Текст книги "Подземный корабль"

Автор книги: Екатерина Шерга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Я обдумывал это вечером, сидя на кухне. В алюминиевом ковшике булькал настой дубовой коры, которым мой дедушка лечил себе десны. Внизу, на детской площадке двое алкашей беседовали с лохматой бродячей собакой. А я тем временем ручкой на бумаге выводил: "Уверен, что надо возрождать политическое значение Центра, на современном, разумеется, этапе… Следует войти в контакт с представителями крупного бизнеса и предложить им финансировать этот проект. Пусть кто-нибудь из них поставит перед собой цель – вырастить политическую и интеллектуальную элиту, которая будет отстаивать и его собственные, в частности, интересы".

Я думал: пусть он раздает гранты, начнет проекты в регионах, чтобы отыскать там людей умных и энергичных. Будем собирать по российским городам местных политиков (любых, без различия их взглядов), журналистов, вменяемых бизнесменов. Какой-нибудь студент из Мурманска, который создал институтскую газету, и тот, кто, допустим, в Ростове-на-Дону придумал хороший сайт, – вот здесь они между собой и станут общаться. Всемирная известность института, еще не забытая демократическая слава самого Научно-культурного центра – все будет работать на нас. (Это была хорошая идея, как вы догадываетесь. Я предлагал примерно то же самое, что чуть позже придумал Ходорковский со своей "Открытой Россией".)

Однако же ясно было, что любой инвестор прежде всего заинтересуется финансовыми делами нашего печального палаццо. И первым делом я принялся наводить в них порядок. Разумеется, половина площадей сдавалась здесь вчерную, про общий реестр не помышляли. Поэтому я просто путешествовал от комнаты к комнате, смотрел, кто тут у нас обосновался, потом пытался сделать наши с ними отношения юридически корректными. У многих компаний здесь был только склад, а головной офис на другом конце Москвы, мне приходилось отправляться туда, там мне вручали пыльные растрепанные папки и говорили: "Разбирайтесь сами" – или объясняли: "Мальчики, все договора у вас, вы нам ничего не возвращали". Бумаги, которые должны были лежать в сейфе, я находил на дне списанного старого шкафа, те, которым место было в бухгалтерии, отыскивались в приемной.

Словно раб, что приговорен по камешку разобрать пирамиду Хеопса, я сводил воедино полученные данные, выстраивал графики платежей, переписывал контракты, приводя их в соответствие с законом, а потом добивался от сторон, чтобы они все подписали. В иные моменты мне казалось, что этот труд не будет завершен никогда и отныне мой мир – это дешевая косметика, пояса для похудания, какие-то шампуни "Леди Секси" тревожно-розового цвета, темные очки, дачная мебель и американские сигареты, созданные в неведомом краю неведомыми руками.

К тому времени я уже съехал от своих родителей. (Наша кирпичная и сама похожая на серый кирпич хрущевка располагается в трех десятках километров от Москвы в поселке Электрогорске. За ее углом – городская детская поликлиника № 3, где в регистратуре работает моя мама и вечерами рассказывает, какие в коллективе интриги, интриги, интриги.) Мне удалось снять однокомнатную квартиру в старой панельной коробке, оттуда маршрутка всего лишь за четверть часа добиралась до места моей работы. Приходившие ко мне друзья объясняли, что по меркам российского жилья дом неплох и жить там вполне можно. И, да, я там жил почти целый год! Дом был даже не населен, а пронизан, насыщен тараканами. Мусоропровод по самое горло бывал забит отбросами. Они интенсивно тлели, во всем доме ощутимо повышалась температура, и, открывая дверь в подъезд, я окунался в забродивший, влажный воздух. Процесс усиливался зимой, когда начинали работать тяжелые горячие батареи. По вечерам, сидя на кухне, я воображал, что, как в фильмах ужасов, стены сейчас треснут и сквозь провалы ко мне потянутся щупальца…

