Текст книги "Неизвестное о Марине Цветаевой. Издание второе, исправленное"

Автор книги: Елена Айзенштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Еще один пример символического восприятия деталей одежды, связанной с руками. 29^го ноября 1928 года Цветаева сообщает А. А. Тесковой: «…Сегодня в Прагу выезжает чета Савицких. Посылаю Вам с ними – если возьмут – крэмовые замшевые перчатки, я их немножко поносила, чтобы не выглядели новыми. Отлично стираются в мыльной пене (или в „Люксе“) – только не надо ни выжимать ни ополаскивать»^[479]. Строчки письма не могут не вызвать улыбку. Цветаевой страстно хотелось «немножко поносить» новые перчатки, ведь лишних денег никогда не было, но в этом поступке есть и поэтический подтекст: перчатки «с руки» – знак абсолютногодоверияиродства, недаром в старину перчатку бросали в знак войны. Тескову вряд ли смутило желание Цветаевой послать ей ношеные перчатки. В качестве комментария к этому письму нельзя не вспомнить рассказ матери Цветаевой, М. А. Мейн, о том, как Рубинштейн после концерта пожал ей руку, и она двадня не снимала перчатки, желая продлить счастливое мгновенье. Образец метафорического осмысления символа «перчатки» можно найти в стихотворении «Только в очи мы взглянули – без остатка…»: «Как на горло нам железная перчатка / Опускается по имени закон». Примеров метонимии и метафорического использование культурных символов, связанных с одеждой, довольно много и в творчестве близкого Цветаевой Пастернака. Во второй части поэмы «Лейтенант Шмидт», во второй главе: «Вы революцьонер? В борьбу / Не вяжутся в перчатках дамских», глагол «вязать» переносится в область революционных действий в значении «ввязываться». В самом начале поэмы «Лейтенант Шмидт»: «Шелка зонтов дышали жаждой грома». В поэме «Спекторский» (1925–1930), где Пастернак использует образ закройщика-века: поэт пишет о Марии Ильиной, прообразом которой явилась Цветаева, а затем переходит к характеристике века: «…Где верно все, что было слез и снов,/ И до крови кроил наш век закройщик, / Простерлось красотой без катастроф / И стало правдой сроков без отсрочки»^[480]. В восьмой главе: «История не в том, что мы носили,/ А в том, как нас пускали нагишом». И конечно, для Цветаевой он пишет в девятой главе о квартире, в которой жили «швея, студент, ответственный работник, / Певица и смирившийся эсер», потому что она сама – «швея» и «певица». И вспоминается образ швейки-зари в стихотворении «Анне Ахматовой» (1929), написанном сразу после выхода книги Цветаевой «После России». В стихотворении «Город»: «Ветер треплет ненастья наряд и вуаль» (1916, 1928). В стихотворении «Мейерхольдам» (1928): «У окна, опоздавши к спектаклю, / Вяжет вьюга из хлопьев чулок». В стихотворении «Опять весна» (1941): «Это ее чародейство и диво, / Это ее телогрейка за ивой, / Плечи, косынка, стан и спина, / Это Снегурка у края обрыва». Поэт использует «швейные» ассоциации в стихах из романа «Доктор Живаго»: «Разлука», «Хмель», «Свиданье», «Земля». В «Спекторском», в третьей главе встречаем такое, рисующее эпоху сравнение, выросшее из бытовых, жизненных обстоятельств:

Когда он в сумерки открыл глаза,

Не сразу он узнал свою берлогу.

Она была светлей, чем бирюза

По выкупе из долгого залога.

