Текст книги "Берия, последний рыцарь Сталина"

Автор книги: Елена Прудникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 48 страниц)

Покушение на КПСС

И опять-таки неясно, по какой причине принято считать, что весной 1953 года борьба развернулась между личностями в схватке за личную власть. Как будто бы не было в стране группировок, все были едины и монолитны, партия – наш рулевой, просто на водительском месте происходит тихая возня вокруг руля – с отдиранием пальцев от вожделенной «баранки» и спихиванием с сиденья. Ой ли? Смерть лидера всегда приводит к схватке не между людьми, но между группировками. Если в стране нет разных партий, значит, есть партии внутри партии. А что мы о них знаем?

Итак, что мы имеем «наверху» в конце 40-х годов?

В 30-е годы партия делилась на «сталинистов» и оппозиционеров – «верных ленинцев», «большевиков». Первые были государственниками, созидателями, вторые – революционерами, разрушителями, борцами. С чем бороться – дело шестое. Если получится, то с мировым капитализмом, не получится – с «узурпатором» Сталиным. В ходе репрессий конца 30-х годов «большевики» нашли себе новую цель: самих себя, и за пару лет успешнейшим образом извели себя почти под корень. К сожалению, не полностью – ну да нет в мире совершенства. Однако проблема «власть – оппозиция» была снята. К счастью для страны, ибо в условиях надвигающейся войны только разборок с оппозицией не хватало…

Начиная с конца 30-х годов, Сталин стал всемерно укреплять режим личной власти. В начале войны эта власть стала абсолютной. Вождь, оставаясь главой партии, стал еще и председателем Совнаркома, председателем ГКО, министром обороны и Верховным Главнокомандующим. Во время войны это была необходимая мера, с коллективным руководством Гитлера не разобьешь, это тебе не Югославию бомбить или Ирак захватывать.

Но война закончилась, а вождь не спешил восстанавливать коллегиальность, оставаясь по-прежнему и фактическим главой партии, и председателем Совнаркома, сложив с себя разве что пост министра обороны. Почему? Ведь теперь можно восстановить коллегиальное руководство! Почему он не стал? Потому, что к тому времени «наверху» сложился новый баланс сил.

Тогда же – это отмечают многие, хотя и не очень внятно, Сталин постепенно начинает перемещать центр тяжести в управлении страной из ЦК партии в Совнарком. Перемещать потихоньку, по-прежнему не выпуская из рук абсолютную власть. Все реже собирается Политбюро – это не значит, что к управлению страной пришли другие люди, просто со своими соратниками Сталин теперь встречается на заседаниях Совнаркома. Политбюро теряет свое значение как властная структура, и партийные аппаратчики наблюдают за процессом с явной тревогой.

А Сталин давно уже недоволен партийным аппаратом, новыми барами и господами Страны Советов. Тут надо помнить, когда и как партия получила свою «руководящую и направляющую» роль. Во время Гражданской войны, когда ни в одной из важных областей государственной жизни, будь то госслужба, армия, промышленность или еще что, большевики не имели своих кадров, им поневоле приходилось пользоваться услугами царских специалистов. «Спецы» были квалифицированны, но ненадежны, а собственные выдвиженцы работали вообще кто во что горазд. И вот для того, чтобы присматривать за всей этой публикой, как-то организовывать ее, и использовалась партия, как этакий глобальный комиссар.

Но время шло, постепенно вырастали свои кадры народного хозяйства и государства, и надобность в партийном пригляде уменьшалась – но партаппарат-то не собирался отдавать свою «руководящую и направляющую» роль. И вождь не мог не вступить по этому поводу в конфликт с аппаратом КПСС.

Косвенно о недовольстве Сталина свидетельствует сцена, которую в своих воспоминаниях привела Светлана Аллилуева. В конце октября 1941 года она ненадолго приехала из Куйбышева в Москву повидаться с отцом и, между делом, рассказала ему, что в Куйбышеве организовали специальную школу для эвакуированных детей. «Отец вдруг поднял на меня быстрые глаза, как он делал всегда, когда что-либо его задевало: “Как? Специальную школу? – я видела, что он приходит постепенно в ярость. – Ах вы! – он искал слова поприличнее, – ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай!”»

Конечно, это свидетельство девочки, которая не очень-то поняла, что произошло, и просто изложила увиденное и услышанное. Но эта вспышка, как молнией, освещает внутреннюю, не декларируемую позицию вождя.