Руководство Центра составляли три человека: Николай Андреянович Сапожников, его заместитель Лотов и пресс-секретарь Виктория. Николая Андреяновича я видел нечасто – большой, шумный, он являлся в Центр лишь на час или два. Потом происходил его торжественный отъезд: из своего кабинета я слышал покашливание, сопение, а если дверь была приоткрыта – видел розовые, с плоскими светлыми ногтями пальцы, поднимавшие у горла воротник. Осведомленные люди точно указывали даже расположение столика в одном из приятных и недорогих московских кабаков, где он проводил долгие часы, очень довольный и в общем-то похвально трезвый. Несколько раз прямо там его навещали телевизионщики, и он комментировал что-то, касавшееся не то науки, не то культуры.

Что до Матвея Лотова, он был в точности как кот нашей электрогорской соседки. Не знаю, отчего он, то есть кот, стал таким – может быть, когда-то подрали собаки или прищемило дверью. Одно известно: всю длинную дальнейшую жизнь животное решило не вылезать из спальни хозяйки. Там кот все освоил, там ему было хорошо. Иногда хозяйский сын или кто-то из гостей за шкирку извлекал его в коридор. Кот становился неподвижным и железным, шерсть его вставала дыбом. Стоило ослабить хватку, как он опрометью уносился обратно и пропадал под шкафом.

Так, укрывшись в своей норе, просуществовал сорок лет и Матвей Лотов. У него было доброе лицо и кроткие прозрачные глаза. Матвей научился отгораживаться от жизни и выработал себе свод законов. Часто он объяснял мне: "Есть признаки, по которым я в этой долбаной стране всегда смогу узнать своих". "Кто такие "свои"?" – спрашивал я. "Это люди, с которыми я говорю на одном языке". Узок был круг "своих", и за его пределами темными неправедными тропами бродили "они". Наиболее злокозненные "они" были Власть, Армия, Милиция и вообще все люди в форме. Даже на контролеров в электричке Матвей взирал как мученик на нечестивцев.

Другие "они" существовали только для того, чтобы Лотов мог смотреть на их мир издали, осуждать его и от него отрекаться. Любой успех в жизни был для него чем-то подозрительным. К людям, его добивавшимся, Матвей относился с мягкой иронией, словно они нарушили некие принятые среди порядочных людей правила – например, недоплачивали за себя, сидя с компанией в ресторане.

Я, кстати, с ним почти подружился. Печальный, общительный, иногда остроумный, Матвей Лотов оказался единственным, кто хоть как-то интересовался моей здесь деятельностью. "Не стоит мелочиться, – объяснял он мне. – Надо выходить на международный уровень, пусть Биллы Гейтсы станут нашими инвесторами, а не отечественные жулики". Мне не очень-то верилось в успех, но я решил – пусть Матвей попробует.

Мы договорились, что он порыщет по фондам и организациям, которые сотрудничают с Россией. В Интернете я ему накопал целый список. Матвей еще добавил, что знаком с человеком, который возглавляет "Путь Рюрика" – некоммерческую культурную ассоциацию по связям с Северной Европой. Звали его Ольгин-Ляндре, раз пять он то эмигрировал из России, то возвращался. Лотов смешно мне его описал как пафосного пьющего придурка. Что ж, тогда этому Рюрику можно вообще не звонить, а с остальными, надеюсь, тебе, Матвей, повезет больше.

Две недели спустя я решил узнать результаты. Мне с готовностью было рассказано, что Ольгин-Ляндре, конечно, в очередной раз повел себя как последний мудила.

– Матвей! – сказал я ему. – Ты разве не понял: не надо было тратить время, чтобы его номер набирать.

– Не надо было, – сказал он со вздохом и укоризненно посмотрел на меня прозрачными глазами.

А секунду спустя я вот что узнал! Оказывается, кроме Ляндре, он за четырнадцать дней вообще никому не позвонил!

– Матвей! – сказал я ему. – Мы же договорились, тебе надо было позвонить по двадцати разным телефонам.

На лице его появилось ужасное, несчастное выражение.

– Надо было, – сказал он тихо.