Знал ли Пастернак о любви Цветаевой к бирюзе и вообще к ювелирным украшениям? В «Спекторском», в шестой главе, Пастернак уподобил оставленные вещи Марии сверканию яхонта, то есть рубину. Лабиринт Борис Леонидович называет в поэме из-за трагедии Цветаевой «Тезей», так что упоминание бирюзы у Пастернака, скорее всего, тоже ведет к Цветаевой и ее лирике, где она писала про «браслет из бирюзы старинной» («Быть нежной, бешеной и шумной…»); осыпанный бирюзой серебряный браслет Цветаева вспоминает среди любимых земных примет в стихотворении «С большою нежностью – потому…» (1917). Летом 1927 года у Цветаевой украли «чудный старинный браслет (курганный)» и еще несколько ювелирных украшений (VII, 121). Это был, вероятно, тот самый браслет, «осыпанный бирюзой»; Цветаева вспоминала о нем в письме к Н. Гайдукевич 13 июля 1935 года. Знала Цветаева о свойствах бирюзы и очень ценила ее, недаром собиралась послать дочери Але в лагерь, в ссылку ее браслеты с бирюзой. Бирюза – камень, меняющий цвет с голубого на буро-зеленый и даже черный. В мусульманском мире созерцание бирюзы приравнивалось к лицезрению Корана, бирюзу считали сильным талисманом успеха и счастья. В Европе XV–XVI веков бирюзу носили больше мужчины, она считалась талисманом против падений^[481]. В тридцатые годы Аля не носила колец, которые дарила ей мать; об этом Цветаева с огорчением писала А. Берг. Марине Ивановне казалось, что Аля недостаточно бережно обращалась с украшениями. Возможно, в те годы Алина небрежность была обусловлена сложными отношениями с матерью. В стихотворении «Но тесна вдвоем…» (1922) Цветаева написала о том, что в час страшного суда человек предстанет без всяких земных украшений. Может быть, ей хотелось прислать Але то, что доставляет радость, дает верить вЖизнь, что-то волшебное, магическое, способное победить зло и помочь уцелеть!

О сто моих колец…

«1911 год. Я после кори стриженная. Лежу на берегу, рою, рядом роет Волошин Макс.

– Макс, я выйду замуж только за того, кто из всего побережья угадает, какой мой любимый камень.

– Марина! (Вкрадчивый голос Макса) – влюбленные, как тебе, может быть, уже известно, – глупеют. И когда тот, кого ты полюбишь, принесет тебе (сладчайшим голосом) … булыжник, ты совершенно искренне поверишь, что это твой любимый камень!

– Макс! Я от всего умнею! Даже от любви!

А с камешком сбылось, ибо С. Я. Эфрон, за которого я, дождавшись его восемнадцатилетия, через полгода вышла замуж, чуть ли не в первый день знакомства отрыл и вручил мне – величайшая редкость! – генуэзскую сердоликовую бусу, которая и по сей день со мной» (IV, 150) – сообщает Цветаева в «Истории одного посвящения». Сердолик, оранжевато-красный счастливый камень, предохраняющий от споров, ссор, нервных болезней^[482] Цветаева любила, потому что во времена Наполеона популярны были печатки с сердоликом или агатом, с халцедоном. У Наполеона^[483] был перстень из халцедона. Много читала Цветаева об эпохе Наполеона, может, поэтому, так полюбила и браслеты, бывшие особенно популярным украшением в наполеоновскую эпоху^[484], правда, у нее, обожавшей свои серебряные украшения, не было никакой страсти к роскоши: по свидетельству А. И. Цветаевой, перед замужеством, когда шел раздел разного добра, наследства умершей матери, драгоценности сестры поделили «легко, равнодушно». Бриллиантовые серьги были одни, и разделили их поодной: серег обе неносили. Поссорившись, в один и тот же день понесли их продавать^[485]. А. И. Цветаева пишет о любви сестры к старине и о своем свадебном подарке Марине – «волшебном» аместистовом ожерелье, в котором Марина на фоне инкрустации^[486] (фото 1924–1925 гг.). Аметист – фиолетовая разновидность кварца. При посвящении в сан кардинала посвященному вручалось кольцо с аместистом. В древние времена аметист считали амулетом от опьянения. В средние века его дарили любимым.^[487].

М. Л. Слоним о цветаевской страсти к украшениям вспоминал: «Она очень любила красоту. <…> любила эти перстни, серебряные браслеты, которые всегда носила. Это еще осталось от одного юношеского мифа – цыганки. Вообще она любила женские вещи и сама была очень женственна, несмотря на мужской задор»^[488]. Дошли до наших дней бусы из кости, коралла и темного камня, видимо, появившиеся у Цветаевой в 1920-е годы^[489]; в мемориальной квартире поэта в Борисоглебском сохранился медальон с изображением С. Эфрона и неизвестного (1919 г.), подаренный ей мужем в Берлине в 1922 году^[490]. Сохранились бусы горного хрусталя, бывшие для Цветаевой символом Чехии. Ей захотелось иметь чешские бусы в ноябре 1938 года, когда Чехия была захвачена фашистами. Позже, уже в мае 1939 года, она писала А. А. Тесковой: «Нашла два ожерелья, себе и Але – „moraves“ – и чувствую их Вашим подарком. Свое ношу не снимая»^[491] Просила Тескову о покупке дымчатого ожерелья из богемского хрусталя. Перед отъездом в Россию с благодарностью сообщала Тесковой: «Уезжаю. В Вашем ожерелье и в пальто с Вашими пуговицами, а поясе – Ваша пряжка. (Всё – скромное и безумно-любимое, возьму в могилу, или сожгусь совместно.) До свидания! Сейчас уже не тяжело, сейчас уже – судьба»^[492].

