Текст книги "Подземный корабль"

Автор книги: Екатерина Шерга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Мстислав Романович, летящий на волне успеха, решил немедленно показать, что воспринял сигнал.

– Какое совпадение! – ответил он радостно. – Я вот-вот собрался искать человека, который, сидя в Москве, отвечал бы за стратегический анализ рынка Урала. Молодость, незашоренность, энергия – все это у нас сейчас очень востребовано. Пускай попробует…

– Нет, нет, это нам не подходит! – быстро ответил Изюмов. И буквально шарахнулся так, что Мстислав Романович остался в недоумении. Так что же он хотел? Подобные разговоры просто так не заводят.

Когда они вышли за ворота, природу уже охватила глубокая задумчивость. Двор и деревья успели обзавестись длинными серыми тенями.

– Все-таки русскую зиму трудно перенести, – пожаловался Караваев. – В воскресенье я завтракаю, и, уже когда начинаю пить кофе, приходится включать свет.

Они распределили себя по машинам. Караваев пожелал общения и уселся рядом с Мороховым. Когда автомобиль разворачивался, Мстислав Романович повернулся к окну и еще раз посмотрел на фабричный фасад с мозаикой.

– Ну как? – спросил он Караваева. – Не жалеешь, что со мной связался? Красавица!

– Все классно. Только, Слава, ты мне разъясни, кто этот, который нас сопровождает и молчит? У которого костюм, галстук и рубашка выдержаны в одном цвете. Когда, наконец, в России наступит понимание, что так нельзя…

– Это наш с тобой большой друг, Изюмов Петр Валерьевич, из министерства. Заказ на те каталоги для форумов, помнишь? Контракт заключили не без его содействия.

– Тогда я не вполне догоняю, зачем он с нами поехал. Совершенно не его формат.

– Знаешь, мне самому не вполне ясно. Но в последнее время он ко мне очень проникся. “Замечательный бизнес, перспективная компания, стране такие нужны, я покоя не нахожу, все думаю, как тебе помочь”. Говорит, что я – герой происходящих сейчас в России новых политических процессов.

– Политических процессов! – очень медленно произнес Караваев. Он выпил много коньяка и теперь расслабленно откинулся на спинку сиденья. – Скажите, пожалуйста! Герой новых политических процессов! Слава, не кажется ли тебе, что пока еще не начались новые политические процессы, пора перебираться куда-нибудь на берег Женевского озера?

– Пока рано. Лет через пять начну притормаживать, когда у меня будет пять в ячейке и пятьдесят в деле.

– Я старше тебя, – начал вдруг философствовать Караваев, – и должен тебе рассказать, что сорок лет – это возраст, когда уже серьезно задумываешься о жизни. Нет, ты понимаешь, есть вещи, которые надо осознать, надо для себя ответить на важные вопросы. Кто я вообще такой в этом мире? Какова цель моей жизни? Где границы моих возможностей? Вот у меня восемнадцать миллионов – это много или мало? Смогу я заработать еще четыре с половиной?

Цепочка их машин уносилась прочь от города Донницы, дорога сделалась неузнаваемой и темной. Распрощавшись у въезда в Москву со своими спутниками, Морохов сидел в машине, задумавшись, потом повернул голову, посмотрел в окно – и не понял в первую секунду, что происходит на улицах. Ему показалось, что толпы движутся на какой-то праздник, что город переполнен людьми, он подумал: “Уже час ночи, откуда они взялись?” Но тут же стало ясно, что улицы абсолютно пусты. Единственный, кто встретился по пути, был сторож платной автостоянки, в своем клеенчатом переднике поверх шинели он прохаживался, похожий на печальную бабу.

Но никогда Слава не видел Москву такой торжественной, оживленной и красивой. Замечательным было сочетание света, лившегося с улиц, и глубочайшей синевы ночного неба с прочерченными линиями черных облаков.