Я понял, если я ему сейчас скажу: "Матвей, или ты будешь работать, или я немедленно добьюсь твоего увольнения", – он возьмет свою сумку с давно порванной и плохо зашитой лямкой и пойдет прочь, зная, что лишается последней копейки – но все равно никуда звонить не будет. Он мог общаться только с Ляндре. Тот, пусть ничтожный и жалкий, все-таки относился к категории "своих". Они еще десять лет назад вместе водку пили, он этого Ольгина-Ляндре пьяного до дому доводил…

Если грустный Матвей целыми днями слонялся по коридорам, гостил в чужих кабинетах и решительно нельзя было понять, на что он тратит день, то каждый раз, когда я видел Викторию, она спешила на встречу, или со встречи возвращалась, или, прижав к уху мобильник, на неплохом английском вела переговоры с какими-то Полой, Джессикой или Анри-Франсуа. Именно Виктория устраивала в Центре выставки, круглые столы и встречи с журналистами. На западный грант три раза в год она выпускала альманах под названием "Вызовы мира неагрессивности". Дурацкое это название стояло колом у меня в мозгу, пока, наконец, я автоматически не переложил его на английский язык, и получилось "The Challenges of Non-Aggressive World" – вполне ясно и складно.

Я открываю один из номеров альманаха, и мне сразу предлагают обширную переводную статью: "Великое Кавказское освобождение". Ее сочинитель – лейденский политолог с академическим званием. Он уверяет, что к 2005 году все народы Северного Кавказа разрушат опутанные колючей проволокой стены Кремлевской империи, чтобы создать новое независимое государство – Кавказскую конфедерацию. Дотошно изучая будущие сражения самой справедливой из антиколониальных войн, голландец разворачивает три будущих фронта: Краснодарский, Ставропольский, а также отчего-то – Ярославский и с энтузиазмом предсказывает потрясения, от которых бы смутился даже Сталин.

Видно было, как профессору нравился его грядущий Кавказ, с каким удовольствием он с ним играл, словно ребенок с подаренной ему железной дорогой, – что-то поправлял, перестраивал. Автор был человек лет сорока пяти с пшеничными, сколько я мог судить по черно-белой фотографии, усами. Сфотографировали его на фоне аккуратного коттеджа: светлые занавески, кусочек гаража. На заднем дворике, выходящем к каналу, наверняка есть и лодка (мне приходилось бывать в Голландии). Почему не я живу в этом доме, ведь мне не составило бы труда гигабайтами создавать такие тексты? Хотя через семь-восемь месяцев я бы в этом Лейдене засох от скуки.

По вечерам здесь иногда выпивали – они, мы, я. Собирались в кабинете Лотова, на третьем этаже. Усаживались за обшарпанный письменный стол. Из канцелярского шкафа с зелеными занавесочками на дверцах доставали старые бухгалтерские отчеты, клали их исписанной стороной вниз. На бумаге размещали хлеб, консервы, сушеные вьетнамские бананы. Разливали водку, возникал вдруг и коньячок. Иногда являлись в гости бывшие небольшие политики времен Горбачева и раннего Ельцина. Каждый из них, усевшись за стол, веселел, расцветал и рассказывал, как в 1987 году впервые поехал за границу во Францию и впервые в баре аэропорта заказал себе двойной бурбон со льдом. Выпив, они становились торжественными и громогласными. С необыкновенной церемонностью ухаживали за бледными, в кофтах, девочками из бухгалтерии.

Убожество нашей компании, наивные, двадцать раз переговоренные речи… Мне казалось, что несчастный этот Центр – всеми забытый, списанный корабль, блуждающий в далеких, на хрен никому не нужных морях, и в его трюме засела команда инвалидов – вне времени, вне жизни. Иногда я отодвигал штору и смотрел вниз, на дорогу, которая делала перед Центром широкий полукруг, на редкие огоньки машин, которые ползли по этой дороге. Темная ночь, кольцо белого светящегося снега под фонарем у подъезда – странно, но все это завораживало меня. Странный период моей жизни, неужели все это было со мной? Вот и сегодня вспомнил это время, когда сидел с компанией в пафосном кабаке, а за соседним столиком некие абсолютно неведомые мне Егор и Слава рассказывали друг другу, как я, оказывается, продавал заводы французам.