В стихах Цветаева употребляла названия ювелирных украшений и метафорически. В одном из ранних стихотворений – «Зеленое ожерелье» – так поэтично выражено многообразие ярких впечатлений, душевных событий, ждущих в грядущем: «…Не одно ожерелье вокруг наших трепетных пальцев / Обовьется еще, отдавая нас новым огням» (I, 84). Символом красочности будущего выступает хризолитовое ожерелье, зеленое, в цвет глаз Цветаевой один из самых прекрасных камней-самоцветов. Любовь к бусам запечатлена выразительной метафорой в стихотворении «Ты запрокидываешь голову…», обращенном к О. Э. Мандельштаму, определившей поэзию игрой отражений: «Помедлим у реки, полощущей / Цветные бусы фонарей» (I, 254). Большими бусами горят фонарики в стихотворении «Канун Благовещенья…». Метафорический образ монист-бус использован в «Ручьях». Любовь к бусам выражена сравнением: «пуще корольков-своих-бус» в «Царь-Девице». А в «Молодце» – подруги Маруси – «бусинки / Вокруг жемчужинки».

Цветаева разбиралась в самоцветах, например, знала, что «по холоду узнают настоящесть камня» (VII, 502). О кольцах матери А. С. Эфрон вспоминала: «Два серебряных перстня (перстень-печатка с изображением кораблика, агатовая гемма^[493] с Гермесом в гладкой оправе, подарок ее отца) и обручальное кольцо – никогда не снимавшиеся, не привлекали к рукам внимания, не украшали и не связывали их, а естественно составляли с ними единое целое»^[494]. Сохранилось несколько перстней Цветаевой, например, печатка с сердоликом терракотового цвета; на печатке – гравировки: кораблик в волнах, на другой – якорь, ветвь и монограмма; еще один перстень-печатка с изображением кораблика с надписью: «тебе, моя синпатия»; печатка (сталь, карельская береза), которая, видимо, связана с созданием неоконченного стихотворения марта 1921 года про герб предков – «Попутчик»: «Соратник в чудесах и бедах/ Герб, во щитах моих и дедов / …выше туч / Крыло – стрела и ключ» (II, 11). На перстне – щит, увенчанный короной, на щите: ключ, стрела, крыло^[495]. В революцию Цветаева могла купить серебряное кольцо у проходившей мимо цыганки. Украшения на Кузнецком в ювелирном магазине в годы гражданской войны были совершенно недоступны^[496]. Во всех пьесах Цветаевой революционного времени фигурируют ювелирные украшения: в пьесе «Червонный валет» «у Дамы огромное черное ожерелье и такие же запястья»^[497]. В «Метели» Старуха, воплощающая весь 18 век с его роскошью и красотой, вспоминающая былые времена, тоскующая об алмазных украшениях («Из диамантов – на туфлях – пряжки…», «И в диамантовых звездах – хлыст!»), дарит Даме в плаще перстень с бриллиантом. Кольцо Авроры в «Каменном Ангеле» наделено особыми свойствами: оно «серебряное, как слеза»; Аврора надевает его на руку Ангела. Если «колечко почернеет» – Авроре нужна ангельская помощь. Ангел возвращает Авроре ее волшебное кольцо. Амур пытается снять его, но безуспешно. В финале пьесы Богоматерь приходит на помощь Авроре, когда та читает надпись на кольце. О нелюбви Цветаевой к золоту вспоминала ее приятельница О. Е. Чернова-Колбасина: «…золото, золотой телец, говорила она презрительно, для сытых благополучных и самодовольных» (Поэт и время). В письме к Иваску 4-го апреля 1933 г.: «Хуже золота для меня – только платина. <…> Разве что – золото Рейна!» (VII, 382)

