Текст книги "Подземный корабль"

Автор книги: Екатерина Шерга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

У жен есть лучшие подруги. Нередко их зовут Тамарами. Подобная подруга вдруг объявилась и сказала, что неизбежен долгий разговор. Вечером он подхватил ее на перекрестке и был увезен в Тамарино жилище. В дальней комнате возился какой-то ее муж. Мстислава Романовича поместили на низенький детский стульчик с нарисованным на сиденье медвежонком и сообщили, что его жена действительно продала дачу, а также квартиру, где вместе они прожили больше шести лет. Такая возможность у нее была – жилая недвижимость на всякий случай была им записана на имя супруги.

У Мстислава Романовича было самое наивное и неопределенное представление о персонажах, живущих за счет женщин. Отчего-то сразу в его сознании утвердился образ белокурого мальчика с застенчивыми вениками ресниц. Все оказалось хуже и сложнее. Потом, когда подавали заявление на развод, его жена явилась вместе с другом, и вот, наконец, – возможность на него полюбоваться. Нет, он одного возраста с нею… Роста среднего, с тонкой талией, широкими плечами и с отменной мускулатурой, которая ясно просматривалась через рубашку. Его короткая борода начиналась от ушей, но толком росла лишь на конце подбородка, и было что-то порнографическое в этих толстых, редких волосах, в просвечивавшей сквозь них плотной желтоватой коже. Ясно, какой жанр он выбрал. Необузданный, простой сердцем дикарь, да еще в очень русском стиле – прямо из дебрей, из-под лесного пня. Вроде бы работал над документальным фильмом о чеченской войне, однако же до театра боевых действий не доехал и остался одерживать победы в Москве. Вначале они вели себя как дети: бегали на утренние сеансы в кино, назначали свидания в кофейнях. Потом она стала приходить к нему домой.

Стол не обходился без огарка свечи, к нему полагались два бокала с вином и долгие вразумления. Не только человек, но даже любая из миллиона травинок исполняет предназначение Божье, и главная цель – отыскать, для чего именно ты предназначен… Конечно, Мстиславу Романовичу не пришло бы в голову вести со своей супругой такие беседы. Даже умные, много пожившие мужчины, рассуждая о таких предметах, сбиваются нередко на пошлость. И занятие совсем убогое – заставлять красивых женщин за нами эти пошлости повторять.

Пробуждение нравственно заснувшей души – так мог бы назвать тот человек свой метод, если бы умел теоретизировать и был склонен к иронии. Но он никоим образом склонен не был, жил естественно, как птица поет, всегда знал, что ему следует делать, и сам иногда удивлялся, какие безошибочные получаются результаты. Один из приемов заключался в том, чтобы в двух-трех фразах осуждать решительно все, что бы ни делала мороховская серая лошадка. Если она одевалась элегантно и дорого, любовник приветствовал ее размышлениями о том, что в провинции семья с двумя маленькими детьми не меньше полугода могла бы существовать на деньги, в которые обошлись эти ничтожные тряпки. В следующий раз, увидев ее в копеечных брюках и рубашке, он изумлялся скупости, присущей богатым людям, которые бесполезно сидят на своих деньгах, как курица на яйцах. Эту нехитрую тактику она быстро поняла, с грустью с ней примирилась и даже смогла полюбить, как нечто, присущее только ему. Так любят длинный нос, или прихрамывающую походку, или иной, ставший уже привычным, недостаток близкого человека.

Однажды он стал мрачнеть и покусывать нижнюю губу. Поработав так неделю, поведал о каком-то проекте, в который ввязался, ничего не понимая в нелюдских законах бизнеса. Огромный долг, неумолимые кредиторы, и если его найдут на окраинном московском пустыре с пулей в голове… Тогда она, не раздумывая, продала квартиру и дачу, причем первым попавшимся покупателям, найденным чуть ли не через газету “Из рук в руки”. Требовалось показать товар, и значит, надо было терпеливо дожидаться, пока муж уберется по делам в Германию. Вообще его детка, которая всегда отличалась застенчивостью и незнанием практических сторон жизни, проявила изумительную энергию и сверхъестественную изворотливость. Правда, друг на всякий случай снабдил ее хорошими юристами.

