Текст книги "Подземный корабль"

Автор книги: Екатерина Шерга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Попытаюсь помочь, но ничего не обещаю, ты даешь мне слишком мало времени. Подожди три часа, и у меня будет ответ.

Тут же я понял, кому надо звонить. Николай Андреянович Сапожников, который теперь, за его почтенность и заслуги, был взят на должность главного редактора некой медицинской газеты. Мы с ним помянули светлой памяти Центр науки и культуры. Еще минуты две попечалились о том, как непросто все в жизни. Потом я попросил познакомить меня с лучшим специалистом из тех, кто в Академии медицинских наук занимается кардиологией. Н.А. дал мне телефон профессора Бориса Ильича Хрушина, и, решив, что кто-то у меня серьезно болен, наказал держать хвост пистолетом.

К этому Хрушину я поехал на Профсоюзную. Человек, открывший мне дверь, был невысок ростом, лыс, обладал черной с проседью бородой и огромными, глубоко запавшими, страшными глазами…Раскольники, лесные скиты, пожары – вот что сразу представилось мне. Ради моего визита он нарядился в рубашку, зеленый галстук и старый, добротный пиджак с рисунком, в точности напоминавшим "белый шум" на экране телевизора, когда окончены все программы. Мы с ним, впрочем, договорились. "Удачно, что вы позвонили мне именно сейчас. У меня есть черновик моего доклада в академии, там собраны все данные – и крайне интересная статистика". Затем он с усмешкой поинтересовался, собираются ли господа бизнесмены оплатить его услуги. Когда я назвал ему сумму, он удивился так сильно, что схватил себя за бороду, словно мужичок из сказки.

А доклад он сделал вполне качественный, и Цыган, посмотрев на цифры, сказал, что, похоже, речь может пойти о серьезном контракте. Несколько дней спустя у нас произошла еще одна встреча. "Моя компания зарабатывает очень много, – говорил мне Цыган, умеренно и обоснованно понтуясь. – В медицине я ничего не понимаю и честно тебе скажу: чем меньше буду понимать, тем лучше будут идти дела. Мне понравилось, как ты нашел того мужика. Соглашайся на две штуки в месяц знакомить меня с людьми, подгонять контакты. А в случаях, когда ты мониторишь сделку от начала до конца и она приводит к деньгам, я бы платил тебе десять процентов. Я знаю, что у тебя есть свои проекты, но заработки лишними не бывают".

Это оказалось не такой уж трудной работой: быть посредником между академическим, старым миром, миром моих родителей и родственников – и миром тех людей, которые наняли меня. Мое образование и здравый смысл пригодились Цыгану – несколько раз я спасал его, когда он с невежеством и азартом отечественного бизнесмена хотел впутаться в разные шарлатанские проекты. Он уважал меня и слушал. Работа на него занимала немного времени.

Но часто я думал, как мало зависит от самого человека, как много – от обстоятельств и той бессмысленной вещи, которая называется статусом. Обратись я тогда, той безнадежной осенью к Коростылеву за работой, я бы ее, скорее всего, получил. Быть может, меня – как не слишком эффективного менеджера среднего звена – точно так же подарили бы снисходительному и успешному Эдуарду Цыгану. Возможно, что занимался бы я, учитывая мой диплом, примерно тем же самым. Только за мой труд мне были бы снисходительно брошены совсем другие деньги. Но так получилось, что к этим людям я вошел с парадного, а не с черного хода.

За свою новую жизнь я особенно не цеплялся, но и выпадать из нее не хотел. Раз судьба выносит меня куда-то к иным берегам, не стоит препятствовать ей.

…И теперь у меня была Наталья.

Перед вторым нашим свиданием я спросил, что подготовить к ее приезду.

– Все, что сочетается с шампанским, – ответила она. – И если достанешь розовый брют, это будет супер!