Мотив кольца и поцелуя кольца звучит в ряде стихотворений 1916 года: «Отмыкала ларец железный…», «К озеру вышла…» и др. Поцелуй не только символ любви, но и символ лирики: «только и памятлив, что на песни / Рот мой улыбчивый» (1, 277), «превеликою слыву – поцелуйщицей». Кольцо, перстень в ее стихах – «подарок слезный» (1, 250), символ лирическогодара. Отсюда частое упоминание жемчуга – слезного камня: «…Ох, речи мои морочные, / Обронные жемчуга!» Видимо, это было отчасти откликом на литературную традицию: «Жемчуга» – название сборника Н. С. Гумилева (Скорпион, 1910). Призыв целовать перстни на руке («Еще и еще – песни…») – потребность в хвале поэтической силе, отголосок стихотворения Блока «Седое утро», о котором Марина Ивановна напишет в 1920 году: «Мои до безумия любимые – любимейшие его стихи!) – Точно мне написаны, так и слушаю их – себе!»^[498].

В нескольких стихотворениях Цветаева воспела свои кольца: «Писала я на аспидной доске…», «Дарю тебе железное кольцо» (П. АНТОКОЛЬСКОМУ)^[499], «Тебе – через сто лет». Дарила кольца Ю. Завадскому (серебряный, китайский перстень), П. Антокольскому (немецкий, чугунный с золотом, из которого Антокольский сделал потом два обручальных), В. Сосинскому – серебряный перстень с гербом Вандеи^[500], подаренный вместе с рукописью поэмы «С моря» «за действенность и неутомимость в дружбе», с надписью: «На скольких руках – мои кольца,/ На скольких устах – мои песни/ На скольких очах – мои слезы…/ По всем площадям – моя юность»^[501]. По просьбе бывшего секретаря Л. Н. Толстого В. Ф. Булгакова, подарила свое кольцо с корабликом и бамбуковую ручку, которой писала около десяти лет, Русскому культурно-историческому музею в Чехии^[502], серебряный перстень с кораллом был подарен Зинаиде Шаховской^[503], и уже в СССР – кольцо – Ольге Мочаловой. Возможно, речь идет о нефритовом^[504] кольце, которое Цветаева мечтала обменять на полное собрание сочинений Державина^[505]! В «Поэме Конца» кольцо – символ памяти о любви: «Колечко на память дать?» Любовь к украшениям иллюстрируют письма Ариадне Берг парижского периода, в которых Цветаева выменивала китайское кольцо с лягушкой на ожерелье из лазурита, «из темно-голубого, даже синего лаписа, состоящее из ряда овальных медальонов, соединенных лаписовыми бусами. Сейчас посчитала: медальонов – семь, в середине – самый большой (ложащийся под шейную ямку), потом – параллельно – и постепенно меньшие <…>) Вещь массивная, прохладная, старинная и – редкостной красоты: настолько редкостной, что я ее за десять лет Парижа надела (на один из своих вечеров) – один раз <…>. И старый князь Волконский виды видывавший! все виды красоты:

– Это одна из самых прекрасных вещей, которые я видел за жизнь». (VII, 500–501).

«А ваш лапис буду носить по ночам, из-за его красоты, и вообще приятно – чтобы никто не видел! Угревать его своими снами – и сном – так он будет совсем мой, ибо во сне я – на полной свободе: je moi du moi^[506]» (VII, 504), – обещала Цветаева хозяйке лягушечного кольца. По библейской легенде «законы Моисея» были вырезаны на досках из лазурита. В древности лазурит считался камнем искренности и дружелюбия. Назван, по-видимому, от арабского «азул» – небо, синева^[507]. Особенно ценятся образцы ярко-синего и фиолетово-синего цвета, например, афганский лазурит. Дочь Ариадны Берг помнила, как мать носила это цветаевское ожерелье, оно пропало во время войны (VII, 544). И уже получив обещанное кольцо, Цветаева писала своей корреспондентке: «Эта Ваша лягушка охраняла меня целое лето, со мной шла в море, со мной писала повесть о Сонечке, со мной горела (горели ланды, мы были в кольце огня), и все это были – Вы» (VII, 509). И позже, радуясь, сообщению Ариадны Берг о том, что та ждет рождения сына: «Ваша синяя лягушка на моей руке пляшет и рукоплещет руками и ногами» (VII, 518).