7

Прошел уже месяц с тех пор, как Слава Морохов живет в “Мадагаскаре”. Поселившись здесь, он слегка нарушил размеренный и спокойный порядок местной жизни. Но постепенно служащие дома привыкли к нему – так организм приучается жить с занозой или иным инородным телом, которое нет возможности удалить.

Безусловным начальником здесь считался старший консьерж. Мстислав Романович привык обращаться к нему по имени-отчеству. Называть его Ибрагимом было невозможно – сразу возникал образ курчавого арапа.

Как-то раз жилец поинтересовался, откуда родом предки консьержа.

– Из Владимирской области, – сказал Ибрагим Евстигнеевич.

– Отчего тогда вам дали такое имя?

– В честь дедушки Пушкина, – ответил тот. – Мои родители работали в музее города Мамурова. Там был зал с обширной экспозицией, посвященной поэту. Надо сказать, что Пушкин в тех краях никогда не бывал.

Вот как-то раз свободным субботним утром жилец гуляет по первому этажу и заглядывает в каминный зал. Он слышит звонкий и громкий голос:

Усатый генерал, замочивший Сальвадора.

На длинном, с гнутыми ножками диванчике сидят две женщины: Варвара-садовница и одна из уборщиц. На столике перед ними серовато-желтый квадрат дешевой бульварной газеты: мутная окрошка фотографий, скачущие в истерике иероглифы заголовков. Происходит работа над кроссвордом.

Морохов остановился за колонной. Ему было интересно.

– … Пиночет, – разгадали загадку женщины.

Дальше – Ирочка, которая предлагает тучи развести руками.

Эта, светленькая… Салтыкова, нет, Отиева. Нет, пишем “Аллегрова”.

Теперь в бассейне для верхнего жильца все время воду держат. Ларочка так жалуется. К ним в атриум пар валит, даже стекла запотели. И комаров целая рать летает.

– А там, Наталья Глебовна, система вентиляции плохо придумана. Я племянника сюда летом водила, он мне все и объяснил. Вы тогда у нас еще не работали. А так было хорошо, удобно.

– Балдеющий от аромата клея “Момент”… Пишем – “Токсикоман”… Визит рэкетиров к бизнесмену, первые буквы “н” и “а”. “Наезд”… Поэт-декабрист, на квартире которого проходили заседания Cеверного общества… Так помните, Наталья Глебовна, когда у вас летом горячую воду отключат, вы ни в баню, ни к родственникам мыться не ходите, а только сюда. Потому что здесь система водоснабжения автономная. Я всех сюда летом водила – и племянника, и сына с дочкой, и невестку.

Уборщица кивала. Она была младшим по статусу товарищем в этой паре и держала себя как смирная и любопытная провинциальная родственница.

Соседка есть у меня, Ольгой Григорьевной зовут. Она, аферистка, меня измучила. Злая, противоречивая! Но я, дура такая, и ее пригласила. А моя Надька заявляет: “Хочу в джакузи!” Так что вы думаете? Включила и сидела там, как пан-барон… Так, “Исполнительница главной роли в сериале “Две судьбы”. Напишем – “Куликова”… “Буддистский богослов, основатель учения махаяны”… Надежде замуж пора. Она, конечно, трудная. Со мной разговаривает, в руке сигарета. Но, правда, она готовит. И первое приготовить может.

– Так вот ей жених, жилец этот с верхнего этажа, – рассмеялась уборщица. – И холостой, и трезвенький.

Садовница тут же обиделась.

– Нет, Наталья Глебовна, никаких кооператоров я в свою семью не приму. Я раньше так говорила и теперь так говорю. Вот и Лидия моя пятнадцать лет назад решила мать обрадовать. Один завелся у нее, тоже богатый. Вафли на кухне пек и продавал у метро «Ждановская». Тогда мне и пришлось ей все сказать. Кооператоры, наркоманы, вся эта сладкая жизнь нам не нужна. Мы всегда жили честно, так жить и будем.