И ведь аппарат, к которому мы привыкли, партийные боссы брежневских времен – это совсем не те люди, что заправляли партией в сталинские годы. Это как российская купеческая династия: дед разбойничал, отец торговал, а сын выучился в университете, свихнулся, половину состояния отдал на революцию, вторую пропил и с перепою застрелился. При финале мы присутствовали лично. Давайте теперь посмотрим, что представляли собой первые два поколения: разбойников и торговцев.

До революции это была радикальная партия, которая и не готовилась к власти. В нее собирались оппозиционеры-экстремалы, борцы с режимом, то есть, по психологическому типу, разрушители, созидателей там было крайне мало. А потом, паче всякого чаяния, партия большевиков взяла власть, и из этих партийных бойцов с дореволюционным стажем начал формироваться аппарат. За редким исключением, к созидательному труду они были неспособны – психологически неспособны, а это не лечится.

Жизнь их была трудная. Разрушать им не давали, созидать они не умели. Что оставалось? Можно было еще воевать с остатками «классового противника», вот они и воевали – сначала с оппозицией, затем с кулаками, потом с «врагами народа». Кончилось все тем, что в конце 30-х годов, в ходе репрессий, партия с яростью безумца набросилась на себя самое, и большая часть «верных ленинцев» друг дружку перестреляла, к сожалению, прихватив с собой и множество посторонних людей.

Репрессии 1930-х годов выбили большинство старых революционеров, оставив на аппаратных должностях кого попало: иной раз случайных людей, иной раз – карьеристов. И те, и другие быстро адаптировались и задавали новый тон. На место разрушителей постепенно приходили господа.

Серго Берия приводит характерный эпизод. Его семья была близко знакома с матерью Алексея Аджубея, зятя Хрущева, которая неплохо шила.

«…Когда мы вместе обедали у нас дома, Нина Матвеевна неожиданно вновь вернулась к больной для себя теме. Видимо, просто хотела с кем-то поделиться:

– Ужасная семья, Нина! Они меня не принимают. Я для них всего лишь портниха.

Мама опешила:

– Да что ты такое говоришь!.. Этого не может быть.

– Еще как может. Вы исходите из своего отношения к людям, а там совершенно другое. Они – элита, а я всего лишь портниха, человек не их круга…»

Все это началось в 30-х годах и расцвело пышным цветом уже во время войны – новая «элита» со своими спецдомами, спецшколами, спецмагазинами и прочая, прочая. И если б от них была хотя бы адекватная польза!

Правда, Сталин еще с начала 30-х годов ввел номенклатурный принцип, фактически назначая работников на ответственные должности, но у него катастрофически не хватало кадров. Тем более что нормальный профессионал и сам не пойдет работать в партаппарат, он предпочтет заниматься делом. Да, были такие люди, как Берия, как сам Сталин, но это исключения. А в остальном – увы…

И, что хуже всего, потеря своего места в жизни означала для аппаратчика потерю всего. Директор завода, будучи снят со своего поста, пойдет работать рядовым конструктором или инженером, но он не пропадет, потому что знает дело. А куда пойдет уволенный аппаратчик? Улицы подметать? Метлу сломает…

Нет, один конкретно взятый секретарь райкома может быть замечательным человеком, исполненным самых высоких идеалов и добродетелей. Но идеалы есть идеалы, а интересы есть интересы. А спинной мозг – он к конечностям-то ближе…

Уже к концу 30-х годов новое барство сплотилось, а через десять лет превратилось в единую монолитную силу. У этой силы имелись свои вполне определенные интересы. Очень показательно в этом смысле выступление на июльском Пленуме 1953 года бывшего наркома танкостроения, а в то время министра транспортного и тяжелого машиностроения Малышева. Мучительно выискивая, что бы плохого сказать про Берию, он не нашел ничего, кроме обвинения в непартийности. Но посмотрите, как этот человек, не представитель аппарата, а смотрящий на аппарат со стороны, понимает партийность! Золотые ведь слова говорит!

«Не было у него партийности никогда. Он как-то настраивал или толкал не прямо, а косвенно, что партийная организация должна услуги оказывать, когда были приказы секретарям областных комитетов партии, то они скажут, что было понукание – ты то-то сделай, другое сделай.

Голоса: Правильно.

