в сб. «Ремесло») цикл, состоявший из семи стихотворений (в БТ их десять), датированный 26 июня—1 июля 1921 г.), в котором Георгий предстает как «победоносец, / Победы не вынесший», одинокий, «сиротский и вдовый» герой, который не кичится своей победой над драконом, а стесняется ее: «Взлетевшею гривой / Затменное солнце. / Стыдливости детской / С гордынею конской / Союз». По восточному календарю, Цветаева родилась в год Дракона, и ее отношение к драконоборчеству неоднозначно. Например, в 1919 году, говоря о любви к дочери Але, Цветаева шутливо отождествляет себя с Драконом: «Я над Алей, как Дракон над Сокровищем, именно как Дракон!»^[321] Мотив драконоборчества отразился в поэме «Молодец»: со змеем-драконом отождествляются в главе «Мрамора» и барин, и Маруся. По-видимому, образы змеи в произведениях Цветаевой связаны тоже с мифологемой Дракона (см. стихотворение «Семеро, семеро…»). Святой Георгий в одноименном цикле, для которого привычно «с архангельской высоты седла / Евангельские творить дела», ощущает себя на земле гостем; жильем своим видит облака, небесный дом. В седьмом, последнем стихотворении цикла образ Георгия Победоносца становится иконографическим портретом мужа Цветаевой: оставив предание о Св. Георгии, Цветаева прямо обращается к С. Я. Эфрону, которого видит мучеником и святым: «Не тот – высочайший, / С усмешкою гордой: / Кротчайший Георгий, / Тишайший Георгий, / Горчайший – свеча моих бдений – Георгий, / Кротчайший – с глазами оленя – Георгий!» (II, 42) Цикл намеренно обрывается пометой «Не докончено за письмом», чтобы подчеркнуть связанность лирического стихотворения с жизнью и судьбой С. Я. Эфрона: в этот день она получила весть о том, что муж жив. Таким образом, поэтический цикл об одном из главных, почитаемых Цветаевой святых воспринят сбывшейся молитвой, дошедшей до Бога. Следом, в цикле «Благая Весть», также посвященном Эфрону, написанном в первых числах июля по старому стилю (15–20 июля нов. ст. 1921 г.), Цветаева воспринимает благую весть о муже как весть о воскрешении из мертвых в сонме конных ангелов. В № 3, 4, 5 цикла «Благая Весть» она опять возвращается к образу Св. Георгия и заканчивает цикл в символический важный день – 7 июля ст. ст. 1921 года, по народному календарю, в праздник Ивана Купалы; этот день – надежда на жизнь, радость любви и творчества, канун праздника Казанской иконы Божией Матери – защитницы Москвы. 3 июля (ст. ст.) 1921 года создается короткое стихотворение «Возвращение вождя», где проводится тема возвращающегося после сражения всадника, чей меч ржав, конь хром, но стан прям, отразившее одно из видений св. Георгия и образ оставшегося в живых воина, тоже проецирующийся на мужа.

С иконописным изображением Св. Георгия связано создание поэм «На Красном Коне»^[322] и «Егорушка» (1921); образ Св. Георгия повлиял и на портрет Царь-Девицы, прощающейся со своим белым конем. Всадника поэмы «На Красном Коне», которого в финале поэмы Цветаева назвала своим Гением, она сравнивала с иконописным («Красный, как на иконах»^[323]), а А. С. Эфрон прямо уподобила Св. Георгию Победоносцу. В те годы портрет мужа, С. Я. Эфрона, висел на стене в комнате Али, в Борисоглебском. Видимо, со слов матери, маленькая Аля в стихах «Ваша комната» периода гражданской войны называла отца сероглазым Гением: «Из тумана сероглазый гений / Грустно в комнату глядит,/ Тонкий перст его опущен / На старинный переплет»^[324] Назвав в 1925 году Георгием сына («У нас будет сын, я знаю, что это будет, – чудесный героический сын, ибо мы оба герои»)^[325], Цветаева еще раз подтвердила свою любовь к этому святому.