Наконец ему стало ясно, что произошло. Крупный и легкий снег выпал на город и лежал нетронутым, люди его пока не втоптали в асфальт и даже машины не раздавили колесами. Этот снег сиял, светился, отражал свет фонарей и луны, и одновременно с ним не спала и трудилась реклама. Как толпа на улице кажется нам интересной и оживленной именно потому, что все люди в ней непохожи один на другого, так и реклама создавала эту иллюзию движения и жизни именно оттого, что была совершенно разная по размаху. Грандиозный сияющий ковер, брошенный на фасад казино… за ним тонкие, словно составленные из спичек пунктирные цифры обменника, рубиновые квадраты карабкаются по стенам ресторана… дальше условный человек перебирал ногами-палочками, стремясь быстрее расплатиться за мобильник… мирно торжествовали ножи… выплыл закругленный угол здания с ярко освещенным нижним этажом, где ночевало стадо блестящих мотоциклов. Эта жизнь была так разнообразна, так самодостаточна. Его машина как раз ехала по Садовому кольцу.

В “Мадагаскаре” консьерж и охранник устало подняли головы ему навстречу. И бармен для чего-то не спал и сидел на работе. Морохов услышал его громкий голос:

– Тридцать в ноябре, потом сорок пять. Ведь это же настоящее интенсивное развитие. Кстати, вчера мне хорошая мысль в голову пришла. Я нашел в нашем птичьем атласе… Следите за мной, господа, – в этом квадрате, здесь, возле Старого Двора, где уже почти граница с Латвией, есть заброшенная турбаза. Если они придут туда ночью…

– Антон! – громко сказал охранник.

– Я предлагаю ее как запасной аэродром, ну, аэродром – это я говорю фигурально. Надо только понять…

– Антон, – повторил охранник. – Мстислав Романович приехал.

Неясное лицо бармена появилось в темноте коридора, он суетливо и неуверенно начал что-то объяснять. Добравшись до своей койки, Морохов немедленно упал в нее и заснул, поскольку ночь в общем-то можно было уже считать утром.

В это темное зимнее утро ему приснился один из тех четких снов, что посещают по утрам и отпечатываются в памяти гораздо сильнее, чем многое из происходящего наяву. Вокруг было море, и он находился недалеко от берега, по пояс в воде. Тут же плавала большая яхта, широким клином нависал ее парус. И вот одному из пловцов рядом с ним, здоровому, широкоплечему парню, проломило голову бамбуковой реей, на которой косой парус крепился. Пловец погиб мгновенно, какие-то люди бросились вытаскивать его тело. Мстислав приготовился осмыслить это событие, подумать о том, какая страшная вещь только что произошла… но тут же стрелки времени перескочили на несколько секунд назад, сам он оказался в воде и рея понеслась на него. Ясно, что некие высшие силы вздумали продемонстрировать ему, как именно все происходило. Он стал объяснять им, что не хочет переживать это сам, принялся просить, чтобы его отсюда вытащили, но никем не был услышан…

Момент удара не почувствовал, только понял, что он произошел. Затем последовало несильное физическое напряжение, словно его тело прорвало некую в меру прочную пленку. Тут же он оказался в реальности очень черной и плотной и сразу понял, что здесь нет и не будет ничего – ни чувств, ни мыслей, ни голосов, ни ангелов, ни людей, ни каких-либо событий, ни самого времени. Крайне интересно было, что все это он чувствовал, об этом думал – именно о том, что никогда больше не будет ни чувств, ни мыслей. И еще – оценивая себя со стороны, он отметил, что принял все со спокойным смирением и не пришел в ужас, как следовало бы ожидать от нормального человека. Это удивило его, он стал об этом думать. Его мысль – конкретная, мучительная и четкая – разрезала сон, как нож разрезает ткань. Он дернулся и проснулся.

Все еще продолжалось зимнее утро. Небо цветом напоминало антрацит, и словно искры на изломах сияли крупные ледяные звезды. Он погулял по квартире, посмотрел в окно. В районе промзоны двое людей с усилием открывали железные ворота. Туда въехал грузовик, нагруженный бетонными плитами. Наверху, на плитах, сидел человек и курил. Во многих окнах окрестных домов уже зажгли свет. По узким, протоптанным в снегу дорожкам люди шли на работу.