На кораллы, янтарь Цветаева смотрела, как на живые. Коралловые бусы, подаренные ей братом Андреем, в 1919 году передарила Сонечке Голлидэй. В древности считали, что кораллы (наружный скелет современных морских беспозвоночных) предотвращают беды, болезни, останавливают кровь^[508]. А. С. Эфрон вспоминала янтарное ожерелье матери, которое Цветаева в числе немногих самых ценных вещей везла за границу:

…янтарное ожерелье: грубо граненые, архаичные «колеса» цвета темного красного пива, нанизанные на вощеную суровую нитку, – в голодный год выменянное Мариной, вместо хлеба, где-то под Рязанью, – были с Мариной неразлучны, странствовали вместе с ней по Германии, Чехии, Франции, а в 1939 году были вновь привезены ею в Россию, где и пропали в войну^[509].

Янтарь – ископаемая смола; в Древнем Риме янтарный кубок можно было обменять на молодого здорового раба. Еще в Средние века янтарь считался могущественным талисманом и целебным средством. Янтарное ожерелье было принято надевать в России, Польше, Украине на мамок и нянек, чтобы младенец рос здоровым^[510]. В конце жизни Цветаева носила восточный мусульманский янтарь, купленный на парижском толчке, и ей казалось, что на ней он начинал играть и сиятьизнутри (VII, 687). Об этом читаем в письме Цветаевой к В. А. Меркурьевой, ровно за год до смерти. Эти бусы, похожие на рябину, сохранились, были представлены на выставке «Поэт и время»^[511]. Марина Ивановна считала, что янтарь может засверкать от любви к нему, от сердечного жара (VII, 672). В стихотворении «По набережным, где седые деревья…», где представляла свой уход через гибель Офелии, Цветаева написала так: «Она ожерелья / Сняла, – не наряженной же умирать!» (II, 229). Многие из своих украшений Марина Ивановна раздарила перед смертью. То в одном, то в другом мемуарном свидетельстве упоминается о ее подарках: Ахматовой – брошку и магометанские чётки, Татьяне Кваниной – кораллы, 13 крупных бусин в виде бочонков^[512], Л. М Эренбург – браслет, Е. Е. Тагер – цепочку-ожерелье с десятью подвесками в форме бурбонских лилий^[513], Коралловые бусы, подаренные З. Кульмановой, представлены ныне в мемориальной квартире Цветаевой^[514]. В одном из последних стихотворений февраля 1941 года о близости смерти Цветаева написала, использовав в качестве символа жизни любимый янтарь: «Пора снимать янтарь, / Пора менять словарь, / Пора гасить фонарь / Наддверный…» (II, 368). Из воспоминаний Л. М. Эренбург известно, что в день самоубийства Марины Цветаевой, 31 августа 1941 года, подаренный ею серебряный браслет разломился надвое прямо на руке^[515].

Я голею…

В юношеском стихотворении, созданном в день Вознесения 1915 года, Цветаева так писала о своем союзе со стихией Воздуха:

Что видят они? – Пальто

На юношеской фигуре.

Никто не узнал, никто,

Что полы его, как буря.

…………………………

Как птицы полночный крик,

Пронзителен бег летучий.

Я чувствую: в этот миг

Мой лоб рассекает – тучи!

(I, 236–237)

В Мёдоне в 1928 году с Муром на прогулке Цветаева сфотографирована в длинном свободном, довольно широком для нее двубортном пальто ниже колен, с карманами и широким воротником, этот воротник можно было перебрасывать через плечо, как шарф. На фотографии шарф-воротник обхвачен в талии поясом. Именно это пальто упомянуто в письме Пастернаку в 1928 году: «С 1925 г. ни одной строки стихов. Борис, я иссякаю: не как поэт, а как человек, любви – источник. <…> А – с чего мне сейчас писать? Я никого не люблю, мне ни от кого не больно, я никого не жду, я влезаю в новое пальто и стою перед зеркалом с серьезной мыслью о том, что опять широко»^[516]. Слишком широкое пальто – земная достоверность: Цветаева была худа! – и знак земного, бытового существования. Новое пальто не делало ее привлекательнее, и писала она, размышляя о несоответствии внутренней красоты и формы, человеку, которого любила, может быть, больше всех на свете.