Я понял стиль, которого надо придерживаться, и одобрил его. Вместе с ней в "Британскую империю" явились комнатные туфельки из синего атласа, на высоких каблуках-шпильках, с неуловимыми, невесомыми помпонами из меха. Со своей стороны я ответил тем, что стал водить ее в лучшие бутики Москвы и покупать шелковые халаты, купальники и дорогое белье. Вот это она любила. При виде разложенной на прилавке горки атласа и кружев стоимостью пятьдесят евро за грамм ее красивое лицо итальянской крестьянки оставалось бесстрастным, но глаза загорались просто зверским блеском.

Иногда ее кожа пахла травами, ванилью, лимоном – это означало, что ко мне эта женщина явилась из спа-центра или массажного салона. Она с большим уважением относилась к своему правильному, сильному телу, служа ему так, словно то была доверенная ей святыня. И в то же время ей была свойственна какая-то небесная, высшая объективность в оценке своей внешности. Я спросил, любит ли она надевать деловые костюмы. "Милый, – тут же отозвалась моя подруга, растягивая слова, – это же будет соверше-енно нелепое зре-елище!" И правда – ей были свойственны расширенные книзу юбки, свитера из нежной шерсти, носила она и темные платья с высокими воротничками, как у школьницы, а на длинной шее всегда блестела тонкая цепочка. Один раз по моей просьбе она надела черные брюки, бросила на плечи узкий, гранатового цвета шарф, волосы распустила – и стала похожа на героиню тех фильмов, где свидетели падают с манхэттенских небоскребов, а последний выстрел звучит уже в финале, под титры.

Я пробовал располагать ее в курительном салоне, устраивал на диване, словно восточную красавицу, все это делать с собой она разрешала, хотя и без особенного энтузиазма.

Но ванную комнату оценила вполне. Тогда в одной из торговых галерей я посетил специальную лавочку, где накупил мешочки с морской солью, шершавые бомбочки, которые в воде с шипением взрывались в пену. Выбрал все, что могло бы понравиться ей – и за свои труды был вознагражден картинами нереальной красоты.

Несмотря на свой первобытно-языческий облик, эта женщина, посещавшая меня два или три раза в неделю, была существом крайне рассудочным. Ни разу в жизни я не видел, чтобы чьими-то действиями до такой степени управлял здравый смысл. Как-то в разговоре я сказал, что в будущем, когда создам семью… Коротко и ясно тут же мне объяснили: "Дорогой, за тебя выйдет замуж только су-умасшедшая". В глазах разумной Натальи Михайловны невысока была цена постоянному союзу с кем-то подобным мне: чрезвычайно богат, располагает досугом; вокруг, несомненно, алчные девушки, постоянные соблазны. Ко всему этому следовало относиться крайне неодобрительно. Сама же она в семейной жизни превыше всего ценила стабильность.

О своем призрачном Вадиме она реально заботилась. Нет, правда, то был истинный идеал жены и матери. Однажды я вдруг ее потерял, искал по всей квартире и, наконец, обнаружил в кухне. Прижавшись к столу, как-то внутренне собравшись, поставив одно колено на стул, она обсуждала, как строить отношения с неким буржуйским партнером: "И всякий раз давай понять: в России есть свои правила бизнеса и без твоих советов он здесь пропадет, только не проговаривай это открыто, а постепенно подводи его к такой мысли…" Я подумал, что ей будет неловко оттого, что я застал ее за таким исполнением супружеских обязанностей. Но она, увидев меня, строго погрозила пальцем и продолжила разговор.

Не сразу, но я все-таки сумел разобраться с ее истинным отношением ко мне. Обыкновенная представительница ап-мидл класса, женщина тридцати с лишним лет, уже давно замужем за человеком, неторопливо делающим неплохую карьеру. И вот теперь она могла позволить себе эти тайные встречи. Она многое могла позволить себе. Подобным же образом бизнесмен, чьи дела в порядке, а компания управляется разумно и правильно, может, посмотрев в окно на однообразную природу, заказать билет и недели на две отправиться к островам в Индийском океане.

