Текст книги "Как профукать праздник. Служебная записка на чувства (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Нет, – я перебила его, потому что не могла слушать, как он извиняется за то, что было самым настоящим за последние дни. – Не надо извиняться.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела облегчение.

– Я не знаю, что ты чувствуешь, – он перешёл на «ты», и это было так неожиданно, что я вздрогнула. – Я не знаю, правильно ли это. Но я не хочу делать вид, что ничего не было.

Я молчала. Потому что он сказал то, что я боялась сказать себе.

– Я тоже, – наконец выдавила я. – Не хочу делать вид.

– Но ты избегаешь меня, – он сказал это не как обвинение, а как констатацию факта.

– Я не знаю, как себя вести, – призналась я. – Я не знаю, что теперь между нами. Ты – мой начальник. Это... это неправильно.

– Почему? – он наклонился вперёд, и я увидела, как его глаза потемнели. – Потому что мы работаем вместе? Потому что я старше? Потому что...

– Потому что мои подруги пропали, – я сказала это, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, горькие. – Потому что я не имею права чувствовать что-то, когда они там, над океаном, и никто не знает, живы они или нет.

Он замолчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется. Он понимал. Он всегда понимал.

– Я не прошу тебя забыть о них, – сказал он тихо. – Я не прошу тебя перестать чувствовать. Я прошу только об одном: не отталкивай меня. Позволь быть рядом.

– Я боюсь, – прошептала я.

– Чего?

– Всего. Боюсь, что это – ошибка. Что я принимаю за чувства то, что на самом деле просто страх остаться одной. Что я обманываю себя. Что я обманываю тебя.

Он встал, обошёл стол, сел на стул рядом. Я чувствовала его близость, его тепло, и это сбивало с толку.

– Давай не будем торопиться, – сказал он, и я посмотрела на него с удивлением. – Не будем спешить с выводами. Не будем называть это как-то. Просто... будем рядом. Когда тяжело. Когда страшно. Когда просто нужно, чтобы кто-то был.

– А если это ничего не значит? – спросила я. – Если я пойму, что это была просто слабость?

– Значит, поймёшь, – он улыбнулся, и в этой улыбке не было боли. – Я не буду требовать от тебя ответов. Не сейчас. Когда придёт время.

Я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Он не давил. Не требовал. Он просто предлагал быть рядом. И это было то, что мне нужно.

– Хорошо, – сказала я. – Давай не торопиться.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как они сжимают мои.

– Как твои подруги? – спросил он тихо. – Есть новости?

Я покачала головой.

– Поиски приостановили. Если через месяц ничего не найдут, объявят пропавшими без вести.

– Мне жаль, – он сжал мою руку сильнее. – Это тяжело.

– Я не знаю, что делать, – призналась я. – Варя в аэропорту, родители Маши... они не уходят. А я сижу здесь и не могу заставить себя поехать.

– Ты не обязана быть там, – сказал он. – Каждый переживает по-своему. Если тебе нужно работать – работай. Если нужно плакать – плачь. Если нужно быть одной – будь одна. Но знай: я рядом.

Я посмотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были слёзы облегчения.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что, – он улыбнулся, отпустил мою руку. – Иди работай. Если захочешь поговорить – я здесь.

Я встала, пошла к двери, но на пороге остановилась.

– Кирилл, – я произнесла его имя, и оно показалось мне правильным, нужным.

– Да? – он поднял голову.

– Спасибо, что не торопишь. Это важно для меня.

– Я понимаю, – он кивнул. – Иди.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь. Села за свой стол, и впервые за этот день смогла вздохнуть полной грудью.

Вечером я поехала в аэропорт. Варя встретила меня у входа, и мы обнялись, долго, крепко, не говоря ни слова.

– Ты как? – спросила она, когда мы отстранились.

– Держусь, – я посмотрела на её лицо – уставшее, бледное, с красными глазами. – А ты?

– Тоже, – она взяла меня за руку. – Пойдём. Родители Маши там, в зале. Они хотят с тобой поговорить.