Об этих событиях Тамара рассказывала ему, вздыхая, делая малоуместные паузы, часто употребляя слово “предопределенный”, то вновь и вновь ужасаясь, то чуть ли не завидуя. А поздним вечером того же дня супруги торопливо пересеклись, Слава увидел ее сиявшие от ужаса глаза. Он не заслуживал такого взгляда! На следующий день выплыли из тумана и предстали перед Мстиславом Романовичем покупатели его квартиры. Супружеская пара – полные, странно одинаковые, похожие на два кулька. Кое-как удалось задержать внедрение их в мороховское жилье – он пообещал, что отдаст ключи в ноябре.

Вскоре их развели. В загс его жена пришла с опозданием, одна. Когда все закончилось, они пошли к выходу: впереди Мстислав Романович, сзади она в своем светлом пальто. На улице хлестал дождь – едва Морохов открыл дверь, в морду ему понеслись мокрые листья. Какой-то мужик вылез из БМВ, бил ногой по колесу его “сааба” и матом орал на шофера за то, что тот загородил ему проезд. Он пошел разбираться. Обернувшись, увидел, что его жена поймала машину и уже открывает дверцу. Из-за стекла махнула ему рукой. Он никогда больше ее не видел.

Позвонил как-то раз Тамаре. (Кстати, настоящее имя ее было – Александра. Но при первом знакомстве Мстислав Морохов, любивший подчинять себе обстоятельства, решив, что здесь больше подходит имя Тамара, с тех пор так мысленно ее и называл.) Тамара рассказала, что отношения Елены и ее нового друга переживают непростой этап. Она живет одна, снимает однокомнатную квартиру и работает корректором в издательстве, выпускающем журналы про сельскохозяйственную технику.

Надо было где-то жить. Поисками дома занимался референт – у самого шефа не было ни желания, ни времени. Предоставили несколько вариантов, и было отдано предпочтение новому дому, что находился у черта на куличках, но на той же трассе, что его контора. И вот Мстислав Романович Морохов выехал со старой квартиры и отдал ключи. Теперь он живет в “Мадагаскаре”.

4

В середине ноября на землю мирно и спокойно опустился снег, и казалось, что он уже останется до весны. Но неделю спустя на небо вдруг вылезло раздраженное, злое солнце. Улицы сделались сухими, на клумбах освободились из-под снега изумленные растрепанные цветы. В воскресенье после полудня он вернулся в “Мадагаскар”, выкупался в бассейне и вспомнил про свои сады Семирамиды.

Две башни “Мадагаскара” соединяла галерея, заселенная статуями. На крыше ее располагался архитектурный подарок жильцам – висячие сады. Наконец-то Морохов решил посетить эти края. Спускаясь в нервном, вздрагивающем лифте, он размышлял, что дверь на галерею непременно окажется заперта. Консьерж выдаст ему ключ, который не подойдет, придется вызывать самого консьержа, тот с виноватым выражением лица будет выкручивать у двери ручку, результата не добьется, и в конце концов с делом справится слесарь.

Но вышло наоборот. Дверной замок был вовсе сломан. Дверь приоткрыта, и на ковре перед ней остались разводы от дождя и грязного снега. Мстислав толкнул дверь и оказался в саду.

Их, кажется, называют регулярными, эти сады, где растения выстраивают по линейке и рисуют ими синусоиды и хорды. Странно, что такие придуманные, математически выверенные цветники получаются красивыми и легкими. Он вспомнил, как в Париже выходил из отеля “Риц”, пешком шел в Тюильри, и голуби садились на статуи среди таких же цветочных узоров, словно начерченных циркулем.