Пора было идти и ему.

12

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в баре “Страна Советов” под фотографией Марлен Дитрих работы Сесиля Битона.

…Итак, вот из чего состояли теперь дни моей жизни. По утрам я шел на кухню, рубил пополам апельсины, отправлял их в кухонный комбайн и, выпив стакан сока, шел к тренажеру – вместе с гантелями он куплен был на первую зарплату и доставлен в офисную комнату. После тренировок, ванны и завтрака я выходил из дома. На моей улице справа и слева стояли шестиэтажные здания со старыми, пыльными фасадами: они были украшены колоннами, или лепниной, или башенками, или чугунными решетками. Внутрь надо было входить через подъезды, величественные, как порталы. Двери были высоки, с облупившейся краской, с напластованиями объявлений в сантиметр толщиной – из-под предложения о продаже шубы выглядывала голубенькая предвыборная листовка Зюганова, наклеенная в 1996 году.

На первых этажах уже завелись модные бутики, рестораны, кофейни, магазин Swiss Light, где в витринах лежали зажигалки, по виду напоминавшие золотые слитки и такой же примерно цены. Старые жители улицы с печальным достоинством и удивлением наблюдали, как меняется их район, словно в один пазл вставляли квадратики из другого. Расселялись коммуналки, в старых квартирах с высокими потолками селились богатые люди – вот я, например.

Но стоило покинуть улицу, войти в арку – и благородная эта упорядоченность сразу ломалась. Длинные и путаные дворы были внутри, там росли постройки со сложными номерами – дом 14-а, строение 4, владение 2. Волнистый рельеф их старых крыш напоминал холмы на Среднерусской возвышенности. В полуподвальных первых этажах окна начинались от земли, и на уровне своих ботинок я видел фикус, клавиатуру старого компьютера и женский локоть в белой кофте. В этих домах рассчитывали платежи за тепло и газ, продавали удобрения, шили куртки, ремонтировали зонты и ключи. Из одного такого подвала паломников отправляли в Индию.

От некоторых владений остались только стены, внутри же на куче мусора торжествовали иван-чай и крапива. С другими вовсе разделались, но над дворами висели их призраки, и на торце высокого жилого дома оставались четкие очертания бывшей лестницы и кирпичные заплаты на месте дверей. Иные строения, напротив, были уже зверски подвергнуты ремонту, и, чтобы отделить их от потрепанного и бедного остального мира, перед свежеокрашенными фасадами ставились ажурные ограды. Внутри, как пингвины в вольере, иногда сидели офисные работники в темных костюмах и светлых рубашках – они выползали отдохнуть на лавочке и поймать слабые лучи последнего осеннего солнца.

И прямо перед ними на балконе соседнего дома висят тренировочные штаны, пришпиленные за штанины, наподобие победоносной буквы "V". Скрип качелей, воркование голубей… Мне вдруг пришло в голову присмотреться к деревянным скульптурам на детских площадках – какой класс! Встретил русалку с гигантским голым бюстом и совершенно блядским выражением глаз. Еще были "Волк и семеро козлят" – хищник сутулился в центре группы, как пожилой интеллигент, пойманный компанией гопников.

Утренний город был лучше, чем всеми восхваляемый ночной, – в эти часы люди жили, а не напряженно развлекались. Интересно было заходить в кофейни и бары. Вот я в полутемном зале, а за соседним столиком сидят двое, должно быть, недавно вылезшие из постели. Она – классическая отечественная проститутка, круглолицая, добродушная – настоящая матрешка. И партнер – немец или австриец, задумчивый, рыхлый, несомненно с комплексами. Так вот: своего друга она раскручивала на покупку в секс– шопе искусственного двучлена за девяносто девять евро. Иностранный гражданин не совсем понимал, для чего девочке нужда в таком предмете и, главное, почему из его кармана надо сувенир оплачивать. Тогда она очень чисто и наивно, с изумительными техническими подробностями принялась растолковывать, что двучлен необходим ей для секса с любимой подругой. Лично я бы поставил на то, что девица дожмет немца. Хотя и мужик был кремень: все пыхтел и говорил: "Не думаю, что это нужно". Финал переговоров мне неизвестен – участники допили виски и ушли.