Необходимость иконографического воплощения ангела-хранителя Цветаева почувствует в конце 20-х, в 30-е годы, что выразится в ее возвращении неоконченной поэме «Егорушка» (в феврале 1925 г. – после рождения сына Георгия; в январе – марте 1928 года), в интересе к истории чешского рыцаря Брунсвика, чей облик абсолютно соответствовал цветаевскому представлению об Ангеле-хранителе (VI, 358); в предании о Брунсвике Цветаева, видимо, отмечала родство со Св. Георгием^[326]. Не случайно Пастернак напишет образ Георгия (Юрия) в романе «Доктор Живаго», в стихотворении «Сказка», скорее всего, чтобы соотнестись с цветаевскими стихами:

Конный в шлеме сбитом,

Сшибленный в бою.

Верный конь копытом

Топчущий змею.

Борис и Глеб

В 1922 году, крестясь на московские храмы, Цветаева ехала из России в эмиграцию – навстречу мужу, после разгрома белого движения ставшему пражским студентом, и путь ее в эмиграцию, по словам А. С. Эфрон, лежал мимо церкви Бориса и Глеба. Этот храм лирически упомянут в стихотворении «Серафим на орла, – вот бой…», обращенном к Евгению Багратионовичу Вахтангову: «Гнев Господень нас в мир изверг, / Дабы помнили люди – небо. / Мы сойдемся в Страстной Четверг / Над церковкой Бориса – и – Глеба» (I, 396). Стихотворение помечено Вербным воскресеньем 1918 года. Цветаева рисует адресата стихотворения равным, крылатым, устремленным в небо, сражающимся с серафимом. Цветаевой должно было нравиться, что в имени Вахтангова Евгений заключено «гений» – именно словосочетанием «мой гений» в 1921 году Цветаева завершит поэму «На Красном Коне». Православная тема обусловлена тем, что Мансуровская студия находилась недалеко от дома Цветаевой и от храма Бориса и Глеба на Поварской. Борисоглебский переулок, где жила Цветаева, назван в честь святых братьев. В старину в переулках близ храма жили царские повара и обслуживающие государев стол работники-хлебники, скатертники, и пр. Память о них сохранилась в местной топонимике, в названии Поварской улицы и переулков: Хлебного, Скатертного, Ножового, Столового. По легенде, Борисоглебская церковь была построена здесь еще Борисом Годуновым и освящена ко Дню Ангела царя. В начале XVII века она серьезно пострадала во время Смуты и польско-литовской интервенции. Церковь была деревянной. Лишь в 1691 году ее выстроили каменной, а здание, дожившее до революции, было возведено только в 1802 году, на месте прежнего храма. В этой московской церкви в 1830 году венчались друг Пушкина, статский советник С. Д. Киселев, живший в приходе на Поварской, и Елизавета Ушакова (за ее младшей сестрой Екатериной ухаживал сам поэт). Пушкин был свидетелем, или как тогда говорили, «поручителем» жениха на этой свадьбе^[327].

«Два ангела, два белых брата, / На белых вспененных конях! / Горят серебряные латы / На всех моих грядущих днях» (I, 384), – писала Цветаева в январе 1918 года в цикле «Братья». Героев-адресатов своего стихотворения, предположительно, актеров школы-студии Вахтангова, П. Антокольского и Ю. Завадского^[328], она отождествила с известной иконой о Борисе и Глебе, правда в стихах Цветаевой братья на белых конях, а на иконе, хранящейся в Третьяковской галерее, – на красном и черном^[329]. Борис и Глеб, в крещении Роман и Давид (+1015), святые князья-страстотерпцы, младшие сыновья святого равноапостольного киевского князя Владимира Святославича, погибшие в усобице после его смерти от руки старшего брата Святополка; первые по времени канонизации русские святые. Дни их памяти: Борис – 2 мая, 24 июля^[330]; 5 сентября – Глеб: в день памяти Глеба, родилась дочь Цветаевой Аля, возможно, еще и этим объясняется внимание Цветаевой к сюжету о двух братьях. Молитва Борису и Глебу – молитва о защите от нечистоты, озлобления, об оставлении прегрешений, о здоровье, об избавлении от войн и междуусобиц, молитва от внезапной смерти. Цветаева хорошо знала иконографические изображения Бориса и Глеба: икона «Борис и Глеб» была не только в храме на Поварской, но и в Успенском соборе московского Кремля. Остается загадкой, на какую икону опиралась Цветаева, когда писала о двух братьях. Известные новгородские иконы запечатлели святых братьев не на белых, как у Цветаевой, а на красном и черном, на коричневом и огненно-рыжем конях, а также пешими (для московской школы не характерно изображение братьев конными). По-видимому, в поэтической иконографии отразилась любовь к иконописным образам других любимых святых – Георгия Победоносца, святых братьев Флора и Лавра. Об этом заставляет подумать концовка стихотворения, где упомянут архангел, должно быть, архангел Михаил:

Два всадника! Две белых славы!

В безумном цирковом кругу

Я вас узнала. – Ты, курчавый,

Архангелом вопишь в трубу.

Ты – над Московскою Державой

Вздымаешь радугу-дугу.

(I, 384) («Братья»)

Стихи о серебряных латах можно назвать провидческими: Цветаева непрестанно воевала с бытом, боролась за самовыражение, вопреки всем сложностям существования, сражалась со своим временем, трудилась над рукописями; героическое начало всегда для нее было мерилом подлинности и духовной силы. Добавим, что в 1925 году Цветаевой хотелось назвать сына Борисом, в честь Бориса Пастернака. Так миф о Борисе и Глебе в 1922–1925 годы вновь возникает в жизни Цветаевой, переплетенный с Поэзией, с любовью к Москве, освященный пастернаковским гением (см. «Брат»).

Спас Недреманное Око

В трудное для себя время, в 1923 году, когда Цветаева выбирала между семьей (долгом) и страстной любовью, она сравнила себя с иконой Спас Недреманное Око: «Моя душа мне всегда мешала, есть икона Спас-Недреманное Око, так вот – недреманное око высшей совести: перед собой»^[331], – записала Марина Ивановна во время романа с К. Б. Родзевичем, когда не решилась оставить мужа. Здесь же в тетради – стих: «Совесть: око недреманное»^[332]. Упомянутый Спас «Недреманное Око» (середина XVI века. Москва) – особый иконографический тип, представляющий Христа в виде отрока, возлежащего на ложе с открытыми глазами. Ему предстоят Богородица и Ангел, над ложем – летящий ангел с орудиями страстей. В качестве фона чаще всего используется цветущий сад. Иконография складывается на основе библейских пророчеств, сравнивающих Христа со львом (Быт. XLIX, 8–9, Откр. V, 5 и др.). Льву приписывался ряд фантастических свойств^[333] (среди которых – сон с открытыми глазами), символически истолковывавшихся, как прообразы спасительной смерти и Воскресения Христа^[334]. Сюжет иконы Спас «Недреманное Око» перекликается с рядом важных для Цветаевой образов ее поэтики. В частности, мотив неспящего Спаса отразился в поэме «Молодец», где близко изображена смерть матери Маруси: «Знать, не сыт / гнев твой – посмерть. / Правым спит, / Левым смотрит». Кроме того, важен и сам мотив сна с открытыми глазами, столь близкий Цветаевой, на протяжении всего творчества утверждавшей, что состояние творчества есть состояние сновидения («Искусство при свете совести»).