При помощи ящиков разной длины и формы подобный сад попытались устроить и здесь, на шестнадцатом этаже “Мадагаскара”. Русская зима уже многое разорила, и повсюду из серой земли торчали черные стебли. Но место это все же сохранило облик цветника. Одинокого гостя встретили бодрые декоративные капусты с плотными перламутровыми листьями, желтые бархатцы и неизвестное ему растение, распластавшее по земле побитые морозом листья, но все еще поднимавшее вверх белый султан цветов.

На другом конце подвешенного над пропастью каменного моста находилось “Парижское кафе”. Из плит росли белые матерчатые зонты, свернутые и зачехленные. В стеклянном павильоне собрались плетеные стулья. Он добыл себе один стул, поставил на каменный пол. Снял с зонта чехол, с усилием потянул вверх по стволу толстое кольцо, соединенное со спицами. Зонт, мягко хлопнув, раскрылся у него над головой.

Он сидел в “Парижском кафе” под ясным, дневным, уже чуть начавшим выцветать небом и рассматривал район, где теперь жил. Отсюда легко читалось все прошлое этой местности: так на фотографии, сделанной из космоса, видны высохшие русла рек и границы древних морей.

Вот строение, окрашенное во второсортно белый цвет – оттенок, свойственный куриным яйцам в поселковом магазине. Греческий портик, длинные худые колонны – клуб или дворец культуры, и выстроили его до войны, когда здесь был подмосковный поселок. В шестидесятые годы город наступил на этот поселок и раздавил его. Шоссе пересекло его по диагонали, по одну сторону трассы понастроили заводы, по другую – новый микрорайон. Дворец культуры уцелел в этой катастрофе, но его широкая, торжественная, постепенно растворявшаяся в сорняках лестница выходила теперь прямо к торцу хрущевской пятиэтажки. А хрущобы были совсем утлые и бедные, казалось, что панели, из которых их сложили, – гнутые, как старые игральные карты. На балконах свалена старая, тусклая утварь: ведра, доски, картонные коробки. Но перед входом в дома наблюдались аккуратные садики и даже одна альпийская горка, сделанная вполне профессиональными руками.

Пятиэтажки эти подступали к “Мадагаскару” и буквально терлись о его ограду. Мстислав Романович вспомнил, что несколько таких строений признали аварийными и убрали, чтобы очистить место для его дома.

Вблизи одной из хрущоб был различим исчезающий след иной жизни – круг, начерченный на земле белыми камнями, частично утраченными, так что линия превратилась в пунктир. Внутри круга было то же, что и вне его: голая земля и гнутые мощные сорняки. Но явно ведь это была клумба. А рядом маячила маленькая темная фигура, похожая на вставшую на задние лапы бродячую собаку. Не Ленин ли он?

Жилец поднялся к себе в квартиру и вернулся с подаренным ему когда-то цейсовским биноклем. Безусловно – Ленин. Как оставленный на посту некормленый и замерзший солдат, он стойко нес службу перед магазином “Визит”, спиной к гаражам. Что до церкви Святой Устинии под Вязами, о которой упоминалось в рекламном ролике, от нее не осталось и следа.

А дом культуры в последние годы совсем утратил свои правильные греческие черты. С одного бока выросла деревянная пристройка. В пространство между двумя колоннами втиснули ларек, где торговали, кажется, молоком. Все здание облеплено объявлениями: “Ремонт ванн”, “Ликвидируем предприятия”, другие он прочитать не мог.

За пятиэтажками чудом сохранились остатки подмосковного поселка. Уцелели три деревянных дома, составленные из прилепленных друг к другу веранд, пристроек, крылечек и мансард. Один из них стоял пустой, весь свернутый набок, с провалившейся крышей. В других домах жили – голубые занавески висели на окнах, на крыльце сушилось белье. Вокруг были разложены огороды. Ходил старик и граблями собирал сухие листья в кучу, над которой курился дым.

Дальше начиналась ноябрьская серая, коричневая, бесконечная лесопарковая зона. Далеко на горизонте возвышались собратья “Мадагаскара”: трехбашенный жилой комплекс “Три сестры” и бесформенный громадный проект под названием “Эскориал”.