В январском письме к А. Берг 1938 года Марина Ивановна просила приятельницу помочь в пошиве кожаного пальто, необходимого в СССР, куда она собиралась уезжать. Ей хотелось заказать в Бельгии коричневое: «А пальто мне нужно complètement croise – п.ч. у меня отмороженные колени и для меня мороз – самый большой страх, какой я знаю» (VII, 514). Она просила сшить коричнево-шоколадное пальто, расширяющееся книзу, с полным запахом, длиной в 120 см, с большими накладными карманами, с «буфными» рукавами с широкой проймой, с прямым воротником, чтобы можно было наложить мех, с широким поясом и большой пряжкой, а из остатков ткани задумала берет. Она шила надолго, зная, что лишних денег нет и не будет и собиралась житьдолго: «…самое важное – качество: хочу – лучшее, т. е. самое плотное, п. ч. на долгие годы» (VII, 519). Эти строки о пальто напоминают читателю о юности, о поре, когда Цветаева была счастлива: «Лиленька, у меня новая шуба: темно-коричневая с обезьяньим мехом (вроде коричневого котика), фасон – вот: сзади – волны. Немного напоминает поддевку. На маленькой белой овчине. Мечтаю уже о весеннем темно-зеленом пальто с пелериной»^[517]. Марина Ивановна любила коричневый – цветДуши!^[518] Из Феодосии 21 апреля 1914 г. сообщала сестре мужа, Е. Я. Эфрон, про двухлетнюю дочь Алю: «У нее масса новых – летних и зимних – платьев, сшитых у портнихи и отлично сидящих. Новое летнее пальто из коричневого шелкового полотна, с золотыми пуговицами. Все ей идет. Она хорошо бегает вниз и вверх по горке и ужасно радуется, когда говоришь „Идем гулять!“»^[519]. 30^го сентября 1916 года в письме из Москвы в Кисловодск Цветаева, ждущая второго ребенка, просит сестру мужа Лилю купить кавказского сукна: «Цвет лучше всего – коричневый, но скорей отдающий в красное, – неоливковый, нетравянистый. Можно совсем темно-коричневый, строгий. …У меня две шубы, и обе не годятся: одна – поддевка, в талью, другая – леопард, а быть леопардом в таком положении – несколько причудливо, хотя Ася и советует мне нашить на живот вырезанного из черного плюша леопарденыша. <…> Чувствую я себя физически – очень хорошо, совсем не тошнит и не устаю. С виду еще ничего не заметно»^[520]. И позже, уже в 1931 году о пристрастии к коричневой одежде: «„Вам коричневый не идет“, да но – я к нему иду: ногами, – руками тянусь»^[521].

В 1933 году крылатая и бедная Цветаева заранее с иронией предсказывала свою смерть в стихотворении «Квиты: вами я объедена…», противопоставляя себя сытой, откормленной буржуазии: «А меня положат голую: / Два крыла прикрытием». «Я ГОЛЕЮ» (VII, 523) – словно вспомнив свои стихи, предчувствуя близкий конец, напишет она 21 мая 1938 года Ариадне Берг о продаже обстановки квартиры^[522]. «Голение» было и прямым (Цветаева продала зеркальный шкаф, кровать и дубовый стол), и метафорическим, творческим: Марина Ивановна разбирала архив, переписывала стихи и поэмы за 16 лет эмиграции.

На одной из последних фотографий в Голицыне зимой 1940 года Марина Цветаева сфотографирована в шубе или пальто с широким овчинным воротником и в маленькой шляпке. Это фото, где Марина Ивановна запечатлена с царственной осанкой, напоминает Ахматову на ее последних снимках. «Бог наделил меня самой демократической физикой: я все люблю – самое простое, и своего барррана не променяла бы ни на какого бобра» (VII, 693), – с усмешкой пишет Цветаева о своем одеянии Н. Я. Москвину. Эту «шкуру», большой бараний воротник, Цветаева купила в Голицыно в сельмаге за семьдесят рублей. «…Седая, мне в масть, цвета талого снега» (VII, 693), – с симпатией отмечала она: мало у нее оставалось земных соблазнов. Сознавая ответственность за каждое авторское слово, огорчаясь маленьким заработкам, вспоминая совет элегантной советской детской писательницы сначала писать начерно, а потом «отделывать», она восклицает в письме тому же адресату: «…мне не из людского уважения шубу шить, а из своих рукописных страниц» (VII, 694). И ей хотелось быть элегантной, но не было денег, условий, настроения. К тому же, она всегда жила другим: тканью стиха, шубойстраниц – они были на первом месте, напоминали об ответственности перед читателем, перед Лирикой, перед Будущим. Однажды молодой поэт Н. Гронский написал Цветаевой полушутливо, понимая природу ее поэтического творчества: «…Ту книгу не дарите, ибо скоро так Вы снимете кожу и сошьете мне кафтан (вот последний подарок! – после такого уже не будет других, – умрете без кожи-то)»^[523]. И Цветаева ушла из жизни, когда исчезла возможность жить одеждой, кожей стиха. Мотивы платья, моды, кроя в текстах Цветаевой глубоко символичны. Они утверждают ее поэтическую, творческую, человеческую индивидуальность; исключительность, оригинальность, современность. В образах, связанных с одеждой, воплотился «бог деталей», «бог любви» (Пастернак)^[524]. Не случайно в <1929> году Пастернак, думая о поэтическом будущем Цветаевой, написал в стихотворении «Ты вправе, вывернув карман…» от ее имени: «Мне все равно, какой фасон / Сужден при мне покрою платьев», утвердив абсолютную органичность Цветаевой не только в искусстве двадцатого столетия, но и в Вечности.