Малышев. Не было положения, чтобы он нас учил, чтобы у партийной организации попросил помощи организовать партийную работу и так далее. Он считал секретарей областных комитетов диспетчерами. За какое дело он возьмется, по такому делу секретарь обкома – диспетчер…»

Вдумайтесь, что он говорит. Идет война. Вся страна работает на победу, двенадцатилетние дети по 12 часов стоят за станками. А партийцев оскорбляет, что их заставляют быть «диспетчерами» в работе на оборону, то есть выполнять те функции, для которых они и существовали в СССР! Они уже тогда хотели заниматься исключительно «партийной работой»: на митингах выступать, собрания проводить – и ничего не делать… Вот ведь сукины дети-то, а?! Впрочем, за что суку обижать, собака – существо верное и честное…

…Таков был противник, с которым предстояло столкнуться Сталину в задуманных им реформах. И таков был послевоенный расклад сил: с одной стороны – партаппарат, с другой – Сталин и те, кто стоит за ним.

Неужели кто-то всерьез думает, что за Сталиным стоял только сам Сталин? При всей его гениальности, он не продержался бы и года. Нет, за Сталиным всегда маячило огромное молчаливое большинство. В 20-е годы это были те, кому надоела затянувшаяся революция, в 30-е – все, кто был наделен государственным мышлением, в 40-е – люди дела. А вот позиция партаппарата изменилась. Если до войны аппаратчики хотели непременно вести страну по своему, вымечтанному в русских ссылках и европейских кофейнях пути, то после войны их вполне устроила бы возможность оседлать страну и ехать в том направлении, в котором она сама движется. Но ехать, а не идти пешком. И тогда между Сталиным и партией появилась возможность диалога.

Итак, в конце 40-х годов – это отмечают многие исследователи – Сталин начал постепенно смещать центр тяжести от партии к Совету Министров. То есть от идеологии к промышленности, от внеконституционного к конституционному органу управления государством.

Тринадцать лет не собирался партийный съезд. Почти перестали проводиться заседания Политбюро. Да и слова, что ЦК должен заниматься кадрами и пропагандой, принадлежат вовсе не Берии, а Сталину, об этом тоже есть свидетельства. Берия эти слова только повторил, и у него были на то основания.

А решающий бой Сталин дал партии в октябре 1952 года, на XIX съезде, том самом, где попросил освободить его от должности партийного секретаря. Учитывая, что он по-прежнему оставался председателем Совета Министров, нетрудно догадаться, что это вовсе не означало намерения вождя уйти на пенсию. В таком случае, что же это означало?

Хотя Сталин и повторял все время: «партия, партия…», но партия без Сталина была ничем. Заседания Политбюро без него ничего не решали и ничем не руководили, кроме внутрипартийных дел. У нас был культ личности, то есть, культ и личность, а весь прочий антураж мог варьироваться. И партия без этой личности сразу превратилась бы просто в общественную организацию. Иными словами, просьба Сталина означала не его отставку, а отставку партии от руководства страной. А уж кому руководить, найдется и без секретарей…

Да и сама развернувшаяся впоследствии борьба с культом личности, помимо расправы с мертвым львом, имела еще один смысл – кстати, именно так она и начиналась, этот смысл был не «еще одним», а изначальным, Сталина сюда приплели потом. Смысл был следующий: сделать так, чтобы лидер никогда больше не смог противопоставить себя партии. Те из читателей, кто вырос при социализме, должны помнить, что авторитет Генерального секретаря никогда не переходил определенных пределов. Он был уже не «вождем и учителем», а первым среди равных.

…Итак, на Пленуме ЦК, состоявшемся после съезда, Сталин попросил освободить его от должности секретаря ЦК. Писатель Константин Симонов, присутствовавший на этом съезде, вспоминал позднее:

«На лице Маленкова я увидел ужасное выражение – не то чтоб испуга, нет, не испуга, а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других… осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина…»

Это «ужасное выражение» трактуют так, словно Маленков боялся репрессий, того, что если отставка Сталина будет принята, то их всех ждет ужасная смерть. Да бросьте вы! Кого из ближайших соратников Сталин предал смерти? Да и при чем тут отставка? Что, перед расстрелом Тухачевского или Бухарина он в отставку подавал? Да кто он такой, этот Маленков, что для его ликвидации вождю пришлось бы выйти из секретариата партии?