Мы прошли в зал ожидания, где всё так же сидели люди, ждали новостей, которые не приходили. Родители Маши сидели на скамейке у окна, держались за руки и смотрели в одну точку.

– Здравствуйте, – я подошла, села рядом. Мать Маши повернулась ко мне, и я увидела её глаза – сухие, красные, с застывшей в них болью.

– Инга, – она взяла меня за руку. – Спасибо, что приехали.

– Как вы? – спросила я, хотя знала, что ответ будет.

– Мы держимся, – она говорила тихо, будто боялась, что её услышат. – Мы не теряем надежды. Они найдутся. Обязательно найдутся.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Сказать, что поиски приостановили? Что через месяц их объявят пропавшими без вести? Что надежды, возможно, больше нет?

Я не могла. Не сейчас.

– Они найдутся, – сказала я, и эти слова прозвучали фальшиво, но я не могла сказать иначе.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу, где зажигались огни. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, кто-то смотрел на те же звёзды, что и мы.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Я в аэропорту. С родителями Маши. Мы ждём. Не теряем надежды. Пожалуйста, вернитесь».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Представила, что они живы. Что они вернутся. Что мы снова будем вместе.

– Пожалуйста, – прошептала я в темноту. – Пожалуйста, вернитесь.

Варя взяла меня за руку, и мы сидели так, держась друг за друга, пока за окном не погасли последние огни.

Домой я вернулась поздно. Разделась, прошла на кухню, заварила чай. Села на подоконник, смотрела на звёзды.

Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Как ты?»

Я набрала в ответ: «В аэропорту была. Тяжело. Но держусь».

Он ответил почти сразу: «Ты сильная. Я рядом».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри становится теплее. Не легче – тепло и лёгкость были разными вещами. Но тепло было. И этого было достаточно.

Я написала: «Спасибо. Спокойной ночи».

Он ответил: «Спокойной ночи. Увидимся завтра».

Я убрала телефон, допила чай, пошла в спальню. Легла в кровать, закрыла глаза. В голове крутились мысли – о подругах, о поисках, о Варе, о нём. Но они не пугали. Они были частью меня, частью этой новой жизни, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 11

Я заметила это случайно. Утром, за завтраком, когда листала новостную ленту, надеясь найти хоть что-то о поисках. Раньше сообщения о пропавшем самолёте были в топе – первые строчки, крупные заголовки, горячие обсуждения. Теперь они ушли куда-то вниз, спрятались между сообщениями о политике, экономике, светских скандалах. Я пролистывала страницу за страницей, и чем дальше, тем сильнее сжималось сердце.

Вот сообщение о том, что в Госдуме приняли новый закон. Вот новость о том, что известный актёр разводится с женой. Вот статья о том, какие фильмы выходят в прокат в феврале. А о самолёте – ничего. Только если специально искать в поиске. Только если знать, что искать.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Мир живёт дальше. Люди просыпаются, пьют кофе, идут на работу, строят планы. Для них эта история уже не новость. Для них это просто строчка в ленте, которую можно пролистать. Для меня – вся жизнь.

Я отложила телефон, допила остывший кофе. За окном было серое февральское утро, снег таял, превращаясь в грязную кашу, и город казался уставшим, больным, как я. Три недели прошло с того вечера. Три недели ожидания, надежды, отчаяния. Три недели, за которые мир успел забыть о том, что триста человек исчезли над океаном.

Я оделась, вышла из дома. Решила не ехать в офис – взяла отгул, впервые за всё это время. Кирилл не возражал, только спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что да, просто нужно побыть с подругами. Он не стал спрашивать, с какими.

Кристина ждала меня в своей маленькой квартирке на окраине города. Она открыла дверь, и я увидела, как она изменилась за эти недели. Лицо осунулось, под глазами – тени, волосы тусклые, неухоженные. На ней был старый свитер, который она носила ещё в институте, и домашние тапки. Она выглядела так, будто не спала месяц.

– Проходи, – она отступила в сторону, пропуская меня. – Я чайник поставила.

Я разулась, прошла на кухню. Здесь всё было по-прежнему – те же занавески, та же посуда, тот же запах корицы, который я помнила с институтских времён. Только на столе стояла фотография в рамке – они все вместе, на даче у Машиных родителей. Та самая, что стояла у меня на рабочем столе.