В другой раз я сидел в маленьком зале, вокруг меня на стенах висели лосиные рога и гербы невиданных государств, то есть это заведение претендовало быть чем-то иным, чем просто дешевым кабаком. За столом собралась компания людей, которые пытались выглядеть чем-то иным, чем просто пьющими старыми мужиками. Их беседа происходила за моей спиной, заговорили о предыдущих поколениях, и один из участников медленно и хрипло стал рассказывать, что прадед его звался Амброзио Ламборджини.

– Постой, он итальянец был, что ли?

Человек с хриплым голосом объяснил, что да, итальянец и что в Италии живет семейство Ламборджини – они делают длинные спортивные автомобили для королей и миллионеров. Из тех самых Ламборджини и происходил Амброзио, и был даже гораздо лучше их, потому что нынешние – из Феррары, а он был из Болоньи, из самого настоящего, более древнего рода… Не видимый мною человек объяснял это подробно, а товарищ его все спрашивал:

– Ну хорошо, а тогда объясни мне, почему мы оба с тобой ездим на "жигулях"?

– Опять ты пытаешься меня опустить, козел, – огорчался синьор. Я поднялся и, надевая пальто, взглянул на него.

И правда – он был итальянец чистейший! Подобных ему я много видел на улицах Милана – даже очки и синий шарф на шее были такими же. Как я не заметил этого, когда садился за стол и равнодушным взглядом окинул их компанию? Но зато теперь меня забавляло поразительное его отличие от соседей – простых русских алкашей, сморщенных старых опят.

– Да, – проговорил тот же медленный прокуренный голос, – а бабку мою звали Елизавета Амвросиевна, после войны она работала в тресте "Мосподземстрой" на Басманной.

Это говорил не тот, на кого я смотрел, а сосед моего итальянца, пьяный человечек со спутанными волосами и повисшим длинным носом. Действительность закружилась перед моими глазами, и я поспешил уйти оттуда.

А день спустя я проснулся что-то очень рано, мне стало скучно, я вышел из дому, в кромешной тьме побрел какими-то переулками и оказался в очень дорогом кафе всего лишь на четыре или пять столиков. Вдруг двери отворились. Шурша, шелестя, мерцая и колыхаясь, вошли четыре потрясающие настоящие фотомодели, отгулявшие, должно быть, вечеринку. Попросив себе соков и кофе, они завели разговор, касавшийся, как мне сначала показалось, каких-то масштабных инженерных проектов.

– Сначала заливается раствор. Со всех сторон проводят дренажные трубки, и начинает работать вакуумный насос. А потом все обрабатывается озоном, нет – азотом.

– Он же молодой еще. Сорок два года. Ты посоветуй ему, что это не обязательно. Ты ему объясни, что есть другой способ. Смотри, покупаешь в супермаркете имбирь, натираешь его на терке, мешаешь с перцем, делаешь компресс и обкладываешь всю проблемную зону вот так и так.

– Ну да, с тем, как он себя понимает, будет он имбирь на жопе носить… Знаешь, они же в таком возрасте головой сильно страдают. Это называется кризис середины жизни. Я помню, мне Алика Мельниченко рассказала. Познакомилась в "Рангуне" тоже с одним не старым. Он привез к себе домой. У него огромный пафосный дом, две высотные башни, шикарная постройка, и он совсем один там живет. Вообще. Во всем доме. Он устраивает испытания для девчонок. Вроде бы с мозгом у него не все в порядке, и ему хочется шутить такие шутки дешевые. Выводит ее в темный коридор, говорит: "Беги, зайчик!" А своего человека из сервиса наряжает как страшного призрака, и он на нее кидается.