– Ну да, ну да! – смирно соглашалась уборщица. И добавляла, неизвестно к чему: – Все кругом богатыя, а мы одни лохматыя. В “Визит” котлетки с утра привезли, можайский батон, кефир. Римма спрашивает – оставить вам?

– Нет, там котлетки дорогие. Сладкое я у них куплю.

– Вот, Варвара Сергеевна, убиралась я на необитаемом острове, книжку нашла. Страшно было взять, а потом я подумала, они ведь за ней все равно не придут. Нам, может быть, для кроссвордов понадобится.

– Лучше не говорить об этом, Наталья Глебовна. Не надо об этом говорить. Мы женщины пожилые, мало ли у нас с вами забот. Оставим ее на месте. Вот здесь положим за диваном, да и пусть лежит.

– “Он бежит по проводам, в квартиры свет приносит нам”.

– “Акробат”.

– Не годится. Нужно маленькое слово, всего в три буквы

– Ладно, после дорешаем. Пойдем в мою каморку чай пить, у Антона возьмем два чайных пакетика. Что он за чай держит в баре?

– Какой-то… “Аристократический”.

– Ну, это как раз для нас с вами. Возьмем четыре. Вдруг разольемся.

Они поднялись, взяли матерчатые сумки и удалились. На ногах растоптанные туфли, маленькие золотые сережки в ушах. Книга осталась лежать на полу, рядом с камином. Морохов поднял ее. “Атлас птиц Северо-Запада России, Латвии и Эстонии с фотографиями и подробными картами гнездовий”.

Он подобрал книгу, начал ее перелистывать, увидел штамп “Салакшинская биостанция Биологического факультета МГУ”. Несколько страниц были для кого-то, очевидно, особенно важны – они истрепанные и в пятнах. А местность там изображена глухая: болота, тростниковые заросли, проселочные дороги. Внизу каждого листа информация с фотографиями… “Ареал отряда голенастых”. “Выявленные случаи гнездования выпи”.

Он отложил птичий каталог. Ненадолго, всего лишь на пару секунд задумался: отчего женщины так испугались этой книги?

8

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в гостиной салона “Британская империя” под гравюрой “Королевские скачки в Эскоте. Взвешивание жокеев”.

…Было ясно, что полусонная жизнь странных людей в странном здании не может продолжаться долго – появился человек, который решил купить наш Центр науки и культуры. Малоизвестный широкой публике, этот инвестор сделал четверть миллиарда долларов на производстве оборудования для топливно-энергетического комплекса, а теперь рискнул вложиться в политический проект, создав нечто невиданное – Клуб традиционных ценностей. И Герасим Линников явился к нам в качестве директора проекта.

Я хорошо помнил, что такое Герасим. Когда еще только начали разворачиваться девяностые годы, он, студент третьего курса, придумал знаменитые и не забытые до сих пор "золотые лотереи". Тот проект был оригинален и смел – настолько, что изумленное правительство торопливо приняло постановление об упорядочении лотерейного бизнеса. С тех пор и засияла ровным, немеркнущим светом звезда Линникова. Иногда в разговоре ему поминали эти лотереи. Не смущаясь, с удовольствием он начинал тогда говорить о ранних годах российского капитализма – великой эпохе, когда страна лежала как чистый лист, на котором каждый мог писать, что захочет.

Линников мгновенно создал манифест Клуба. Ну, тут все ясно. "Оглянемся вокруг – мы видим красивых, уверенных в себе людей. Партия элитного коньяка 1947 года, прибывшая недавно в Москву, была раскуплена в течение восьми дней!.. Наша задача – предложить этим людям ценности, идентичные коренным ценностям русского народа… Полет Гагарина… Идеи динамичного социального консерватизма, основанные на парадигме общеклассового и общенационального единства. Актуальное место, предназначенное для неформального общения… Откроем студию документальных фильмов, где наши режиссеры примутся снимать кино про адмиралов и полковников российского бизнеса".