Нет, Маленков осознал другую угрозу: это был критический момент, партию пытались лишить власти и, по сути, будущего. Точнее, не саму КПСС, а, пользуясь терминологией Оруэлла, «внутреннюю партию», то есть партноменкатуру, партаппарат. И Сталин проиграл этот бой, покинуть ряды секретарей ЦК ему не дали. Он кое-чего добился, расширив состав высшего органа КПСС, Президиума ЦК, за счет людей из промышленности и партийного контроля, но главная задача решена не была. Партия коммунистов по-прежнему сидела на шее страны и народа, представляя собой немалую опасность.

Почему опасность? Очень просто. Возьмем директора завода. Это власть? Да, но и ответственность. Директор отвечает за свои решения, вплоть до суда и тюрьмы. А возьмем секретаря обкома. Власть у него огромная, куда больше, чем у директора. Попробуй не послушайся – слетишь, ибо партия ведает кадрами. А кто будет отвечать в случае неудачи? Правильно, директор. Вплоть до суда и тюрьмы. Власть без ответственности. Вспомним, как Каганович на Пленуме говорил: «Партия для нас выше всего. Никому не позволено, когда этот подлец говорит: ЦК – кадры и пропаганда. Не политическое руководство, не руководство всей жизнью, как мы, большевики, понимаем…».

Вот за это-то руководство всей жизнью и бился партаппарат! А что, мало? Такая жизнь стоит того, чтобы за нее вцепиться зубами в горло кому угодно, хоть бы и товарищу Сталину. Но хотел ли партаппарат брать на себя власть как таковую – полную власть, вместе с ответственностью – это еще большой вопрос.

Это ведь и трудно, и страшно, и работать надо так, как Сталин работал. А оно им надо?

Такой вот был расклад сил на конец 1952 года. С одной стороны – не «тандем Берия – Маленков», а Сталин, за которым стояло народное хозяйство, возглавляемое Совнаркомом, формирующийся нормальный государственный аппарат и, естественно, Берия. С другой – партаппарат, выразителем интересов которого в разной мере были старые соратники. К тому времени Сталин убрал из первого, самого узкого круга, а значит, отстранил и от решения вопроса о власти, «старых большевиков» Молотова, Кагановича и Ворошилова, оставив относительно молодого, не имевшего дореволюционного партийного стажа Маленкова, которому во многом доверил управление страной, пока он сам занимался… чем? А чем он занимался, если пропустил мимо глаз даже бредовое постановление о выращивании хлеба в Закавказье?

Косвенно, по штрихам и обмолвкам, можно предположить, что Сталин готовил нечто. Это, например, подтверждает в своих мемуарах Д. Т. Шепилов. В 1952 году Шепилов был занят важным делом – написанием учебника по политэкономии. И вдруг его назначают главным редактором «Правды». Он – к Сталину: как же так, у меня ведь учебник…

– Да, я знаю, – сказал Сталин. – Мы думали об этом. Но слушайте, сейчас, кроме учебника, мы будем проводить мероприятия, для которых нужен человек и экономически, и идеологически грамотный. Такую работу можно выполнить, если в нее будет вовлечен весь народ. Если повернем людей в эту сторону – победим! Как мы можем это практически сделать? У нас есть одна сила – печать… – ну, и так далее.

Какие глобальные преобразования задумал Сталин? В настоящее время самым крупным его делом, будто бы намеченным на 1953 год, считается предполагаемое выселение евреев на Дальний Восток. Если ради этого ему понадобилась помощь всего советского народа и экономически грамотный человек на посту редактора «Правды», то, извините, это не политика, это психиатрия, диагноз под названием «мания величия» – не у Сталина, разумеется, а у борцов с антисемитизмом.

Итак, Сталин готовил какие-то преобразования в стране. Но перед их началом надо было что-то сделать с партаппаратом, который мог торпедировать любые начинания. Открытый бой вождь проиграл, теперь приходилось договариваться. Тем более что возможность диалога, как уже говорилось, была…

Кто должен был стать преемником Сталина?