– Кидается, а дальше что этот призрак делать хочет? – спросила одна из них, совсем невероятная, вся оливковая и удлиненная.

– Смотрите, я не знаю. У них не дошло до этого. Ну, женщина наша должна уметь за себя постоять. Она схватила со стены полосу железную, на которой цветы крепились, прямо в него ударила и сбежала.

– А мне Мельниченко по-другому рассказала. Тот папик, который ее пригласил, он вообще был не в курсе. У него в обслуге маньяк работал. Серийный маньяк, он вроде бы в этом доме скрывался.

– Девчонки, откройте тайну, у Алики чьи сиськи? У нее Катерины Сергеевны сиськи?

– Нет, нет, слушайте! Ей не Катерина делала. У Алики сиськи от Клаудио. Мне точно известно, потому что это я ей посоветовала. Я – первый человек в Москве, нет, вообще во всей России с сиськами от Клаудио. Марьяна говорит, что мне на них мемориальную доску надо будет вешать…

Меня напрягало, что во время этих странствий у меня нет никакой связи с магазином, но эту проблему я решил, сделав переадресацию с рабочего номера на мой мобильник. И однажды продавца из "Британской империи" действительно потребовали к телефону. Ему звонили из ателье, его звали на примерку костюма. Что же, я посетил их, выяснив предварительно, не придется ли мне оплачивать эту мою рабочую одежду. Но оказалось, что деньги давно перечислены фирмой, которая когда-то нанимала меня.

Сначала я предполагал, что целыми днями буду сидеть в Интернете, рассылать свои резюме и искать другую, настоящую работу. Но потом мне стало страшно, что какая-нибудь работа действительно меня отыщет, и с поисками было покончено. К тому же на мою карточку поступали сразу две зарплаты: продавца и охранника, а расходы были весьма невелики.

Новое и прекрасное ощущение – ходить по комнатам, устраивать себе на полчаса стоянку то там, то здесь. Так получилось, что предыдущую свою жизнь я прожил не то чтобы в недостатке пространства, нет, оно окружало меня в избытке, но всегда оказывалось враждебной стихией. Пространство – это поля, дороги, перегоны между станциями метро, окраинные пустыри. Надо было преодолевать его, как ничейную полосу на войне, чтобы добраться до своей квартиры или кабинета и залезть туда, в эту свою щель, из которой я вел наступление на окружающий мир и одновременно оборонялся от него.

Не сожалею о своем прошлом и не хотел бы его менять. Но уж слишком долго я карабкался наверх по отвесной стенке и участвовал в проектах людей, которых заведомо считал глупее себя. И вот теперь я здесь. Это – каникулы, они коротки, неизвестно, что будет, когда они кончатся. Пока можно бродить из комнаты в комнату, наслаждаясь пространством и покоем. У меня есть кабинет, там огромный письменный стол, в одном углу глобус, в другом – тяжелое бюро. Каталог поет ему песнь, он рассказывает, что бюро – современное подражание работам Уильяма Берджеза, знаменитого краснодеревщика эпохи королевы Виктории, который полтора столетия назад прославился тем, что имитировал ренессансных мастеров, использовавших в своем творчестве античные декоративные элементы. Мне нравится сама идея этих множественных подражаний, то, что эпохи входят одна в другую, как матрешки. Бюро наполнено потайными ящиками и незаметными дверцами, каталог обещает, что они "скрывают много тайн". Я провел исследование и в одном из дальних отделений нашел пластмассовую тарелку со скелетом и чешуей воблы, а также две бутылки из-под пива – сувенир от работяг, которые создавали "Британскую империю".