Была умной, но к уму своему допускала неохотно. Когда я пытался понять ее внутреннюю жизнь, мне казалось, что я общаюсь со своим псевдовикторианским шкафом: множество дверей и ящичков и далеко не все открываются. Иногда она забывалась до такой степени, что начинала обсуждать со мной карьерные и иные дела своего мужа (что меня сильно напрягало). Но вздумай я спросить, были ли у нее любовники до меня – не снизошла бы даже до того, чтобы посмеяться надо мной за этот вопрос. Несколько раз она пыталась проникнуть в мои обстоятельства (не ради праздного любопытства, я подозреваю, а чтобы и мне оказать помощь). Когда поняла, что к объяснениям собеседник не расположен, немедленно и навсегда прекратила все расспросы. Вот это я оценил.

Совершенно, совсем не тот тип женщин, что обычно нравился мне. Правильные черты лица, правильность холодного ума – все должно было казаться мне скучноватым. Но ей было свойственно такое страстное желание максимально использовать жизнь, взять, даже отобрать решительно все ее дары… Она напоминала героиню, которая сражается за правое дело, а я чувствовал себя сообщником и соратником по борьбе.

По ее желанию, в углах спальни теперь стояли розы. Она предпочитала экзотические оттенки – фиолетовые или темно-оранжевые. В магазине элитных вин на соседней улице я стал любимым клиентом, получил золотую карту, и продавщицы знали меня по имени. Ей нравилось, сидя у меня на коленях, изучать на экране компьютера меню хороших ресторанов: с необыкновенно серьезным выражением глаз, словно рассчитывая траектории планет, она выбирала утку в портвейне или манговый крем на льду – потом все это к нам доставлял посыльный.

Когда наступило настоящее лето, мы стали выбираться за город. К тому времени я получил от Цыгана проценты за одну из очень серьезных сделок и мог позволять себе дорогие развлечения – например, нанять маленькую яхту. Мы кружились на зеркале водохранилища и черт знает что вытворяли в каюте, потом устроили стоянку на берегу. Я разжег костер, она жарила над огнем креветки, нанизав их на тонкие палочки. Белое вино ждало в ведерке со льдом. Вдруг стебли камышей зашелестели, и цепочка пестрых уток пожаловала к нам на берег. Наталья, лежа на траве, протягивала к ним руку с кусочком багета, а они оранжевыми клювами доставали хлеб из ее пальцев…

Так я жил и ждал, что будет дальше.

15

Лето началось с того, что во дворе “Мадагаскара” по газону стали ползать люди в синей рабочей одежде, напоминавшие одновременно инопланетян и муравьев. Вынимая из тачки маленькие горшки с цветами, они стремительно принялись выкладывать логотип известной марки коньяка. Морохов поинтересовался истоками этого феномена. От Ибрагима Евстигнеевича он получил объяснение, какого и стоило ожидать – владельцы бренда заключили контракт на рекламу с хозяевами “Мадагаскара”…. Ладно, ползайте. В любом случае – сейчас не до вас.

Однажды он зашел в “Сады Семирамиды”. От упавших в прошлом году семян в ящиках и горшках взошли какие-то растения – бледные, вялые и неинтересные, как российский средний класс. Не устроить ли на этой перемычке между башнями настоящий хороший сад? Он вызвал Варвару, начал сообщать ей свои замыслы и тут же понял, что по неведомой причине садовница упорно им сопротивляется. Даже спорить не стал – позвонил в фирму, которая занималась ландшафтным дизайном. К нему приехал отряд с рассадой и горшками, с готовыми цветущими розами и седыми средиземноморскими колючками – совершенно такими же, что растут между камнями на крутом приморском обрыве где-нибудь в районе Сен-Тропеза. Варвара наблюдала за этим молча, сложив на груди руки – как Наполеон за разгромом своих войск при лейпцигской Битве народов. Ребята аккуратно, словно фармацевты, отмеряли дозировку почвогрунтов, окунали туда длинные белые бороды корневых систем, фиксировали шпалеры, вязали на них лианы. Руководила ими девушка лет двадцати пяти, в кепке, в рубашке с засученными по локоть рукавами. В перерыве между работой она курила, облокотившись на парапет, держа сигарету в маленькой руке – и пепел уносился уже в Московскую область. Повязанный на шее маленький темно-алый платок удачно оттенял ее тонкий, почти неуловимый загар. Она действительно была умным и талантливым дизайнером, потому что только этот платок так и не сняла потом, уже в его квартире, где они вдвоем отмечали окончание озеленительных работ.