О поэтическом контексте в лирике М. Цветаевой

Прохожий секрета

В 2014 году исполнилось 104 года со дня выхода первой книги Цветаевой «Вечерний альбом», с момента начала ее литературной биографии^[525]. Первая книга Цветаевой была опубликована тиражом 500 экземпляров. Ее издание открыло нового поэта, роль которого в истории поэзии 20 века можно сравнить с ролью Пушкина в девятнадцатом. Несколько лет спустя Цветаева вошла в созведие крупнейших поэтов своего времени, встала в русской литературе рядом с Блоком, Ахматовой, Пастернаком, Мандельштамом, Маяковским и Гумилевым. С появлением Цветаевой русская поэзия обогатилась новыми ритмами, новым поэтическим языком и мышлением, новыми сюжетами и образами, а народно-поэтическое, фольклорное начало стало частью цветаевского стиля, как в сказках Пушкина, стихах Лермонтова и А. К. Толстого. В настоящей главе нам хотелось показать Цветаеву-поэта на всех наиболее значимых этапах творчества через разбор одного стихотворения, для этого нам предстоит пройти вместе с поэтом по тропинкам лирических книг, чтобы лучше понять творческую эволюцию^[526].

«Ядро смысла в скорлупе звука», – так определил В. Ходасевич искусство слова в довольно полемичной и резкой статье о «Ремесле» и «Психее»^[527]. Цветаева свое понимание контекста, поэтической новизны языка объясняла так:

«Одно слово имеет свой смысл.

Два слова создают смысл.

Этот смысл не содержится ни в одном, ни в другом из этих двух слов. Это новый смысл.

Они его не создают, посредством их он устанавливается. Одно-единственное слово имеет один-единственный смысл. Присоедините к нему второе – и вот их еще тысяча.

Два первых попавшихся слова имеют ли единственный смысл, именно им присущий?

И этот их смысл – просто прямая ассоциация, или самая далекая (сложная) <…> Важнейшая задача поэта – обусловить самую отдаленную точку ассоциации. Она-то и самая верная.

Два слова, поставленные на место другого, неминуемо дают новый смысл» (перевод с фр.)^[528]. Ценность работы поэта – в умении ставить слова в нужном порядке, находить для слов необходимое соседство. Из этой сопредельности и возникают ассоциативные связи, из этих связей, союзов, содружеств зарождается искусство. В статье «Искусство при свете совести» Цветаева, говоря о правде поэта, раскрываемой в слове, сравнила Поэта с человеком, который случайно, чудом открывает замок с секретом! Весь мир под замком, и вот поэт под действием вселившейся в него силы наития, вдохновения становится обладателем словесного сокровища. Таким «замком» может оказаться найденная рифма, соединение слов, постановка необходимого тире: «Поэту в собственность не принадлежит ни один замок. Потому открывает все. И потому же, открывая каждый сразу, вторично не откроет ни одного. Ибо не собственник, а только прохожий секрета» (V, 366).

Вечерний альбом

Молитва

Гений поэтических ассоциаций можно угадать уже в стихах «Вечернего альбома»: «Догорев, как свечи у рояля, / Всех светлей проснулся ты в раю»; «Дай нам в душу к тебе заглянуть / В той лиловой, в той облачной комнате!»; «Ах, этот мир и счастье быть на свете / Ещё невзрослый передаст ли стих?»; «Я не судья поэту, / И можно всё простить за плачущий сонет!»; «Мы потому прошепчем: „Милый!“ / Что будет розовым закат!»; «И кивал нам задумчивый Гоголь / С пьедестала, как горестный брат»; «Наши души, не правда ль, еще не привыкли к разлуке? / Всё друг друга зовут трепетанием блещущих крыл! / Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки, / Но о помнящих душах забыл»; «Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема…»; «В большом и радостном Париже / Все та же тайная тоска»^[529].