Перед рождением сына Георгия, 31 января 1924 года, Цветаева провела вечер у Анны Ильиничны Андреевой^[335], «смотрели старинные иконы и цветную фотографию»^[336]. Сергей Яковлевич Эфрон в студенческую пору в Пражском университете занимался в семинаре Никодима Павловича Кондакова (1844–1925), ученого, академика-византолога, автора фундаментальных работ по иконописи^[337]. Рассказ о смерти гениального Кондакова содержит письмо Цветаевой от 19 февраля 1925 года, содержащее мысль о посмертии, сожалении об утрате интеллектуального сокровища мозга ученого и одновременно мысль о своей голове, о своем даре поэта, тайный страх расставания с жизньюмысли: «Узнав, – слезы хлынули градом: не о его душе (была ли?), о его черепной коробке с драгоценным, невозвратимым мозгом. Ибо этого ни в какой религии нет: бессмертия мозга. <Сережа> уже видел его: прекрасен. Строгий, чистый лик. Такие мертвые не страшны, страшна только мертвая плоть, а здесь ее совсем не было… Я рада за него: не Берлин и Париж – славянская Прага. И сразу: умираю. С этим словом умер и Блок… Я рада, что вы с Адей^[338] его слышали. Он останется в веках» (VI, 723–724). В письме Борису Пастернаку <10–14 июля 1925 года> Цветаева упоминает о докторской работе Сергея Яковлевича «Иконография Рождества»^[339]. Полное название работы: «Иконография Рождества Христова на Востоке»^[340]. Как об ученике Кондакова Цветаева пишет о муже 12 сентября 1929 года Р. Н. Ломоносовой.

Троеручица

С чудотворной иконой Богородицы «Троеручицы» (Дамаскинской) Цветаева отождествила себя в стихотворении «Коли милым назову – не соскучишься!..» (6 апреля 1916), подчеркнув свое творческое многообразие: «Коли милым назову – не соскучишься! / Богородицей – слыву – Троеручицей: / Одной – крепости крушу, друга – тамотка, / Третьей по морю пишу – рыбам грамотку» (I, 279). По Св. Преданию, оклеветанный Иоанн Дамаскин (VIII век), защищавший иконы, был лишен руки. Третья рука на иконе – серебряная рука, подаренная иконе Иоанном Дамаскиным за то, что Богоматерь после молитвы помогла ему исцелить отрубленную руку. Начальные строки стихотворения отчасти комментирует такая запись: «Мне никогда не приходилось искать стихов. Стихи сами ищут меня, и при том в таком изобилии, что я прямо не знаю – что писать, что бросать. <…> Не времени, – рук не хватает!»^[341] Эти строки – лирическое осознание своей избранности, того, что есть стихи, непонятные простому читателя, понятны «рыбам», написанные на языке вселившейся в поэта стихии. Стоит добавить, что дни праздника иконы Божией матери Троеручицы – 11 июля (ст. ст. 28 июня) и 25 июля (ст. ст. 12 июля), что близко по дате ко дню Ангела Цветаевой – 17/ 30 июля (Марина). Упоминание о святцах, с записанными днями именин, содержит стихотворение того же дня – «Люди на душу мою льстятся…». Датой 11 июля в 1921 году помечены второе и третье стихотворения цикла «Георгий»; 11-ым июля 1937 года – начало работы над «Повестью о Сонечке». Июль для Цветаевой – поминальный месяц: в июле умерла ее мать, М. А. Мейн, брат мужа, П. Я. Эфрон^[342]. 11 июля ст. ст. 1909 года, день св. Елены (Ольги) – деньрождения погибшего Н. П. Гронского: «…я в Ольгин день родился…»^[343]. Молодой поэт, как Сонечка Голлидэй, как герой «Повести о Сонечке» актер Володя Алексеев, по-настоящему любил Цветаеву и ее поэзию. Лето 1937 года – годовщина переписки Цветаевой и Гронского. Поскольку в 1916 году иконописный образ Троеручицы отразился в стихах, а в 1919 году, в пору общения с Сонечкой Голлидэй, Марина Ивановна постоянно соотносила часы души с православным календарем, можно предположить, что и в 1937 году Цветаева в этом соответствии видела добрый знак, черпала силы для работы.