Внизу было шоссе. Маленькие разноцветные машины двигались непрерывным потоком, казалось – где-то сидит ребенок и тащит их за нитку. И шумела невидимая за деревьями МКАД.

Прямо у ног “Мадагаскара” покоилось тихое, небольшое озеро, разделенное проволочной сеткой. Треть его принадлежала “Мадагаскару”, прочее – остальному миру. Со стороны “Мадагаскара” был мощный забор, уступами входивший в воду, гранитная набережная с беседкой и детский городок: качели, турник и избушка – все пластиковое, нетронутое и пыльное. Со стороны мира – глинистые обрывы, пара уток и бутылки, впечатанные в тину под плакучими ивами.

И еще со своего насеста он видел угол крыши, покрытый черным волнистым рубероидом. Брошенный эскиз, незавершенный замысел – в этом аппендиксе предполагалось открыть кафе “Баварский погребок”, а наверху устроить зал для керлинга. Но идея замерла на полуслове. На дверях висел замок.

И тут Мстислав Романович стал свидетелем явления крайне странного. По одному из окон этой постройки вдруг быстро поползла сверху вниз широкая белая полоса. Рядом с ней мгновенно появилась другая, вскоре окно стало полностью слепым, и невидимый мастер тут же перешел к соседнему. Вот что здесь происходит – кто-то изнутри замазывает стекла белой краской. Нет, невозможно понять принципы, по которым управляется его сумасшедший домик. Кто взял на себя этот труд? Зачем? Для кого он старается? Какой смысл торопливо производить некие работы в пустующем корпусе?

Солнце тем временем медленно проваливалось в синие, собравшиеся над горизонтом облака. Воздух был влажный, неестественно теплый. И вдруг сверху стал сыпаться снег.

Снежинки с шуршанием ударялись о пластиковый зонт. С его краев вниз падали мелкие капли. Облака, откуда падал снег, были ближе, чем земля с озером, машинами, деревянными домами. Морохову показалось, что этот каменный мост, посреди которого он находится, кружится, взлетает…

Он ушел, когда совсем стемнело. Попытался закрыть дверь за собой, но деревянную раму перекосило от сырости. Слишком велик был этот дом и слишком пуст. Все время что-то ломалось, переклинивало, протекало. И все-таки его скрипящее на ветру, с перекосившимися дверьми жилище стало нравиться ему.

5

Это какой-то “Один дома” по-русски! Представь, я, наконец, поселился в своем “Мадагаскаре”. Оказалось, что людей – ну, кроме персонала – там нет вообще! Никого, ноль, ни единой души.

– Да, есть такая тема: риэлторы, инвестиционные фонды да и просто умные люди раскупают квартиры исключительно для перепродажи. Я и сам думал это сделать. Кстати, “Мадагаскар” твой тоже рассматривал. Рынок жилья взбесился, цены растут, это наилучшее вложение денег, ни один банк тебе такую доходность не обеспечит. А для личного проживания домик, конечно, не оптимален. Он ведь у промзоны стоит. По соседству, сколько я помню, расположены цеха, где еще недавно была такая дрянь… Кажется, чтобы производить клей из костной муки, дробили эти самые коровьи или там лошадиные кости. Сам объект перегружен пафосом. Строили его таджики, а не турки. Ну, говоря откровенно, многие решения были не продуманы. Сейчас уже понты улеглись, и доказано на практике, что магазины в жилых комплексах себя не окупают. Хотя он, конечно, грандиозный. Припоминаю, что, когда его воздвигали, снесли местную свалку, гаражи и четыре хрущевки. Ребята свою фантазию не ограничивали…

Ты на Мадагаскар ездил! – вмешался Максим Караваев, только что закончивший говорить по мобильнику и не вполне вписавшийся в тему разговора между Мстиславом и Егором. – Очень правильный ход в плане наполнения сильными мировыми энергиями. У меня как раз начинается бизнес с одним просвещенным человеком, между нами говоря – главный психологический консультант Жириновского! Так вот, в личной беседе он сообщил, что именно на Мадагаскар индусские жрецы-дравиды плыли за мудростью. Тебе интересно, как их удалось замотивировать туда ехать? Ситуация такая, что по всем раскладам именно в этой точке действовал космический интеллект. Есть негласная информация для элиты: Мадагаскар – это последняя страна, которая утонет.