– Садись, – Кристина поставила передо мной чашку с чаем, села напротив. – Как ты?

– Нормально, – я сделала глоток, обожглась. – А ты?

– Тоже, – она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. – Вру. Не нормально. Совсем не нормально.

Мы сидели молча, пили чай, смотрели в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. Я думала о том, как мы сидели в этом кафе, выбирали тур, спорили, смеялись. Казалось, это было в другой жизни.

– Ты заметила? – спросила я. – Новости перестали писать. Совсем.

Кристина кивнула.

– Ещё неделю назад. Я каждый день смотрю, каждый день ищу. Сначала было много, потом всё меньше, а теперь... теперь только если специально искать.

– Мир живёт дальше, – сказала я, и голос мой прозвучал горько.

– А мы нет, – Кристина поставила чашку на стол, и я увидела, как дрожат её руки. – Мы застряли. В том дне. В том вечере. В аэропорту. Я до сих пор просыпаюсь и думаю, что они скоро позвонят. Что это была ошибка. Что самолёт сел в другом месте, и они просто не могут связаться.

– Я тоже, – я сжала чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. – Каждое утро. Проверяю телефон, смотрю на сообщения. Думаю, может, сегодня ответят.

– Не ответят, – Кристина покачала головой, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. – Я уже не надеюсь. Я не хочу, но я перестала надеяться.

– Не говори так, – я положила руку на её ладонь. – Нельзя терять надежду.

– А зачем она? – Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. – Зачем надеяться, если с каждым днём шансов всё меньше? Зачем верить, если они не верят? Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

– Потом будем жить, – сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

– Как? – она вытерла слёзы, но они текли снова. – Как жить, когда они там, а мы здесь? Как жить, зная, что они, возможно... что их...

Она не договорила. Я обняла её, и мы сидели так, обнявшись, и плакали. Плакали о Маше, о Жене, о Лере, о всех, кто был на том самолёте. О жизни, которая оборвалась. О будущем, которого не будет.

Когда слёзы кончились, мы отстранились. Кристина улыбнулась – слабо, но искренне.

– Прости, – сказала она. – Я обещала себе, что не буду плакать. Что буду держаться.

– Не надо держаться, – я покачала головой. – Не надо быть сильной. Не сейчас.

– А когда? – она вздохнула. – Когда уже можно будет? Через месяц? Через год? Никогда?

Я не знала ответа. Я сидела, смотрела на фотографию, где мы все вместе, смеёмся, обнявшись, и думала о том, что никогда – это слишком долго.

– Ты помнишь, как мы выбирали тур? – спросила я, чтобы нарушить тишину.

– Помню, – Кристина улыбнулась, и в улыбке её появилось что-то тёплое. – Ты тогда сказала: «Потом сюрприз будет». А мы не хотели ждать.

– А ты не хотела лететь, – я тоже улыбнулась. – Говорила, что лучше дома остаться.

– И осталась, – она покачала головой. – В итоге осталась. Из-за какой-то дурацкой аварии.

– Это не дурацкая авария, – я сжала её руку. – Ты не виновата. Ты не могла знать.

– А ты? – она посмотрела на меня. – Ты виновата?

Я молчала. Виновата ли я? Если бы не работа, если бы не Кирилл, если бы я полетела с ними... Может быть, они бы опоздали. Может быть, не сели бы на этот рейс. Может быть, всё было бы иначе.

– Инга, – Кристина наклонилась ко мне, заглядывая в глаза. – Ты не должна себя винить. Слышишь? Ты осталась не по своей воле. Ты хотела лететь. Ты собиралась лететь. Это не твоя вина.

– Но если бы я...

– Никаких «если бы», – перебила она. – Мы не знаем, что было бы. Может быть, если бы ты полетела, они бы всё равно сели на этот рейс. Может быть, вы бы все были там. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем. И никогда не узнаем.

Я смотрела на неё, и внутри, в самом глубоком месте, что-то отпускало. Не полностью – чувство вины не уходит так просто. Но становилось легче. Потому что она была права. Я не могла знать. Никто не мог.