Через две недели фирма прислала Мстиславу Романовичу письмо, где ему намекали, что теперь сад надо заселить согласно последним модным тенденциям. Тут же по каталогу были предложены возможные пластиковые гости: большей частью гномы в широком ассортименте. Еще предлагали девушку, причем специально состаренную, со следами вековой пыли во всех алебастровых углублениях. Пытались продать угрожающий четырехъярусный фонтан со светомузыкой и лазерными эффектами. Предлагали электрический мини-трактор, утят из оникса, собачек из мраморной крошки. Предлагали льва сидящего, а также льва в позе нападения. Все это он отверг.

Зато в итальянском мебельном магазине Морохов раздобыл себе пляжную раскладушку из мягкого холста и бамбука. Под крышей павильона “Парижского кафе” теперь лежали его плавки и крем от солнца. Из утвари, хранившейся в кафе, он оставил себе один матерчатый зонт, один стул с ажурной пластиковой резьбой на спинке и круглый столик, который действительно был похож на своих собратьев из настоящих французских бистро. Все прочее велел сослать в подвалы “Мадагаскара”.

Теперь, вернувшись из тренажерного зала и бассейна, он располагался под ронявшим на него лепестки кустом. Читал, слушал музыку, смотрел на близкое, домашнее, цвета голубого льна небо. Звонил вниз бармену – Антон приносил ему бутылку холодного пива, или бокал мохито, или просто минеральную воду с кубиками льда.

Иногда он позволял себе подобным образом проводить все утро выходного. Несколько истерически жарких дней, которые иногда дарит условное московское лето. Вся местная мадагаскарская природа – блестящие мозаики на стенах, ковровые дорожки в коридорах – словно выцветала. Таким же полинявшим ковром располагалась внизу бесшумная воскресная Москва, и, собрав последние силы, медленно полз по ее узору одинокий автомобиль.

В один из таких дней, во вторую его половину, была встреча с Валерием Мариевским.

Он один из лучших в Москве адвокатов-налоговиков. Ему тридцать пять лет, выглядит он и старше своего возраста, и моложе. У него тонкий юношеский профиль и вялая кожа вокруг глаз и четко очерченного голубоватого рта. С недавних пор он завел обычай раз в году на месяц исчезать: это время он проводит в частной клинике, на попечении квалифицированных психиатров с западными дипломами. Валерий отличный парень – образованный, с тонким, необычным умом, способный на классные приколы. Он ведет жизнь старого холостяка, часто меняя женщин, всегда серьезно относясь к их качеству. Все его спутницы рослые, с кротким замшевым взглядом и крупными гладкими ногами. У них добрый характер. Они всегда молчат. При виде их вспоминаются те коровы, которых некий русский барин, когда путешествовал, велел гнать за своей каретой, чтобы всегда иметь в дороге свежий бульон.

В зале пустого ресторана было прохладно, полутемно и тихо, словно в уголке леса. Их встретил метрдотель стильного, но странного вида: молодое лицо и узкая длинная бородка, очень светлая и оттого казавшаяся почти седой. Адвокат, пока его усаживали за стол, все время рыскал взглядом вокруг, и сомнение отражалось на его лице, словно он хотел что-то сказать, но колебался. Потом, положив подбородок на руки, Валерий замолчал. Морохову показалось, что тот сейчас заснет.

Но когда Мстислав Романович начал рассказ о деле, которое все сильнее и сильнее раздражало его в последние два месяца, адвокат принялся слушать внимательно и молча. Потом, подняв голову, он вдруг лениво улыбнулся каким-то совершенно своим мыслям. Морохов запнулся, а потом и вовсе притормозил, как любой человек, который делает потрясающее открытие, что, помимо его проблем, собеседник может быть занят и своими собственными мыслями и тревогами.