Р. Войтехович, разбирая состав сборника «Психея» (1923), заметил: в циклы «Стихи к дочери», «Бессонница», «Муза», «Плащ» входило 11 стихотворений, а в год выхода «Психеи» (1923) Але исполнилось 11 лет^[344]. К отмеченному Войтеховичем, добавим: одиннадцать стихотворений входило и в цикл «Сугробы» (1922), а 1911-й год ознаменовался встречей с С. Я. Эфроном в Коктебеле в доме Волошина, умершего 11 августа 1932 года. Так что число «одиннадцать» для Цветаевой было числом жизни, рождения, смерти, творчества, юности^[345], любви, Прошлого («Жизнь и смерть произношу со сноской, / Звездочкою» – в «Новогоднем»), числом, символическую роль которого она, вероятно, и отметила, начав в этот день в 1937 году повесть о Молодости.

Иоанн Богослов и Взыскание погибших

Среди вещей, которые Цветаева взяла с собой, собираясь ехать к находящемуся в Праге после разгрома Белого движения мужу, – была икона, которая сопровождала семью вплоть до отъезда в СССР. Расставшись с этой иконой в 1939 году, Цветаева расскажет в письме А. А. Тесковой о дне отъезда из Франции: «На прощание посидели с Муром по старому обычаю, перекрестились на пустое место от иконы (сдана в хорошие руки, жила и ездила со мной с 1918 г. – ну, когда-нибудь со всем расстанешься: совсем! А это – урок, чтобы потом не страшно и даже не странно – было…»^[346] Цветаева пишет об этом, потому что боится своего поступка, опасается возвращения в неизвестность: недаром отсутствие «иконочки» в поэме «Молодец» является признаком отсутствия Божьей помощи: «Только шип один жесток: / Что живем без помощи! / Ни одной на весь чертог / Не найдешь иконочки». По словам Б. М. Мансурова, любимая икона Цветаевой – это икона «Иоанн Богослов. В Молчании». Начало XVIII века. Дерево. Лекас. Масло. Золото. Икона была привезена из Парижа Ариадне Сергеевне Эфрон кем-то из знакомых. Эту икону передала в дар ГЛМ ее подруга Ада Шкодина-Федерольф в 1978 году^[347]. На этой иконе за левым плечом Иоанна – крылатый Ангел^[348]. Наделенный огромным лбом, испещренным морщинами, Иоанн держит в руках Евангелие, раскрытое на любимой Цветаевой странице: «В начале было Слово…». Иоанн приложил три перста к устам в знак молчания, как бы в знак того, что самые главные, тайные слова, услышанные от Ангела, не будут произнесены. Вот почему для Цветаевой, вероятно, так важен мотив молчания, который проходит через ряд ее произведений, а также важны мифологемы лба и Ангела^[349]. «Последнее моление о чаше / Верблюда и купца…, – записывает Цветаева о себе в одной из предсмертных тетрадей в 1940 году в Москве, во время редактирования стихотворения „Земное имя“. – NB! Моление о чаше (<евангельское>) звучит как: – Да не минет меня, точно Он, и молясь, чтобы минула, – призывал. (NB! Да так и было)»^[350]. Эта запись в 40-ом году связанная с судьбой мужа, заканчивается символическим замечанием: «NB! Сегодня (26-го сентября по старому (Иоанн Богослов) мне 48 лет. Поздравляю себя 1) (тьфу, тьфу, тьфу!) с уцелением 2) а м.б. 1) с 48-ью годами непрерывной души»^[351]. Образ поэта в 1940 году дается Цветаевой через воспоминание библейского эпизода, являющегося одним из самых частых в иконописи и в живописи – «Моление о чаше». Цветаева сознавала, что начинается самое трудное для нее время, и пыталась найти поддержку в христианском Святом Предании, хотя трактовала его на свой лад. Это отразили не только стихи, но и записи снов: сон о конце жизни 23 апреля 1939 года; сон о хождении по водам 1940 года^[352], сон 1941 года – по мотивам иконы «Успение Пресвятой Богородицы».