– Ты знаешь, – сказала я, и слова лились сами, без контроля, – я встречаюсь с начальником.

Кристина уставилась на меня, забыв о слезах.

– С тем самым? Который заставил тебя остаться? Змеем Горынычем?

– Да, – я кивнула, чувствуя, как щёки заливает румянец. – Его зовут Кирилл.

– Ты шутишь? – она смотрела на меня с недоверием. – Ты ненавидела его два года! Ты говорила, что он монстр! Что он высасывает из тебя все соки! Что он...

– Я знаю, – я перебила её, потому что не хотела слушать о том, что говорила раньше. – Я знаю. Но он не такой. Он... он другой.

– Другой? – Кристина подняла бровь. – И когда ты это поняла?

– После Нового года, – я взяла чашку, сделала глоток. Чай остыл, но я не заметила. – Он пришёл в офис в первый день, сказал, что я могу взять выходные. Что проект подождёт. Я отказалась, сказала, что работа – единственное, что не даёт мне сойти с ума. И он понял. Он... он сказал, что после того как жена ушла, он тоже работал без остановки. Чтобы не думать.

– Жена? – Кристина удивилась. – У него есть жена?

– Была. Она ушла два года назад. Оставила сына.

– Боже, – Кристина покачала головой. – Я не знала.

– Никто не знал, – я поставила чашку на стол. – Он не рассказывает о себе. Он вообще не говорит о личном. Но в тот день... он был другим. Он предложил пойти поесть, мы пошли в кафе, и он рассказал. А потом, на корпоративе...

– Что на корпоративе? – Кристина подалась вперёд.

– Мы танцевали, – я чувствовала, как сердце начинает биться чаще. – Потом вышли на балкон. Он сказал, что если бы я полетела на том самолёте, он бы искал меня и не смог бы работать. Что я стала для него кем-то важным. И мы... поцеловались.

Кристина молчала. Я смотрела на неё, боясь, что она скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир, который начал строиться внутри меня.

– Инга, – наконец сказала она, и голос её был серьёзным, – ты уверена, что это не просто... не просто способ забыться? Не просто попытка заглушить боль?

– Я не знаю, – честно ответила я. – Я думала об этом. Каждый день. Может быть, это просто страх остаться одной. Может быть, я принимаю за чувства то, что на самом деле – благодарность. Но когда он рядом, мне легче. Я чувствую себя живой.

– Это опасно, – Кристина взяла меня за руку. – Ты сейчас очень уязвима. Ты потеряла подруг, ты в стрессе, ты не знаешь, что будет дальше. А он – рядом. Он поддерживает. Он понимает. Но это не значит, что это любовь.

– Я знаю, – я сжала её ладонь. – Поэтому мы договорились не торопиться. Не называть это как-то. Просто быть рядом.

– Мудрое решение, – она кивнула. – Но ты всё равно будь осторожна. Не растворяйся в нём, чтобы не было больно, если что.

– Если что? – я посмотрела на неё.

– Если это не любовь. Если он просто жалеет тебя. Если он сам не знает, чего хочет. Если...

– Хватит, – я улыбнулась, хотя внутри всё сжалось. – Ты меня пугаешь.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – Кристина посмотрела на меня, и в её глазах была такая теплота, что у меня защипало в глазах. – Ты заслуживаешь счастья. Все мы заслуживаем. Но не любой ценой.

– Я буду осторожна, – пообещала я.

– Обещаешь? – она протянула мизинец.

– Обещаю, – я скрепила мизинец с её, как мы делали в детстве, когда давали клятвы, которые казались нерушимыми.

Мы снова пили чай, говорили о пустяках, вспоминали институт, смеялись над старыми историями. И мне казалось, что я снова живу. Не существую, а именно живу. Дышу полной грудью. Чувствую. Надеюсь.

– А помнишь, как мы чуть не опоздали на первую пару? – Кристина улыбалась, и в улыбке её не было боли. – Ты тогда сказала, что это судьба, а Женя ответила, что судьба – это когда успеваешь, а когда не успеваешь – это просто лень.