А теперь перенесемся в зиму 1952–1953 годов. Сталин мало появлялся в Кремле. «Старел…» – впоследствии, качая головами, говорили соратники, намекая, что вождь в последний год жизни отошел от дел. Ну да, старел, никто с годами не молодеет, но ведь в маразм-то не впадал, нет об этом свидетельств, даже Хрущев не решился такое написать, лишь намекал исподволь. Серго Берия рассказывает, что в 1952 году видел Сталина раз пятнадцать – даже он, отнюдь не входивший в «близкий круг», – в том числе видел и на заседаниях Политбюро по военно-техническим вопросам, где вождь присутствовал далеко не в качестве «свадебного генерала». Так что Сталин и не думал отходить от дел.

На самом деле у него были серьезные причины показываться на людях нечасто. После 17 февраля он вообще не приезжал в Кремль (почему – о том еще будет речь). Не доверял он и врачам – впрочем, не всем без разбору. Серго Берия вспоминает такой факт: как-то раз Сталин обратился к его матери с просьбой пригласить в Москву врача, который курировал семью Берии. Жил тот в Тбилиси, фамилия его была Кипшидзе. Доктор приехал, осмотрел вождя, получил предложение стать его личным врачом, но отказался, сославшись на возраст. Серго приводит этот эпизод между делом, «среди текста», не придавая ему особого значения… а между тем эпизод замечательный. Из него видно, что, во-первых, вождь опасался не всех вообще эскулапов, а только кремлевских, а во-вторых – что Берии он доверял всецело.

Итак, Сталин сидит на даче, там у него и кабинет, и зал заседаний, и туда к нему постоянно ездят четверо с государственного олимпа: Маленков, Берия, Хрущев, Булганин. Все время о чем-то совещаются. Молотов, Каганович, Ворошилов к тому времени с самой «верхушки» уже сняты, но продолжали пребывать на олимпе, вроде бы в запасе.

Совещалась «пятерка» помногу. Хрущев в своих мемуарах неявно внушает мысль, что занимались они, в основном, застольями и «общением», но позвольте все-таки не поверить.

А теперь давайте попробуем предположить, какие преобразования мог готовить Сталин. Взглянем на состав «пятерки». Мне он с самого начала казался странным. Это ведь не были совещания единомышленников, да и фигуры очень уж разновеликие. Сталин и Берия объединены общими интересами и замыслами, и Берия действительно очень крупный государственный человек. Маленков – первый заместитель председателя Совмина и, кроме того, явно находится «при Сталине», вместо Молотова. Булганин – заместитель предсовмина, хоть и фигура совсем иного масштаба, чем первые трое. Критерий тут простой: они во время войны были членами ГКО, а Булганин – всего лишь членом Военного совета фронта. Ну да ладно, в конце концов, он тоже заместитель Сталина. А что здесь делает Хрущев? Кто он такой?

В своих мемуарах Никита Сергеевич представляет дело таким образом, словно бы он на равных входил в государственную «верхушку». На самом деле это совершенно не так. Хрущев – партаппаратчик, перед войной «слетевший» с должности первого секретаря МК на должность Первого на Украине, в войну – член Военного совета фронта. Лишь в 1949 году он смог вернуть себе утраченное перед войной положение, снова дослужившись до первого секретаря МК и секретаря ЦК КПСС. Член Президиума ЦК? Да их, таких членов, двадцать пять человек! Секретарь ЦК? Да в ЦК одиннадцать секретарей! К Совету Министров ни малейшего касательства не имеет. Так что его привычка говорить «мы» собирательно с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым просто смешна. Кто они – и кто Хрущев!

Так что же делал Хрущев зимой 1952–1953 годов на сталинской даче?

Он мог присутствовать там лишь в одном качестве: как «полномочный представитель» противной стороны, той политической силы, которой Сталин хотел обрезать крылья. А Булганин, кстати, кроме того, что заместитель Сталина, – старый, еще по работе в Московском комитете партии, друг Хрущева. Да и 26 июня он выступил на его стороне.

Вот теперь четко прослеживаются «связки», но совсем не те, о которых пишут все. Одна из них: Хрущев – Булганин, за которыми стоит партаппарат. Вторая: не Берия – Маленков, а Сталин – Берия, и при них Маленков, «писарь»… Маленков-то им зачем, какова его роль в сценарии, который придумывал для страны Сталин?

А вот в этом-то все и дело – зачем им Маленков и почему он участвовал в этих совещаниях по поводу грядущих преобразований! У него была своя, совершенно отдельная роль.

Вождь был уже стар и болен. Он не мог знать, сколько ему осталось, но не мог и не понимать, что случиться, в общем-то, может всякое. И должен был позаботиться о том, что после его смерти станет со страной.