Забавно, что задумывался этот проект, как в высшей степени коммерческий. Герасим объяснил адмиралу российского бизнеса: Клуб окажется единственным в России местом, где представитель среднего класса сможет пройти окормление консервативными ценностями. Это сразу убедило создателя котлов и труб. Он на собственном опыте знал – тому, кто сидит на единственном месторождении руды, прибыль гарантирована.

Линникову было лет тридцать. Он ездил на "понтиаке". Всегда носил длинный полосатый шарф. От умной девушки, работавшей в Центре, я услышал версию, что таким образом он маскировал свою длинную шею.

Едва взглянув на руководство Центра, Линников решил всех уволить. Меня оставили: был нужен хоть один вменяемый сотрудник. Мне повысили зарплату и предложили должность менеджера по общим вопросам. Сразу скажу, что если за следующие полтора года Клуб традиционных ценностей не сгорел и там не провалилась крыша – это в чистом виде моя заслуга.

Начался ремонт. Мелких арендаторов вымели. Искоренили старый линолеум цвета жидкого столовского овощного супа, вместо него постелили новый – цвета кофе каппучино. Неуклюжий советский дворец, как пластырями, изнутри облепили накладными полами, потолками и стенами. На первом этаже появился ресторан "Монокль": белые стены, столы же – в форме черных кубов, и сидеть за ними полагалось боком. Иногда в ресторан забредали торговцы с местного мелкооптового рынка, смотрели на цены и обещали, что Бог нас накажет.

Помню, как я принес Герасиму черновой проект ремонтных работ на втором этаже и под конец разговора высказал идею:

В этой комнате справа от лестницы имеет смысл устроить столовую для персонала. У топ-менеджеров Клуба есть "Монокль", но прочим сотрудникам это не по карману. Договориться с не слишком понтовой фирмой готовых обедов, проследить, чтобы они были, как говорится, прямо из котла, поставить электрочайник, две микроволновки…

– Котлы, чайники, стряпуха Анна Федосеевна, борщ вегетарианский за 22 копейки… – сказал мой новый шеф и покачал головой. – Я так и знал, что рано или поздно меня попытаются накрыть этой мутной волной. Нет, нет, мы с вами – герои средней стадии капитализма. Благотворительные столовые для персонала – не наш вызов.

– А как же парадигма общеклассового единства? – спросил я.

– Так в этом же и состоит ее сущность. Одни обедают в дорогом ресторане, другие принадлежат к иным социальным стратам, но все вместе выполняют общее дело. Вам не удалось уловить, что на самом деле эти обеды в "Монокле" крайне важны. Мы обязаны на собственном примере продемонстрировать населению новый стиль жизни.

– Это очень серьезный расчет, – ответил я. – Наши тетки из бухгалтерии как только узнают, что топ-менеджер Клуба к дораде заказывает шабли, так они сами тотчас же духовно переродятся.

– Честно говоря, я никак не могу вас, что называется, расчухать, – сказал Линников задумчиво. – По сведениям, которые я сначала о вас получил, вы – типичный молодой постиндустриал, удачно вписавшийся в российскую матрицу. И вдруг врываетесь ко мне, можно сказать, с портретом Че Гевары и пением "Интернационала". Рабочий класс, униженные и оскорбленные – полное смещение ценностного ряда.

– И, однако же, вы наняли сотрудников, – сказал я, пытаясь выволочь этот разговор к чему-то осмысленному. – Им свойственно обедать, а ближайший общепит – рюмочная на станции. Это – объективная реальность.