– Помню, – я засмеялась. – А Маша сказала, что если бы мы не опоздали, то не встретили бы того парня из параллельной группы. И что это тоже судьба.

– И что с ним стало? – Кристина нахмурилась. – Я забыла.

– Ничего. Он ушёл к другой через две недели, – я покачала головой. – Маша тогда сказала, что это не судьба, а просто ошибка.

– А что судьба? – спросила Кристина.

Я задумалась. Судьба – это то, что случилось с нами? То, что мы остались, а они полетели? То, что самолёт пропал? Или то, что я встретила Кирилла? Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю.

– Не знаю, – сказала я. – Может быть, мы узнаем когда-нибудь. Может быть, нет.

Мы замолчали. За окном начало темнеть, и в комнате стало тихо. Я смотрела на фотографию, где мы все вместе, и думала о том, что они бы хотели, чтобы мы жили. Не мучились, не винили себя, не застревали в прошлом. А жили. Дышали. Любили.

– Кристина, – я повернулась к подруге. – А ты? Ты не думала о том, чтобы... ну, начать новую жизнь? После всего?

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела усталость.

– Не знаю, – она покачала головой. – Пока не могу. Для меня всё ещё продолжается. Я жду. Даже если надежды нет, я жду. Не могу иначе.

– Я понимаю, – я взяла её за руку. – Я тоже.

Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на фотографию. На их лица – счастливые, беззаботные, живые. И мне казалось, что они здесь, с нами. Что они смотрят и улыбаются. Что они хотят, чтобы мы жили.

– Инга, – Кристина нарушила тишину. – Ты должна знать. Что бы ни случилось, я рядом. Всегда.

– Я знаю, – я обняла её. – И я рядом.

Мы простились у двери, обнявшись крепко-крепко. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Снег таял, и воздух был сырым, холодным. Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Мы сегодня с Кристиной пили чай. Вспоминали вас. Женя, ты говорила, что судьба – это когда успеваешь. А я не успела. Но я не виню себя. Я просто жду. И буду ждать. Всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, пошла к метро. Дорога домой заняла полчаса, и я всё это время думала о том, что сказала Кристина. «Не растворяйся в нём». Она была права. Я была уязвима, я была потеряна, я была готова ухватиться за любую соломинку, чтобы не утонуть. И он был этой соломинкой. Но соломинка может сломаться. А может оказаться крепче, чем кажется.

Я не знала. И боялась узнать.

Дома я разделась, прошла на кухню, включила чайник. Села на подоконник, смотрела на звёзды, которые едва пробивались сквозь облака. Телефон завибрировал. Сообщение от Кирилла: «Как прошёл день?»

Я набрала в ответ: «Была у подруги. Говорили о них. О нас. Она сказала, чтобы я не растворялась в тебе».

Он ответил не сразу. Я смотрела на экран, ждала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«Она права, – наконец пришло сообщение. – Не растворяйся. Ты – это ты. Я не хочу быть твоим спасением. Я хочу быть тем, кто рядом. И не больше».

Я смотрела на эти слова, и внутри становилось теплее. Он понимал. Он всегда понимал.

Я написала: «Спасибо. За то, что не требуешь большего. За то, что ждёшь».

«Я умею ждать, – ответил он. – Спокойной ночи».

«Спокойной ночи», – я убрала телефон, допила чай, пошла в спальню.

Легла в кровать, закрыла глаза. В голове крутились мысли – о подругах, о Кристине, о Кирилле. О том, что мир живёт дальше, а мы застряли. О том, что нужно жить, дышать, чувствовать. О том, что это не предательство. Что они бы этого хотели.

Я открыла глаза, посмотрела в потолок. Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, кто-то смотрел на те же звёзды, что и я. Может быть, они смотрели и думали о нас.

– Я не растворюсь, – прошептала я в темноту. – Я буду жить. Ради вас. Ради себя. Ради всех, кто меня любит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Просто тишина. И где-то на границе сознания – их голоса. Смех. Музыка. Жизнь.

Они были там. Всегда. И я была здесь. Живая. Дышащая. Надеющаяся.