Господа, что за крупняк сегодня съехался? – прервал эти пророчества Егор. – Смотрите, какие тачки и сколько охраны!

Вечер. К дверям ресторана “Вертинский” подходят четверо: Мстислав Морохов, Егор Ляттемяэ, Максим Караваев и адвокат Мариевский. Спустившись в VIP-зал, они тут же понимают, кого берегла охрана: за одним из столов сидят Герман Греф, Дмитрий Козак и Сергей Нарышкин. Из противоположного угла доносится почти непрерывное пение телефонов, слышен хохот: веселые ребята, богатая молодежь Москвы – они пришли порадоваться жизни и двух блондинок прихватили с собой. А по соседству с ними некие господа устроили выездное совещание. Между тарелками лежат бумаги и два ноутбука подняли свои крылья.

– Известно ли вам, друзья, в каких краях протекает река Гулэми-Икэн? – спрашивает адвокат, когда вся их компания в свою очередь устраивается за столиком.

– Южная Америка. Нет, Африка, скорее. Собрался в другое полушарие, Валера? – говорит Морохов.

– Река Гулэми-Икэн – это северная часть плато Путорана. Хариусы, голец и рыбка кумжа. В тех краях клиенты устраивают релакс и забирают меня с собой. Флайт вертолетом из Норильска, мы селимся в палатках и начинаем рыбачить. Никого из людей вокруг – и вечная мерзлота. Представляешь, Слава? Если тебя положат в эту землю, ты навсегда останешься молодым.

– У моего Петра Изюмова юбилей в субботу, – размышляет Морохов, отложив меню. – Секретарши шуршат, готовят подарки, несут бумагу с текстом поздравления, и вот сейчас я поставлю подпись. Но тут – цирк с барабаном! Глаз натыкается на фразу: “Пусть каждый год ваш капитал приумножается!” Понимаете, она не догадалась убрать это из образца.

– Есть! Состав преступления! – мгновенно отреагировал Мариевский, оскалившись от удовольствия.

– Какой, на хрен, капитал? Госчиновники не имеют права заниматься бизнесом! Или я намекаю, что он от нас пятерку в квартал получает? Изюмов – человек с принципами. То есть старый клоун привык, когда уважают правила игры. Мы после этого не получили бы ни одного заказа. Что самое обидное – из-за кого? Из-за девочки, которая получает в месяц четыре сотни. Ну, быстро делегировали, вписали: “Пусть крепнет сила нашего государства!”

– Мир погибнет от секретарш, – сказал Ляттемяэ. Морохов взглянул на изображение Будды в глубине зала, тут же обнаружив большое его сходство с Егором. Несомненно, этот импортер итальянских и французских вин – самый запоминающийся персонаж их компании. Деда его, обитателя балтийского острова Сааремаа, в начале сорокового года советская власть сослала в Караганду, где он был взят в мужья милосердной казашкой. Внук унаследовал от предков эстонскую фамилию и классический азиатский облик. Ляттемяэ – великий знаток хорошей кухни, в особенности французской, редких коньяков и антикварного серебра. И всегда при нем маленькая трубка с табачной смесью, специально по его заказу изготовленной в Сингапуре.

Справа от него – Максим Караваев, двоюродный племянник члена Политбюро последних брежневских лет, чья фамилия застряла в памяти у всех россиян в возрасте старше тридцати пяти лет, зато никто не помнит лица, размещавшегося на официальном иконостасе где-то внизу, ближе к краю, и сильно напоминавшего серый старый мешочек. Сам Максим свои главные деньги сделал, прикоснувшись в свое время к строительству в Чечне, где, однако же, ни разу не побывал ни он, ни кто-либо из его команды.