От пола до потолка в кабинете стояли шкафы, нагруженные настоящими старинными книгами, не фальшивыми корешками. Проектировщики салона, вероятно, оптом смели весь товар в небольшом букинистическом магазине. Они хотели, чтобы содержимое шкафов выглядело внушительным и единообразным – оттого предпочли тридцатитомные энциклопедии на неведомых мне французском и немецком языках. Но и полезные экземпляры обнаруживались среди этих бумажных плит. На верхней полке, под потолком был найден "Половой вопрос. Психологическое, гигиеническое и социологическое исследование для образованных". Я открыл растрепанный том, наткнулся на слово "хромозомы" и сразу полюбил эту книгу. Далее там нашлось слово "гандонъ". Ученый эксперт объяснял образованным современникам, в чем главная прелесть новейшего изобретения. "Один и тот же гандонъ можно употреблять часто, если высушить его между двумя носовыми платками". Да! Так и написано. Я сам это видел. Автор – профессор Август Форель, а труд его был переведен с немецкого и издан в 1909 году.

Однажды в моих руках оказалось старое издание "Записок охотника" Тургенева. Я решил сначала, что на мой изощренный вкус это – литература чересчур ровная и обыкновенная. Мне-то более привычны произведения, где автор ведет с читателем некую интеллектуальную игру. Но потом я понял, что речь идет о в высшей степени интересной задаче для интеллекта, потому что страна, где я живу, и страна, изображенная полтора столетия назад, совпадают самым поразительным образом. Там есть хороший эпизод, когда во время охоты они вдруг выходят к озеру и тут старик-сторож ковыляет навстречу. Его спрашивают:

– Ты братец, всю жизнь за озером присматриваешь?

– Нет, до того был в кучерах.

– А раньше?

– Прежде у барина был поваром.

– А образование у тебя какое?

– Сапожник я по образованию, в Москве обучался. А раньше ахтером был, в киятре играл. А до того сударыня-помещица велела в садовниках служить…

Это же в чистейшем виде – карьера людей моего поколения. Вот и один мой однокурсник восемь лет назад отплыл в большой бизнес на круизном корабле "Princess of Ocean", скользившем между Карибскими островами. Там, удивляясь своему счастью, он трудился официантом наряду с пуэрториканцами и поляками. По возвращении в Москву, наделенный уже знанием того, в каких бокалах подают виски, а в каких херес, он сразу получил место сомелье в ресторане с золотыми колоннами. Когда ресторану пришло время загнуться, ушел издавать глянцевый журнал для современных мужчин, потом занялся торговлей удобрениями, а года через два растаможивал грузы.

Он, как и я, – биолог, тема его диплома – разведение осетровых. И был лишь краткий период в его жизни, когда этот человек выполнял работу, хоть как-то связанную с профильным образованием. В начале своей карьеры, еще до Карибских островов, он устроился внештатным сотрудником дорогого публичного дома, владелец которого украсил интерьер грандиозным аквариумом. Моему однокурснику надо было приносить корм и проверять, нет ли проблем со здоровьем у таиландских сомов.

Как-то раз я у него спросил: "Что бы тебе действительно не разводить осетровых? Востребованный товар, и прибыль может быть серьезная". Неожиданный вопрос ошеломил его, и менеджер ушел в задумчивости. Человек он неглупый и с работоспособностью удивительной. Недавно по указанию сударыни-помещицы (то есть владельца некоего строительного холдинга) принимал участие в возведении на московских окраинах элитных жилых комплексов "Три сестры" и "Эскориал". Об этих произведениях архитектуры много писали в газетах. Даже заголовок одной из статей я помню: "Безбашенные строят башенки".

Мне показалось интересным продолжить знакомство с русской классикой, я пошел в книжный магазин и принес в дом "Войну и мир" и разные другие толстые тома. О своих впечатлениях здесь рассказывать не буду, это особый и долгий разговор. Разумеется, фильмов я себе накупил: Бертолуччи, Кубрик, Хичкок, Дэвид Линч, братья Коэны да заодно весь комплект Джеймса Бонда. Вот прекрасное занятие – сидеть по вечерам в гостиной, смотреть отличные наивные старые ленты про агента 007, пить старый херес да при этом курить кальян. Мое одиночество не печалило меня – устал я в последнее время от людей.

Дни были туманны, в полдень я зажигал свет. В один из таких дней вдруг вновь потревожил звонок.