Спустя две или три секунды Валерий вновь спустился в этот мир, бережно распределил по тонкому ломтику хлеба пестрое, с травами масло и предложил рассказывать дальше.

– …Да, – послушался его Слава. – Повторяю, это обыкновенный чиновник из министерства, недорогой, даже в чем-то полезный. Давно намекал, что нам есть о чем побеседовать. Ладно, раз ты такой разговорчивый, давай встретимся…

– Прости, но меня раздражает эта лампа над нашим столом, – прервал его Мариевский. – Она явно гораздо ярче светит, чем остальные.

– Что? – переспросил Морохов.

Официант прикрутил над их столиком лампу. Лицо адвоката с каждой минутой темнело от досады.

– Не знаю, – сказал он. – Предлагаю все-таки пересесть.

Вдвоем они стали перебираться за другой столик. Обслуга ресторана испуганно и торжественно перемещала за ними тарелки с закусками. На кухне в эти минуты, нахмурившись, повар принялся создавать шедевр этого ресторана: тонкую и высокую башню из даров моря. В ожидании финального креветочного шпиля официант, прислонившись спиной к холодильнику, рассказывал своим коллегам про адвоката:

– Мужик в плане психики наглухо убитый. Месяца два назад пришел с блондинкой и вылил ей на голову шабли шато де ла Гренуй. Целую бутылку ноль семь, прямо из кейва. А взгляд такой, как будто, блин, стихи при этом сочиняет. Сейчас он сидит пока пришпиленный, но, я думаю, себя еще докажет.

– Да, юморок своеобразный, – согласился повар. – Стой! Она, сука, не туда ползет.

Высунув кончик языка и успокаивая башню взглядом, он обеими ладонями примял и спрессовал ее этажи – так дети на пляже укрепляют цитадели песочных замков. Вручил официанту, тот принес Мариевскому, который, не взглянув, сразу обрушил сооружение вилкой. Адвокат опустил голову, взгляд его сделался совершенно отсутствующим. Но как раз это Славу не тревожило – он давно общался с Мариевским и знал, что именно такое бессмысленное выражение означает у того крайнюю степень сосредоточенности.

– …А потом он предложил двоюродного брата или сестру жены? – сказал адвокат, прерывая рассказ Морохова.

– В моем случае – сына, – ответил Мстислав Романович. – Сын весной окончил институт, отец решил, что пусть у него сразу будет нормальный бизнес…

– Напомни еще раз твою ситуацию, – попросил адвокат. – Что у тебя со всякими формальными обстоятельствами?

– Значит, смотри. По документам, владельцем моего холдинга является некая компания, которая зарегистрирована на острове Мэн. Она записана на мужика – я его в глаза никогда не видел. Но есть гарантия, что до него наша прокуратура, да не только она, даже ЦРУ и Моссад ни при каких условиях не доберутся. Ну и он сам в Москву не приедет и не скажет: “Здравствуйте, вот он я!” У меня есть один приятель, который любит рискованные бизнесы. Он часто ездит по Средней Азии и при случае у всяких местных оборванцев покупает их паспорта. Одну такую ксиву я у него потом перекупил, на нее и зарегистрировал фирму. То есть формальный владелец моего холдинга – какой-то бородатый чувак, который в горах пашет землю, а может быть, и убили его давно…

Их столик был у самого окна. Вдруг вечерняя тьма принесла целую стаю монахинь в черных одеждах. Они медленно двигались мимо, размахивая руками. Только стекло мешало протянуть руку и коснуться этих фигур. Одна из них на ходу повернула голову и медленно посмотрела внутрь зала. В ее взгляде Мстислав Романович ожидал увидеть осуждение или же любопытство. Но она смотрела на него, не видя. Люди в ресторане интересовали ее не больше, чем голуби на бульваре.

Потом пошли обычные прохожие, но вот их сменила новая группа женщин в платках и длинных, до пят, юбках. Все они были немолодые, уже чуть прибитые жизнью к земле, среди них выделялась худая, длинная девушка в очках, голова ее была повязана косынкой, небольшой рюкзак болтался на спине.