Сейчас у него был фитнес-центр, два ресторана и спокойная испуганность в повадке – она появилась после того, как в конце девяностых Караваев сел в машину, под днище которой некая умелая и невидимая рука рынка приладила гранату. С тех пор Максим хромает, в его ухе скрывается слуховой аппарат, парализованная половина лица напоминает формованную пластмассу. Раз в год он проходит техосмотр в Швейцарии, где его разбирают на части, многое улучшают и меняют детали на более совершенные.

Мстислав Романович услышал, что Караваев рассказывает:

– … и со следующей недели выступаю как эксперт по торговле недвижимостью. Целевая аудитория – продвинутая молодежь, на экране мне надо быть не в деловом костюме, a smart-casual. Это хорошо, потому что я намерен полностью поменять свой формат.

Затем серьезно добавил:

– И тебе, Слава, надо пиариться. Сейчас ты не визуален и не аудиален.

Тем временем молодые люди при блондинках, пьяные, нечеткие и довольные собой, расплатившись, направились к выходу. Напоследок, чуть отставая, шла девица в вечернем платье, ловко охватывавшем ее фигуру модели. Минуя стол, где сидели министры, она повернула к ним голову. Оживление и интерес стали проявляться на ее нежном лице. Смотреть на это было приятно – словно на глазах распускался цветок. Не без труда, но успешно она сменила траекторию и на своих каблуках, длинных, как карандаши, направилась прямо к Грефу.

– Мне надо рассказать вам, что я вас видела по телевизору, – объявила она ему. – Вас часто показывают. Вы – министр.

Герман Оскарович и его спутники мгновенно смолкли, положив на скатерть ножи и вилки. Их спокойные глаза выразили твердую решимость выдержать столько, сколько потребует ситуация. Девушка принялась общаться с ними радостно и громко.

– Там в правительстве вы самый сексуальный. Вот честная правда! Вы – суперсекси. И все мои подруги, все тоже считают, что вы – самый классный!

Она самоотверженно трудилась, пытаясь высечь искры внимания у тех, на кого нацелилась. Началось подлинное состязание воль, и трудно было угадать, какая из противоборствующих сторон пересилит. Министры застыли, окончательно превратившись в подобие собственной официальной фотографии. Ситуация не оставила им другого выхода. Было бы глупо применять охранников, дабы те сразились с пьяной моделью.

Один из спутников девушки, может быть ее владелец, наконец-то сообразил, что стоит вмешаться. Спустился по лесенке, подошел, настойчиво приобнял ее за плечи: “Все-все, двигаем лапками. Нас уже давно ждут!” И уволок вверх, к выходу, дав свободу государственным людям.

Пока длилось выступление модели, Слава и его спутники откровенно наслаждались зрелищем. Бизнесмены за соседним столиком, отвлекшись от своих дел, также наблюдали и веселились. В этой незнакомой им компании ближе всего к Морохову сидел молодой человек с глазами спокойными и умными.

Мстислав Романович обратил на него внимание, потому что тот был как-то слишком молод, чтобы иметь настолько уверенный взгляд. Но веселился он вместе со всеми и смеялся так, что вытирал слезы. Должно быть, чей-то наследник, которому выпало редкое счастье родиться с головой на плечах.

Ляттемяэ проследил за его взглядом.

– Заметил парня с ноутбуком? Любуйся – вот перед нами представитель нового поколения. Даже мы такими не были, у этих прямо кровь с клыков капает! Я несколько раз видел его на разных тусовках, и кто-то мне про него рассказывал. Он по образованию биолог. И уже к окончанию института смог приватизировать и продать буржуям крупное биотехническое производство. Да, поговорил с замшелым директором, развел его на приватизацию и уговорил сдать завод французам за совершеннейшие копейки. Не знаю точно, какова реально была его роль, но откат от новых владельцев ему обломился грандиозный. Может быть, ребята гонят, но мне говорили, что у него где-то десять лимонов лежит. При этом он человек очень разумных трат, даже на машине с шофером экономит. И совсем ведь молодой – лет двадцать пять ему, не больше. Вот такой непростой чувак.