– Но в век виртуальных технологий глупо говорить о реальности, – живо возразил Линников. – Нет, ваши проблемы в другом. Я так понимаю, что вы внутренне никак не определитесь. Понимаю, стабильному буржуазному обществу нужны радикалы левого толка. Во всем мире такие, как вы, мальчики из интеллигентных семей тоже хотят защищать угнетенных, восхищаются Басаевыми. Но тогда надо быть смелее. Идите до конца. Заявляйте о своих радикальных взглядах, презирайте Америку. Станьте лимоновцем. Вы должны, наконец, это понять, – сказал он с неожиданной злостью. – Каждый обязан выбрать свой стиль. Вы хотите, чтобы было и вашим и нашим. А так нельзя. Человек не может болтаться как фрикаделька. Это… это… – тут лицо его вдруг стало серьезным, – это как одежда. Если на тебе деловой костюм, не надевай на ноги треники. Если ты за идеи рынка, глупо заботиться о бомжах.

– О бухгалтерах, – поправил я.

– Какая разница, – сказал он.

К тому времени я уже начал понимать, в чем состоит одно из важнейших свойств моего характера, которое сам я ценил больше всего, хотя оно сулило мне в жизни большие и разнообразные неприятности. Дело, видите ли, в том, что я наделен абсолютным иммунитетом к любым корпоративным табу. Но и этого недостаточно – когда я ловлю собеседника на ошибках, двойных стандартах и умолчаниях, когда за шиворот подтаскиваю его к реальной жизни, то испытываю при этом наслаждение охотника, затравившего дичь. Я, разумеется, понимал: подобное занятие было таким же опасным, разрушительным, хотя и доставляющим удовольствие пороком, как, например, алкоголизм или страсть к игре. И лишь один мог быть результат – никакая корпорация никогда не примет меня в свои ряды.

Нашлись и люди, что разделяли мой явный скептицизм в отношении проекта. Начальник охраны, старый козел с волосами из ушей, как-то позвал меня к себе в кабинет, стал говорить, что я – отличный парень и надо окоротить эту наглую молодежь. Потом достал паленую осетинскую водку, высохший датский кекс и предложил почтить память Юрь Владимирыча Андропова.

Началась рекламная кампания Клуба традиционных ценностей. Продумывать ее пригласили заслуженного человека, матерого постмодерниста. Он привык славно пастись на парламентских и президентских выборах, но теперь они были предсказуемые и недоходные. Линников перехватил огорченного гения и под уздцы привел к нам.

Я жалел постмодерниста, потому что его эпоха уже промелькнула со страшной скоростью. В незапамятные времена, лет пять назад, он восхищал молодежь и злил седых, кондовых критиков и культурологов. Хорошо тогда ему было – смелому и парадоксальному среди непуганых интеллигентов. Но теперь от него ждали не смелых парадоксов, не тонкой стилистической игры, а клиентов и прибыли. К тому же он успел себя посадить на что-то сильное и синтетическое. Он мне напоминал грушу, которую поднимаешь на даче из мокрой травы, где она несколько дней пролежала. Она глянцевая, крепкая, жесткая, но когда нож отломит от нее кусок, внутри мокрая мякоть, вся в ржавых разводах.

Самой славной его рекламной акцией стал обмен электрочайников на крупу перловую. Постмодернист говорил: нужен the hook – смелый и яркий прикол, о котором не смогут не написать газеты. Предложим согражданам порыться у себя в шкафах. Любой, кто обнаружит на полке пакет с крупой под названием "перловка", пусть принесет его в Клуб – и в обмен на смешной этот продукт ему подарят электроприбор и наш рекламный буклет.

Постмодернисту само слово "перловка" нравилось – кондовое, фактурное. С каким удовольствием он его смаковал! Вероятно, он был уверен, что такая крупа в наших краях – редкость вроде батата или маниоки.

Свойственный Клубу организационный бардак стал нашим спасением: листовки успели расклеить только на стенах нескольких ближайших домов. А у постмодерниста, кстати, нервы оказались ни к черту – был момент, когда он воскликнул, что пора, по-видимому, вызывать ОМОН. И все-таки мы своими слабыми силами смогли отбиться и заперли двери… Достался на нашу долю и желанный отклик прессы – районный листок выступил на третьей полосе с рассуждениями про издевательства богатых над пенсионерами.