– Смотри, опять богомолки, – сказал Морохов. – Откуда столько?

– В Москву привезли мощи праведного Филарета Смоленского, – ответил Валерий. – Паломники идут с визитом в храм Христа Спасителя. Моя сестра с мужем отстояли шесть часов. Ты оторвался, Слава, от новостей Москвы.

Разговор прервался оттого, что пришли убирать посуду. Мариевский сделал короткое движение локтем и задел официанта по руке. С одного из блюд упала вилка, вырвав кусок недоеденного тартара из тунца, она лежала на полу, как улика, свидетельствующая об убийстве. Мариевский отвернулся, но во взгляде его блеснула тень удовольствия. С увлечением он продолжил рассуждать:

– Давай решать, что в такой ситуации ты можешь сделать с твоим бойким чиновником. Алгоритм такой – или договариваться с ним на приемлемых условиях, или воевать. Я уже понимаю, что ты склоняешься в сторону войны. Предположим, в прокуратуре начнут им заниматься, но это – сотка, и то, если твоя фактура. Следующая точка ветвления – есть в его жизни криминал или нет. Если нет, то его надо создать, и вообще поиграть вариантами, но при этом цена возрастет многократно. Тогда он возвращается немного охреневший, но работать с тобой уже категорически не хочет…

Еще поговорили. Мариевский слушал очень внимательно, иногда задавая вопросы.

– Как я понимаю, расстались вы друзьями. Он никаких жестких ответных действий от тебя не ожидает.

– Кажется, да. И ведет себя абсолютно уверенно. Когда принесли счет на восемьсот с чем-то евро, он не потрудился хотя бы для приличия потянуться за бумажником.

– Да, да, – подтвердил Мариевский. – Самоуверенность губит людей. Вот и тебя, Слава, она обязательно погубит.

Два кротких предмета стояли на деревянной подставке – керамические сосуды для уксуса и масла. Адвокат все никак не мог наладить с ними отношения: передвигал то дальше, то ближе, как будто это были важные фигуры в шахматной игре.

– Это называется синдромом навязчивого состояния, – объяснил он спокойно. И спросил: – Ты с водителем ездишь? Ни при каком раскладе не садись за руль сам. Бросят тебе бомжа под колеса – получишь десятку. Ты не Ходорковский, никто не сможет сказать, что это – политическое дело.

– Политический наезд, – сказал Морохов.

– Слушай, ну это же кайф. Это смешно до невозможности, – ответил Мариевский и в подтверждение этого тут же стал смеяться. Слава молчал и смотрел на него. Аккуратная рука официанта поставила перед Мороховым какую-то еду, он медленно за нее принялся, съел, опустевшую тарелку убрали, а Мариевский то замолкал, то снова начинал смеяться.

Спокойно затем сказал:

– И все же, Слава, подумай о вариантах компромисса. Я осознаю, ты это воспринимаешь как челлендж и хочешь его одним ударом сокрушить. Но рассмотри, хотя бы попытайся рассмотреть предметы под другим углом. Ты привык существовать в сиянии своей крутизны, ты не улавливаешь шум времени, а этот шум, в смысле шепот, подсказывает определенные вещи. Подумай о том, какие возможности ты получишь, если все-таки начнешь с ним сотрудничество… Все-таки тот зал гораздо лучше.

Уже другой метрдотель, сумрачный, с тяжелой челюстью, похожий на призрак мертвого лорда, стал водить их по второму залу. В его глазах была готовность вытерпеть все до конца. Такое же намерение было и у Мстислава Романовича.