– Странно, что за подобные дела ему голову не проломили, – принялся размышлять адвокат.

– Парень очень правильно сыграл в плане человеческого фактора. Он и сейчас ходит без охраны. Умеет выстраивать отношения.

– Не верю я в такие истории. На дворе не девяностый год, когда умный и наглый студент мог за три месяца сделать себе состояние. Раз у него получился такой фокус, значит, за ним стоит кто-то очень ресурсный.

– Как хотя бы его зовут? Надо же знать, на кого теперь равняться в бизнесе, – вежливо поинтересовался Морохов. В действительности блестящая карьера непростого биолога не слишком его заинтриговала, на таких персонажей он насмотрелся.

– Александр, фамилия начинается на Л, сейчас я скажу точно… – ответил Егор.

И он попытался назвать фамилию, но так ее и не вспомнил.

6

Страницы из дневника Александра Л., написанные им в курительной комнате салона “Британская империя” под картиной “Лорд Веллингтон воодушевляет британских солдат перед сражением при Ватерлоо”.

Тот, похожий на хана Батыя, не смог запомнить мою фамилию, и это хорошо. Пусть так и будет – Александр Л. Излишней известности я не хочу, и без того уже в нескольких журналах проскакивали мои фотографии. Вот и сейчас передо мной на письменном столе валяется глянцевый том, на его страницах репортаж с корпоративного праздника одной крупной российской компании. На первом плане – две увесистые, улыбающиеся рожи, я попал в кадр случайно, наполовину скрыт бокалом шампанского и, к счастью, обойден подписью.

Историю моего странного успеха следует отсчитывать от того, давнего уже дня, когда я впервые пришел работать в здание, на котором висела вывеска: "Молодежный центр науки и культуры имени Дмитрия Ульянова". Там меня встретили черное офисное кресло, напоминающий школьную парту, стол и настенная композиция из заботливо выпиленных кусочков деревянного шпона. В центре ее, жертвенно подняв руки, стоял космонавт. Там и сям были рассеяны ученые в очках и с микроскопами. Хитрый профессор с бородкой держал наклоненную колбу, рука его находилась как раз напротив зада космонавта, и казалось, что дедушка сейчас поставит звездному страннику клизму.

Мой бывший однокурсник Борис Левитин объяснил мне, чем надо будет здесь заниматься: "Требуется человек, который сможет вписать в новую жизнь один бредовый объект. Я могу порекомендовать тебя директору, ты станешь менеджером по бизнес-развитию, ну, или тебе могут придумать любое название".

Итак, речь шла об этом Центре науки и культуры – неясном, но очень пафосном проекте, задуманном в ту пору, когда силы государства окончательно иссякали. С 1971 по 1986 год он, подобно баобабу, неохотно и медленно вырастал посреди узкой незастроенной лощины. Сооружать его вздумали не то чтобы на окраине Москвы, а как-то помимо нее – засунули в некий карман между двумя железнодорожными ветками, куда надо было добираться многими и нечасто ходившими видами транспорта. Но первый директор сразу сумел сделать это место знаменитым. Неформальный клуб, место встречи с российским студенчеством, с молодостью страны, все герои того времени выступали в его конференц-зале. Ельцина туда привозили – еще не президента, еще в опале. Даже посол США не поленился посетить знаменитое место и вглядеться в лица нашей молодежи.

Я помню, как и сам в седьмом классе отправился туда смотреть "Easy Rider", это был чуть ли не первый в Советском Союзе его проезд по экранам. Через профессора Мстислава Ясен-Ивенецкого, дальнего знакомого моего отца, мне раздобыли пропуск институтского то ли завхоза, то ли вахтера. Помню, что едва мы вывалились из автобуса, как на нас прыгнули люди с воплями о лишних билетах. Еще помню длинную стену здания, и то, как цепь милиционеров топталась перед ней на морозе. Я предъявил документ с фотографией усатого татарина по имени Салтан Фаритович. Было темно. Меня пропустили.