Идеологическое окормление созревших для консерватизма слоев залаживалось плохо. Лишь редкие журналисты посещали наши семинары – да и то, если их манили фуршетом в "Монокле". Наконец, Линников объявил, что с самого начала телегу поставили впереди лошади – прежде всего надо выработать манифест российского консерватизма. Он набрал философов, геополитиков, социологов и писателей – каждое утро специальный автобус доставлял нам эту коллекцию.

Забавных Герасим наловил персонажей. Иду я утром в свой кабинет, в коридоре меня ловит лысеющий дядька и заискивающе интересуется, где здесь мужской туалет. Я махнул рукой в нужном направлении, но он туда не ушел. Решив, что знакомство состоялось и лед сломан, мужик прямо в коридоре торопливо начал свой рассказ. Он объяснил, что изучает технику нейролингвистического программирования и сказал в этой области свое слово. Уверил, что человек, изучивший его систему, не сможет никогда ни у кого получить отказ. С обидой сообщил, что пока ни одно издательство не согласилось этот труд напечатать. Посоветовал нам издать его книгу за наш счет. Он даже предложил пойти с ним в ближайшую пельменную, выпить пива и обсудить наши с ним дела. Я отказался.

– Да, – сказал он завистливо. – Такие, как вы, привыкли в Макдоналдсе обедать.

Год спустя я мельком увидел его по телевизору: был репортаж из штаба мелкой патриотической партии.

Наконец, мы вписали в меню ресторана "Монокль" яйцо под майонезом и стали продавать дешевую водку. Местная молодежь потянулась к нам. Теперь всякий, заглянувший в Клуб в поисках атмосферы консерватизма, застал бы такую сцену: темно, висит табачный дым, в центре зала топчутся несколько пар. За столиками молодые люди перетирают свои нехитрые и не особо денежные дела. Их подруги курят и пьют пивко. Есть компании чисто девичьи.

– Я войду в этот странный вагон… – рыдает магнитофон.

– Я войду в этот сраный вагон… – пригорюнившись, как Аленушки, подпевают девицы.

Так мы жили.

Летом у нашего владельца был день рожденья, и Клуб традиционных ценностей заказал по каталогу подарки: пресс-папье из пятнистого минерала, щипцы для камина и другие дорогие и бесцельные вещи. Я зашел в приемную, дары лежали на столе, женщина из фирмы их караулила. Сам Герасим, стоя у стола, от волнения поджав ногу, лично договаривался о доставке подарочного коньяка, который был бы ровесником юбиляра.

В открытом деревянном футляре лежал колокольчик, приделанный к длинному металлическому стержню. Я вынул его и помахал в воздухе. Звонка не получилось.

– Такой серебряный колпачок предназначен, чтобы гасить пламя свечи. Он был создан в конце XVIII века для герцогини Ньюкасл, – объяснила мне представительница компании. – Вы держите в руках абсолютную копию. Сама герцогиня не смогла бы отличить одну вещь от другой.

– Надо же, что бывает, – ответил я.

– Я хотела бы предложить вам визитную карточку нового магазина в Москве. Он называется салон "Британская империя". Открытие через три месяца, ассортимент ожидается широчайший, весь товар закупали через нашу фирму.

Она дала мне карточку. Я спрятал ее в бумажник. Много там у меня всего накопилось.

Три недели спустя, ясным сентябрьским днем я шел к институту и нагнал Ольгу, секретаршу коммерческого директора. Она повернулась и спросила, известно ли уже мне, что накануне из Австрии пришло распоряжение – закрыть проект.

В приемной возле фикуса по имени Никифор роился праздный раздраженный народ. Потом устроили собрание, во время которого Линников сидел, откинувшись на стуле, свесив назад руку, с видом отстраненно-строгим, точно Клуб традиционных ценностей – его умерший в белой горячке сосед, которому он много раз объяснял, что пьянство не доведет до добра. Впоследствии он с удовольствием рассказывал, что этот проект был красивым вызовом и он ни о чем не жалеет.