Перебрались и сели рядом с баром. Парень за стойкой, положив перед собой наваленную в пластиковый мешок зелень, принялся отрывать листки от стеблей. Повеяло синим, холодным запахом мокрой мяты. Мариевский сделался очень веселым. Довольно вытянул вперед ноги, хрустнул бледными пальцами рук, потом, вновь подозвав официанта, потребовал немедленно поменять нетронутую пепельницу. Официант, несмотря на опыт и выдержку, все же не понял и замешкался. Мариевский, помахивая тонкой рукой, закричал ему:

– Поймите, что я не намерен ждать! – Потом, обращаясь уже к Морохову, миролюбиво и с любопытством спросил: – Как “Мадагаскар”, у тебя соседи еще не появились?

– Откуда? Да и не нужно мне никаких соседей. Нет, я уже привык жить один в своем домике. Пусть дальше так будет, я не возражаю.

Теперь оставалось допить кофе, рассчитаться, увести адвоката, причем не сажать его за руль, а вызвать такси. Каждое из этих небольших действий обещало быть проблематичным и тягостным. Мстислав Романович внутренне приготовился и дальше возиться с Мариевским и аккуратно усмирять его. Но адвокат никак ему не препятствовал и сделался тихим, как мягкая, подержанная вещь.

Потом следовало оказаться на дне рождения у Саши Шермана, его однокурсника по физтеху, которому исполнилось тридцать восемь лет – а с ним, Мороховым, это событие должно произойти в ближайшем ноябре. Он торопливо поскитался среди бутиков дорогого торгового центра, где в витринах предлагали себя запонки, зажигалки, галстучные зажимы, часы каминные, колоды карт в чеканных футлярах. Все сияет синими, серебристыми искрами, все означает тайную недоброжелательность… Выбрал, наконец, округлую тяжелую капсулу для молниеносного охлаждения белых вин. С ней и пришел в ресторан, когда там уже произнесли четвертый или пятый тост.

Ведущий вечера как раз отступил в сторону оркестра, и арену перед столами занял актер в белом костюме клоуна. Он пригнал, толкая перед собой, облако воздушных шаров: оранжевых в темных пятнах, разной формы и размера. Пританцовывая и крючками цепляя их один к другому, стал составлять из них, очевидно, жирафа.

Скоро сделалось очевидным, что все идет не так, как надо. Шары в жирафа складываться не хотели и вместо этого образовали собой некрасивую структуру, стремившуюся разломаться на части. Ради интеллектуальной тренировки Морохов быстро проанализировал ситуацию. У задачи простое решение: два основных элемента неверно сцеплены в самом начале, и потому единственный выход – разобрать результат и начать жирафа снова. Но актер, кажется, так того и не осознал или решил, что исправлять поздно. Неловко было смотреть на каменное и совершенно страшное лицо увеселителя, пока его руки медленно и безрезультатно работали, скрепляя крючки. Кстати, звучала милейшая музыка – какие-то колокольчики. Но все-таки артист отыскал компромиссное решение, что-то с чем-то непрочно объединил и под вялые, пьяные, прощающие аплодисменты быстро увел со сцены свое раненое животное.

Когда завершился этап горячих закусок, ведущий вышел и радостно сказал:

– Предлагаю всем погрузиться в волшебный мир фильма “Титаник”. Сейчас я на вас посмотрю и выберу актеров, которые сыграют, как в Голливуде. Только у нас с вами все будет гораздо круче.

Затем аниматор стал ходить вдоль стола, выбирая себе анимируемых. Поднял со стула сестру Шермана, сделал ее Кейт Уинслет. Мужа ее, улыбавшегося молчаливого испанца, назначили капитаном корабля. Изумительная блондинка, с которой пришел Егор Ляттемяэ, была потребована в качестве чайки. Айсбергом поставили небольшого ушастого человека из таможенного комитета. Владельца сети подмосковных отелей принудили положить вилку и взяли на роль ди Каприо. Так, одного за другим, была найдена вся труппа, и Мстислав Романович уже порадовался, что его не заметили. Но тут рука протянулась в его сторону, и было объявлено: “Вам поручаем изображать морской прибой!” Избранная компания, озираясь, вышла в центр зала, каждый неловко улыбался родным и близким, аниматор тем временем объявлял:

– Корабль наткнется на айсберг, и мы вместе кричим: “Помогите, тонем!” Предупреждаю всех, кто в зале – работать придется каждому!