Теперь Центр рушился и был почти пуст. Никого уже невозможно было соблазнить ни старыми фильмами, ни новыми политиками. Знаменитый директор умер, его наследники от отчаяния пустили по углам мелких арендаторов. В незанятых ими комнатах шевелилась жизнь, безуспешно порывавшаяся походить на прежнюю. В августе – встреча со старым писателем, в сентябре – круглый стол по проблемам современного общества, в октябре – дератизация (то есть восстание против грызунов, набежавших из подвала, где арендаторы хранили сухие колбасы), в ноябре – гуманитарный форум. Все эти мероприятия – кроме дератизации – посещали редкие журналисты из бывших соцстрах Потом появлялись статьи под названием "Простилась ли Россия с прошлым?" – если журналисты были из Словакии, или "Россия в очередной раз не хочет прощаться с прошлым!" – если они были из Эстонии.

Через три дня после моего разговора с Левитиным автобус притормозил на остановке "По требованию" и, оставив меня на обочине безлюдного шоссе, уехал прочь. Снова, как в ту забытую школьную зиму, Центр стоял напротив меня – безобразный вытянутый прямоугольник, обшитый серо-бурым псевдомрамором. Его архитектура отличалась особым позднесоветским лаконизмом, который наводил на мысли не о гармонии, а о смерти. Я толкнул высокую дверь с наивной стершейся чеканкой и вошел в длинный темный холл.

Дребезжание и шелест послышались вдруг. Из-за угла вышел смуглый усатый человек, он толкал перед собой конструкцию из сваренных металлических полос, поставленную на колеса. На укрепленной сверху железной перекладине колыхались платья с оборками – пестрые или цвета вареной свеклы. Безмолвно миновав меня, он подкатил свою колесницу к двери, на которой висела бумажка: "Кассандра-текстиль. Мелкий опт". Оттуда вышли две женщины, одетые в черное. Эти шелестящие пестрые шелка они стали скидывать себе на руки и уносить в комнату.

Потом я шел по коридорам, мимо мутной стеклянной стены, окружавшей внутренний дворик. В семидесятые годы, в эпоху оскудения, когда редкостью становились уже любые материалы, даже камень и дерево, единственным доступным ресурсом оставалось само российское пространство: оно было неисчерпаемым, бесконечным и его не могли украсть. Именно этот суровый материал и шел обычно на украшение дворцов времен упадка Советского Союза. Обращали ли вы внимание, что там почти всегда есть нелепая территория под открытым небом и посередине ее – квадратный бассейн? Вход в эти патио всегда замкнут навечно, в бассейне лежит либо куча снега, белого в январе, черного в апреле, либо груда сухих листьев. Воды там не бывает никогда. В Молодежном центре науки и культуры на дне бассейна лежал веник.

Несколько минут мне пришлось дожидаться в приемной, возле гигантского фикуса, которому, как я тут же узнал, сотрудницы Центра дали имя Никифор. Потом я поговорил с директором – Николаем Андреяновичем Сапожниковым, два дня спустя мы с ним заключили контракт, и я сделался практически хозяином этого необитаемого острова Свободы. Мы решаем, что Николай Андреянович дает мне должность директора по развитию и мало подходящие к этому званию шестьсот долларов в месяц. Когда я приведу сюда инвестора, то получу семь процентов от суммы сделки – на это здесь согласились с неожиданной легкостью.

А вот теперь мне надо решить, как вписать в новую жизнь доставшееся мне имущество: тонны старого бетона, старых ДСП, старых воспоминаний и старых привычек. Одна идея в ту пору казалась мне привлекательной. Меня, сидевшего на окладе в шесть сотен долларов, крайне занимала судьба существ, которых в ту пору еще серьезно принято было называть олигархами. Они пока не сидели в тюрьмах, не распихали себя по заграницам, а тратили силы на разборки друг с другом, раздражая решительно все слои терпеливого российского населения. Значит, стоит отыскать среди них разумного персонажа, который поймет, что сейчас жизненно важно вкладывать деньги в собственный имидж.