Среди икон личного «иконостаса» Цветаевой вспомним икону «Взыскание погибших»: именно перед этой иконой, особенно почитаемой в Москве, происходило венчание Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Сроки венчания, судя по письмам близким, переносились. В письме Волошину 10 января 1912 года Цветаева даже написала, что венчание пройдет за границей. Первоначально свадьба намечалась на 7–8 января 1912 года (письмо Е. О. Волошиной сыну), потом была отложена до 16 января (письмо Е. О. Волошиной от 1 января 1912) и, наконец, венчание состоялось в Палашевской церкви в Москве 27 января 1912 года, недалеко от Трехпрудного переулка, в нескольких метрах от Тверской, на Успенском вражке (ныне – Брюсов переулок).

«Погибшие», в названии иконы, не только умершие телесно, но и потерявшие веру. Перед чудотворной иконой «Взыскание погибших» невесты молятся, чтобы брак был благодатным, а матери – о погибающих детях. К чудотворной иконе обращаются с мольбой об освобождении от пороков, страждущие – в болезнях. Праздник иконы «Взыскание погибших» приходится на 18 февраля. На иконе Божией Матери «Взыскание погибших» Младенец Христос стоит на колене Богородицы, левой щекой припадая к щеке Матери, ручками охватывает Её шею. Особенность московского образа в том, что волосы Богоматери не прикрыты.^[353] Почитаемый образ «Взыскание погибших», написанный итальянским мастером, находится в Москве, в храме Воскресения Словущего. Последний её владелец оказался на пороге нищеты, но был спасён молитвами от отчаяния. Впоследствии он передал икону в храм Рождества Христова в Палашах. Похожий случай произошел после революции, когда от этой иконы чудесно получила помощь жена арестованного священника. Ею овладели мысли о самоубийстве, но она была остановлена взглядом c иконы Богоматери. В 1812 году Палашевский храм был разграблен французами. Икона «Взыскание погибших» была найдена разрубленной на три части. Рассказывают, что при обретении иконы совершилось множество чудесных знамений и исцелений.

Вспоминала ли Цветаева икону своего венчания? Вариант последней строфы в четвертом стихотворении цикла «Стихи о Москве» заставляет подумать, что вспоминала: «Прости же, Бог, погибшей от гордыни / Новопреставленной болярыне Марине»^[354]. Нельзя, разумеется, с абсолютной уверенностью утверждать непременную связь с иконографией метафоры «погибшей от гордыни», но предположить эту связь можно. В нескольких текстах Цветаева использует глагол «взыскать» (глагол «взыщется», причастие «взыскан»): «А пока твои глаза…», «Настежь, настежь» («Царю – на пасху»); в «Сугробах»: «Не здесь, где связано…»; «Над колыбелью твоею – где ты?..» («Под шалью», 1); в трагедии «Ариадна» (картина 5); в поэме «Егорушка» (3); в пьесе «Феникс» (картина 3)^[355]. В «Сугробах» словоупотребление связано с духовным, библейским и, возможно, с иконописным источником: говоря о встрече с адресатом цикла, Цветаева видит это свидание на том свете: «Не двор с очистками – / Райскими кущами! / Не здесь, где взыскано, / Там, где отпущено. / Где вся расплёскана измена дней». В стихотворении «Царю – на Пасху», написанному в первый день Пасхи, 2 апреля 1917 года: «Ваши судьи – / Гроза и вал! Царь! Не люди – / Вас Бог взыскал». В стихотворении «Над колыбелью твоею – где ты?…» («Под шалью», № 1) Цветаева пишет о взыскании у Бога, о спросе с Него за рождение ребенка: «Над колыбелью твоею нищей / Многое, многое с Бога взыщем: / Сроков и соков и лет и зим – / Много! а больше еще – простим». Очевидна перекличка с «Тропарем», обращенным к иконе «Взыскание погибших», в котором звучит мысль о взыскании и прощении: «Взыщи нас погибающих, Пресвятая Дево, не по грехом бо нашим наказуеши нас, но по человеколюбию милуеши: избави нас от ада, болезни и нужды и спаси нас» (ТРОПАРЬ, ГЛАС 4)^[356]