Сколько раз приходилось читать об очередном открытии: обнаружен-де некий загадочный преемник Сталина! Каждый раз называлась какая-нибудь малоизвестная тогда фамилия из состава ЦК или Президиума ЦК. Между тем, преемника Сталина искать не надо, он на виду, как слон в кунсткамере, а слона-то и не приметили.

В 1953 году только один человек мог быть преемником Сталина. По той простой причине, что только один из окружающих вождя людей, по опыту работы и положению пригодных для поста главы государства, мог эту работу «потянуть» по деловым качествам и по интеллекту. Более того, управляя в 30-х годах Грузией, он продемонстрировал блестящие результаты. И, забегая вперед, можно сказать, что и за свои «сто дней» он продемонстрирует не менее блестящие возможности.

Не согласны? А кто еще? Назовите имя!

Кстати, косвенным доказательством этой версии, опять же, может служить тот факт, что Берия частенько задерживался на даче после совещаний. Потом это подавали так, словно он наушничал вождю на соратников и готовил репрессии. Чушь несусветная. Берия не мог сообщить Сталину об этих людях ничего такого, чего вождь не знал бы сам, а возможности собирать негласную информацию и готовить репрессии у него не было – в органах сидели сначала Абакумов, потом Игнатьев, оба и близко не подпустили бы Берию к Лубянке. Но ведь есть и другое объяснение: Сталин просто передавал своему преемнику опыт, готовя его для роли главы государства.

Однако у Берии имелся один серьезнейший недостаток: национальность. Один грузин сменяет другого на троне Империи – исключено. Но ведь этот недостаток можно компенсировать простым приемом – если сделать Берию первым по значимости, а по положению – вторым, поставив во главе страны слабую фигуру, ничего не значащую, но зато национальности правильной. Наши господа «политологи» не додумались, но забавно, что этот вариант углядел сидящий в эмиграции Авторханов. Точно такой же механизм применялся в некоторых национальных республиках, когда во главе ЦК или обкома ставили человека коренной национальности, а замом к нему – русского, чтобы, значит, русский работал. По-видимому, для того и был нужен Маленков, коий после смерти Сталина стал бы номинальным лидером государства, хотя бы на некоторое «буферное» время. Самостоятельную игру вести он не мог, не был способен, так что самодеятельности от него можно было не опасаться. А выждав положенный приличием срок, главой государства мог бы стать и Берия…

И, кстати, ему предстояло снова взять органы, для удобства и единоначалия объединив их в одно министерство, и еще раз навести там порядок, а то абакумовско-игнатьевские умельцы опять черт знает чего наворотили.

А что же делали на сталинской даче Хрущев и Булганин?

Об этом тоже нетрудно догадаться. Проводили переговоры.

Хотела ли партия власти? И да, и нет. Тогдашний аппарат – это уже не пассионарные (хоть и безбашенные) «старые большевики», а «элита» второго набора, сытая и ленивая. Ее представители не собирались ничего преобразовывать, строить какой-то там «новый мир», у них не атрофировался даже инстинкт разрушения. И плевать им было, по какому курсу пойдет держава, их интересовало лишь одно: собственное положение в стране, старой ли, новой – безразлично. Так что с ними вполне можно было торговаться, тем более, что и у партийцев был прямой интерес договориться с «государственниками».

Тут уместно вспомнить послеленинское Политбюро первой половины 20-х годов, где Зиновьев, Каменев и Бухарин всячески воевали со Сталиным, требуя коллегиальности руководства. Когда Сталину болтовня осточертевала, он демонстративно предлагал свою отставку – справляйтесь, мол, сами. Тут же критики разворачивали оглобли, наперебой принимались уговаривать его остаться и, в конечном итоге, шли на его условия. Почему? Да элементарно! У них было своеобразное понимание «коллегиальности»: партийцы всем скопом будут руководить, а Сталин – работать, ибо у них были смутные подозрения, граничащие с уверенностью, что без вождя они управление страной завалят. Угроза отставки – это было то, чем смиряли своих соратников не только Сталин, но и Ленин, Мао и многие другие. И Берия вполне мог бы сказать соратникам: если я не нравлюсь, то уйду министром нефтяной промышленности, и разбирайтесь сами! Догадываетесь, что последовало бы за таким заявлением?