Оркестр заиграл мелодию из голливудского фильма, Юлия Шерман, раскинув руки, стала впереди. Ее осторожно обнял хозяин отелей. Испанцу, мало владевшему ситуацией, кто-то милосердно дал в руки свернутую из салфетки подзорную трубу. Двигаясь боком и наклоняясь, вся эта группа налетела на маленького таможенника и с бодрыми воплями рассыпалась. Мстислав Романович, смутно представляя функцию прибоя, немного побегал, размахивая руками, и тихо смылся на свое место за столом.

Ведущий, секунду помолчав, наклонил голову и проговорил с укором:

– Ничего не слышу! Господа, кто ж так тонет? Надо кричать! Протяжно!

Он поднял вверх указательный палец, секунду держал его – и обрушил вниз, как дирижер, начинающий симфонию.

Все слева, справа и сзади от Мстислава Морохова протяжно закричали: “To-o-нем!”, “То-о-нем!”, “Too-нем!”. Повсюду он видел лишь раскрытые рты и фигуры, устремившиеся вперед от усилий. Официанты с тревожно-самоотверженными лицами клали на тарелки по ломтику чего-то белого, политого зеленым.

Пробыл там еще четыре часа, с разными людьми поговорил про жизнь, про колебания евро, зачем– то – про Индонезию и принципы британской конституционной монархии. Вот уже от всей компании остался размытый островок человек в пять. Можно уходить. И все-таки они, как священники, знающие только один, десятилетиями не меняющийся ритуал служения, еще очень долго под караоке пели про атамана и пулю, которая ранила коня, и про то, что не надо грустить, господа офицеры, потом про дороги, пыль да туман, про заводскую проходную на улице Заречной, про то, как здорово, что все они сегодня собрались, про северный ветер Владимирского централа и в самом конце вспомнили о последнем, случайном синем ночном троллейбусе.

Потом он вышел на улицу, увидел темные машины, за стеклами которых, словно куклы, спали водители. Отыскал свою. Днем, когда сюда подъезжали, ему померещился некий подозрительный и лишний джип. Но сейчас ни один автомобиль не тронулся за ним следом – что ж, и на том спасибо.

Следующее утро было воскресным, свободным, пустым. Два часа он провел в “Садах Семирамиды”, потом снова поднялся к себе. День был ясный, солнечные лучи плавали по квартире. Он отправился в душ, а когда вышел, то обнаружил, что мир вокруг полностью изменился. Словно темная вода залила комнату. Едва проникавший с улицы свет стал угрожающе желтым, на всех предметах лежали тяжелые скорбные тени. Далеко впереди, рядом с гигантским жилым комплексом “Эскориал” повисла туча цвета темного пепла, размером она уже превышала само здание. По обе стороны от нее небо сделалось неестественно белым, словно рыбье брюхо. Большая гроза шла на Москву.

На другой стороне небосвода еще ничего не знали. Легкие небольшие облака плыли по чистейшей синеве. Но тут туча надвинулась на солнце, окончательно придавила его. Потом вихрь, смешанный с песком и пылью, навестил “Мадагаскар” и с невероятной силой ударил по дому. Внизу, во дворах пятиэтажек, полетели, хлопая створками, картонные коробки и взвыла сигнализация у машин.

За окнами теперь была только тьма. В небе выросла молния, похожая на длинный, разветвленный корень сорняка. И все мгновенно утонуло в сером дожде.

Мстислав Романович разгуливал по квартире, любуясь грозой, пока не вспомнил, что там, внизу, в саду между башнями, осталась недочитанная книга и сейчас ее вовсю поливает. Он покинул свою квартиру, спустился на шестнадцатый этаж, прошел по коридору, который вел в “Сады Семирамиды”, открыл дверь и вошел в сплошной поток воды. Мелькнула молния – словно теплой водой плеснули в глаза. Книга лежала на скамейке, края ее намокли и сделались волнистыми. Взял ее и спрятался под зонт, собираясь с силами перед тем, как двинуться в обратный путь.