Стихи «Вечернего альбома» юный автор часто предваряет эпиграфом, обозначающим, что послужило импульсом к стихотворению. Как правило, это разговор, письмо, музыкальный или литературный источник: «… но ведь есть каток» … Письмо 17 января 1910 – эпиграф к стихотворению «Каток растаял»; «…есть встречи случайные»… Из дорогого письма – эпиграф к стихотворению «Встреча»; четверостишие из франкфуртской песенки – эпиграф к стихотворению «На прощанье». Уже «Вечерний альбом» строится Цветаевой как воспоминание о прочитанных книгах, диалог с авторами книг или с их персонажами: «Как мы читали „LICHTENSHTEIN“», «Книги в красном переплете», «Сестры» и др. Это книги о Наполеоне, о герцоге Рейхштадтском, сказки Андерсена, Пушкина и Соловьева, пьесы Э. Ростана, «Княжна Джаваха» Чарской, «Дневник» М. Башкирцевой, «Лихтенштейн» Гауфа, «La rêve» Золя, «Die Lorelei» Гейне, «Приключения Тома Сойера» Твена.

В «Вечерний альбом» юная Цветаева включила 111 стихотворений, помещенных в три раздела и написанных в 1908–1910-е годы: 1) Детство; 2) Любовь; 3) Только тени и посвятила блестящей памяти художницы М. Башкирцевой. Дневниковость первой книги, перекликавшаяся с дневником Башкирцевой, станет отличительной особенностью цветаевского стиля. Само построение сборника, эпиграфы, предваряющие разделы, дают представление о круге чтения юного автора, о романтической направленности сборника. Еще одна важная особенность: Цветаева уже в композиции первой книги пытается дать «путь», взросление своей души и отстоять ее «мир», населенный «тенями» настолько же прочно, как и реальными людьми. Конечно, «Вечерний альбом» – полудетская книжка, но в ней – Цветаева царств, сказок, мечтаний, снов первой любви, первых признаний, молитв, бесед с луной и «тенями». Среди стихотворений, вводящих в мир будущей Цветаевой, назовем «Первое путешествие», «Наши царства», «Маме» (1 раздел); «В чужой лагерь», «Связь через сны», «Зеленое ожерелье», «Оба луча», «Наши души, не правда ль, еще не привыкли к разлуке?..» (2 раздел); «В Париже», «Молитву», «Анжелику», «„Прости“ Нине», «Еще молитву» (3 раздел). Названные стихи представляют внутренний мир молодого поэта, предсказывают взрослую Цветаеву – от «Вёрст» до «После России». «Разве можем мы те хризолиты / Придорожным стеклом заменить?/ Нет, не надо замен! Нет, не надо подделок стеклянных!» (1, 84) – могла бы воскликнуть Цветаева и в 18-ом, и в 20-м, и в 25 году, тоскуя о подлинности собеседника! «Дай понять мне, Христос, что не все только тени, / Дай не тень мне обнять, наконец!» – двустишие «Вечернего альбома» выражает чувства Цветаевой периода «После России» (1922–1925). «Но неизменной, как грусть остается, связь через сны» (I, 81), – признание, сохраняющее свою значимость на протяжении всего творчества. Цветаевой неизменно были свойственны «преданность лучу» («Вокзальный силуэт»), верность мечте и романтико-мистическим переживаниям, ощущение двух измерений бытия. Двоемирие можно заметить и в ее первой книге. Деление «Вечернего альбома» на три раздела связано с тем, что Цветаева попыталась разграничить детские, лунно-теневые и любовные напевы внутреннего мира. Три раздела – три грани, воплощающие взросление, – сохранит она затем в сборнике «Волшебный фонарь». Но «Версты» – 2 будут двухчастными, сборник «Психея» фактически весь построен на циклах (их десять). «Ремесло» поделено на две части хронологически. Сборник «После России» подразделен на две тетради хронологически и тематически, по направленности второй его половины вглубь себя, без надежды на диалог читателем. Надо отметить, что, начиная с первой книги, Цветаева всегда видела композицию сборника, переводила лирический опыт сердца и ума в «сюжетный» мир книги^[530].