– "Британская империя"? – спросил меня шелестящий, стареющий, надменный женский голос. – Ждите, сегодня после двух к вам приедет Кромвель.

– Что вы хотите этим сказать? – задал я дурацкий вопрос.

И тотчас появилась мысль: вот он, финал. По мою душу прибыл англичанин, владелец салона.

Ваш заказ выполнен, сегодня мы можем его доставить. Костюм в кэжуальном стиле примерно в четырнадцать тридцать привезет курьер нашей компании Кромвель Тагиев. Только, пожалуйста, проявите себя ответственным человеком, не забудьте расписаться в получении, чтобы мы не гоняли дважды Кромвеля Магомедовича.

Через сорок минут ко мне прибыл большой пожилой кавказец, его глаза цвета давно сгоревшего угля выражали мудрую покорность перед жизнью. Я осторожно раскладывал пиджак и штаны на диване в гостиной, меж тем как Кромвель топтался в прихожей, в компании Сократа и Платона. На прощание я решил дать ему двадцать рублей чаевых, и мои пальцы коснулись его ладони – она была твердая, как базальт или гранит, из такого материала можно рубить мемориальные доски. Должно быть, первую половину своей жизни он упражнялся с мотыгой в каком-нибудь горном селении.

Костюм я аккуратно повесил на вешалку и отправил в темноту шкафа, к самой стенке. В самом деле – зачем он был мне сейчас?

…Все мы были надежно спрятаны на дно большой зимы, только набиравшей свою силу. Самая черная вещь на свете – чернее черной кошки, смолы и смертного греха – дождь, который идет в Москве вечером, в начале декабря. На улицах лежала снежная каша, фонари подсвечивали ее, она блестела как серебро. Горбы припаркованных автомобилей были рябыми от изморози, разбитой невидимыми в темноте каплями дождя, лишь в освещенном пространстве под фонарем было видно, как вниз несется их стая. И медленно выворачивал из-за угла полупустой троллейбус с рекламой на боку, похожий на длинный, светящийся изнутри фонарь.

Иногда вечерами я садился за компьютер и по сети играл в шахматы. Отчего-то партнеры все время попадались с другой стороны земного шара. Обменявшись с противником парой реплик, я узнавал, что у него сейчас начало летнего дня, он только что пришел в офис и мается от тоски, а зовут его Плутархо.

Когда игра заканчивалась, можно было садиться у окна и смотреть на людей, которые шли по моей улице и о которых я не знал решительно ничего. Было мучительно интересно наблюдать за ними. Жизнь каждого из них являлась тайной.

Однажды я увидел, как на другой стороне улицы останавливается такси. Оттуда выходит женщина, несколько секунд она стоит на краю тротуара, пропуская две или три машины, потом быстро пересекает дорогу. Она высока, стройна, на ней сапоги с высокими каблуками и длинное черное пальто – оно охватывает талию, подобно узкому футляру, но внизу его полы расширяются, и оттого издалека женщина похожа на черную шахматную королеву.

Может быть, сейчас она подойдет к моему дому… именно так и происходит. Она останавливается перед подъездом и начинает разбираться с кнопками домофона.

За рукава я выволок из шкафа свой наиболее достойный свитер, быстро в него влез. Уже открыв входную дверь, посмотрел в зеркало… так, джинсы смотрятся допустимо. Взмах расческой по волосам, на дальнейшую оптимизацию времени не хватает. Стук ее каблуков слышен уже очень близко, на уровне второго или третьего этажа. В руке я верчу связку ключей – как бы спускаюсь за газетами. Дальше что-нибудь придумаем.

Мы встретились с ней на площадке двумя этажами ниже. Она стояла спиной ко мне и нажимала на кнопку звонка. Тут дверь отворилась, и третий участник появился на сцене. Совсем это было некстати, ведь я не успел сказать ей ни одного слова.

– Я еще снизу тебя увидел. Мне Корчагины звонили, спрашивали, буду ли я телешоу смотреть. Нет, – говорю, – сегодня дочь ожидаю.