И это еще большой вопрос – так ли уж страстно партия хотела государственной власти как таковой. А вот что у нее можно было вырвать лишь вместе со щупальцами – так это влияние. Об этом же, кстати, проговаривается Каганович, когда после своей эпохальной фразы на июльском Пленуме о «политическом руководстве, руководстве всей жизнью» сразу же поправился: «Но это не значит, что ЦК должен заменять Совет Министров, обком – облисполком и т. д., но мы должны концентрировать политическое руководство…» Вот она, мечта партийного секретаря любого уровня – руководить, но не работать, указывать, но не отвечать… Однако получить такое право они могли лишь из рук Сталина… или подобрать с его могилы.

После XIX съезда сложилась патовая ситуация: никто не мог взять верх. С одной стороны, в делах управления государством Сталину с Берией партаппарат конкурентом не был. В партийных креслах сидели отнюдь не дураки, они прекрасно понимали, что с управлением страны не справятся – как оно в итоге и произошло. С другой, партаппарат мог торпедировать любые преобразования. Сталин уже попробовал помериться с ним силами и проиграл в открытом бою. Идеальная ситуация для переговоров. И, скорее всего, той зимой на сталинской даче как раз и имели место такие переговоры – если хотите, о разделе сфер влияния. Поэтому-то и присутствовал там Хрущев, хотя ему встречи такого уровня были явно не по чину.

Косвенно о том, что расклад сил был именно таков, говорит тот факт, что уже 14 марта на внеочередном пленуме ЦК Маленков, как утверждается в документах, «по его собственной просьбе» был освобожден от обязанностей секретаря, «имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета Министров и секретаря ЦК КПСС». Для Сталина такое совмещение никоим образом не было «нецелесообразно», а Маленкову оно не годилось!

Теперь шло уже формальное разделение властей. Маленков оставался членом Президиума ЦК и даже председательствовал на его заседаниях, но реальной власти в партии больше не имел. Зато Хрущев стал руководителем секретариата – фактически первой фигурой в КПСС.

На каких условиях они договорились со Сталиным, тоже можно догадаться: партийные об этом то и дело пробалтываются. Партии – кадры и пропаганда, Сталину и Берии – управление государством. Вероятно, Сталин изначально предполагал оставить партии одну лишь пропаганду, но, проиграв на съезде, пришлось отдать и кадровую политику. Это много, это огромное влияние, это коррупция и взятки, но тут уж ничего не попишешь, надо платить откупной.

О том, опять же косвенно, свидетельствует разговор, воспроизведенный в книге воспоминаний Судоплатова. Автора мемуаров больше всего поразило, что Берия обращается к Хрущеву на «ты», а саму реплику министра он приводит лишь для иллюстрации. Между тем, Берия говорил Хрущеву:

– Послушай, ты сам просил меня найти способ ликвидировать Бандеру, а сейчас ваш ЦК препятствует назначению в МВД компетентных работников, профессионалов по борьбе с национализмом!

Понимаете? Кадровая политика была громадной уступкой, но кадры пришлось отдать в качестве репарации. А поскольку Сталин получал контроль над МВД, то партийные выторговали себе министерство обороны, которое прибрал хрущевский друг Булганин. Поэтому-то и неудивителен тандем партийцев и генералов, который организовал расправу над Берией. Если б министром обороны оставался маршал Василевский, то пришлось бы приплетать к «заговору Берии» и его…

В общем, расклад понятен, и кто скажет, что он невозможен?

Говорят: мол, удивительно, как это соратники так быстро поделили власть после смерти вождя – уже к 5 марта без шума и пыли были проведены все назначения… Да потому и быстро, что никаких портфелей они не делили, а попросту автоматически реализовали уже готовый сценарий! Маленков стал предсовмина, Булганин – министром обороны, Берия – заместителем Маленкова и министром внутренних дел.

Лаврентий Павлович совершил одну ошибку – повел себя слишком уверенно. Кстати, его властность и уверенность после 5 марта тоже говорят о том, что он чувствовал себя первым в стране. Сценарий-то был, и в нем Берии отводилось место реального главы государства. Да, существование негласного договора подтверждается еще и возмущением соратников после его смерти – он, мерзавец, проталкивал черт знает какие решения, он нас заставлял… Заставишь их, как же! Нет, не заставлял их Берия, а проводил преобразования в стране, а когда заступал за границу раздела, ему бдительно указывали на место.