Это был мужик лет шестидесяти, в тренировочных штанах и зеленой майке с изображением автомобиля. Изрытое лицо, темные с сединой всклокоченные волосы, короткие унылые усы, но в глазах – большая бодрость и желание общаться.

Мне оставалось пойти дальше своей дорогой. Встреча отца и дочери, и я не представляю, как в нее вписаться. Но тут он заметил меня и обрадовался чрезвычайно.

– А, это вы! Давно тут к вам присматриваемся. Так пора, наконец, познакомиться? Наталья, дочь. А я – Михаил Федорович Горчанский.

Я удивился, как все в этом доме – и Ирина Даниловна, и этот тип начинают так со мной общаться, словно давно меня ждали. Припомнил, что несколько раз с этим Горчанским встречался на лестнице.

– Наташа, с сентября этот молодой человек поселился в нашем доме, никак нами не интересовался, а теперь решил заглянуть. Рады, рады, лучше попозже, чем никогда. Просим заходить.

После этого и Наталья неторопливо повернулась ко мне.

Она старше меня лет на пять. Спокойные, надменные глаза, прямой, чуть длинноватый нос. Темные густые волосы на затылке стянуты в хвост. Она сняла блестящие, отороченные мехом перчатки, держит их в правой руке, и я четко вижу обручальное кольцо.

– Заходите, – сказала она и хмуро кивнула, сочтя, должно быть, меня безвредным.

Я вошел в квартиру и стал любоваться открывшимися передо мной пейзажами.

Прообраз моего собственного жилища до того, как в нем соорудили империю. Не столь понтовый – комнат здесь, кажется, всего три. Но такие же высокие потолки и огромные окна, а в гостиной из блина лепнины произрастает провисшая от времени люстра, между потолком и ее бронзовым стержнем – сантиметров пятнадцать грязного, обмотанного изолентой шнура.

И все же это не бомжатник, совсем нет. Просто здесь видно, что на свете были шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы, а потом наступил крах времен и действительность поросла травой забвенья – уже жухлой и пожелтевшей.

Наталья Горчанская быстро нас покинула, скрывшись за поворотом коридора. Я вошел в гостиную. Перед диваном простирается синтетическая шкура неубитого медведя, черная с оранжевыми подпалинами, один из ее пластмассовых клыков обломан. На диване пара газет: номер "СПИД-инфо" с нагими девицами на фоне стриптизерского шеста, а также бесплатный листок "Добрый лекарь", украшенный заголовком на первой полосе: "Солодка голая на страже моего иммунитета". Торжественный, бархатный, грубо заплатанный сбоку абажур цвета свеклы создает ощущение уюта и комфорта.

Я почему-то был уверен, что плечо у Горчанского украшено развесистой синей татуировкой. Даже специально обошел вокруг Михаила Федоровича, чтобы убедиться. Но я ошибся.

– Как у Вадима дела?! – закричал Михаил Федорович в глубину комнат.

– Фирма открывает еще два салона. Все идет к тому, что ему отдадут швейцарский сектор.

В парадной комнате непременный сервант, и за его стеклами кухонное украшение: железная обезьянка обнимает бочонки с солью и перцем. У меня просто сердце сжалось при виде этого зверька – решительно такой же лет тридцать обитает в шкафу у моих родителей. Скуден был ассортимент вещей, украшавших жизнь советского человека. Еще в серванте – бутылка ликера "Кюрасао", пару эпох назад попавшая к нынешнему владельцу и бережно хранимая им за редкость и красоту. Огромный, на множество персон сервиз из белого фарфора, каждый его предмет нес на своем боку стилизованную черную розу, выросшую – учитывая неуверенно-модернистскую эстетику – где-то в конце семидесятых годов.

Горчанская добралась до кухни: короткий плеск, звяканье посуды. Лязгнул холодильник, зашуршали пакеты – она укладывала по полкам еду. Судя по доносившимся звукам, ее сапог встретился с компанией пустых пивных бутылок. Быстро, одну за другой, она отправила их в мусорное ведро.