Текст книги "Как профукать праздник. Служебная записка на чувства (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

– Не за что, – он поднял бокал с вином. – За вас, Инга. За то, что вы держитесь.

Я подняла свой бокал с водой, и мы чокнулись. Стекло звонко ударилось о стекло, и на мгновение мне показалось, что этот звук разбил что-то – не только тишину между нами, но и ту стену, которая была между нами все эти два года.

Я сделала глоток воды, и она показалась мне сладкой, как вино. Или это было не вода. Это было что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.

Вечер продолжался. Мы говорили о работе, о музыке, о погоде. Обо всём, что не имело значения, и ни о чём, что было по-настоящему важно. Но в этих разговорах я чувствовала, как напряжение уходит, как я начинаю дышать глубже, как мир перестаёт быть серым и безликим.

Кирилл сидел напротив, и я смотрела на него и думала о том, что жизнь продолжается. Что даже когда всё рушится, находятся люди, которые подставляют плечо. Которые не задают вопросов. Которые просто рядом.

Я не знала, что будет завтра. Не знала, придут ли новости, найдут ли самолёт, увидят ли мои подруги ещё когда-нибудь этот мир. Но сегодня, здесь, в этом зале, под эту музыку, при этом свете, я чувствовала себя живой. Впервые за долгое время.

И этого было достаточно.

Глава 9

Вечер тянулся медленно, как патока, но вместе с тем каждая минута пролетала быстрее, чем я успевала её осознать. Мы с Кириллом сидели за столиком, говорили о том, о сём, и я впервые за долгое время чувствовала, как напряжение отпускает. Не полностью – оно всегда было со мной, этот тугой узел в солнечном сплетении, который напоминал о том, что где-то там, над океаном, продолжается поисковая операция, что мои подруги до сих пор не найдены, что жизнь замерла в ожидании. Но здесь, в этом зале, под приглушённый свет софитов и тихую музыку, узел чуть ослабевал.

Кирилл рассказывал о какой-то рабочей истории – что-то про прошлогодний корпоратив, где кто-то из руководства перепутал кабинеты и забрёл в женский туалет. Я слушала и улыбалась, и улыбка получалась почти настоящей. Он был другим сегодня. Не начальником, который отдаёт приказы и требует отчётов, а просто мужчиной, который сидит напротив, держит в руке бокал с вином и рассказывает смешные истории, чтобы разрядить обстановку.

Я смотрела на его руки – сильные, ухоженные, с длинными пальцами, которые я видела сотни раз, когда он подписывал документы или листал бумаги. Но сейчас эти руки лежали на столе спокойно, расслабленно, и я вдруг подумала о том, как они держали меня во время танца. Твёрдо, но бережно. Уверенно, но нежно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец, и отвела взгляд.

– Хотите выйти? – спросил он, заметив, что я смотрю в окно.

– На улицу? – я посмотрела на его лицо, освещённое мягким светом.

– На балкон. Там, говорят, открытая терраса. Можно подышать свежим воздухом.

Я кивнула. В зале становилось душно – слишком много людей, слишком много духов, слишком много фальшивых улыбок и громкого смеха. Мне нужно было выйти, вдохнуть холодный воздух, почувствовать, что я ещё жива.

Мы встали, и он пропустил меня вперёд. Я чувствовала его руку на пояснице – лёгкое прикосновение, которое могло быть случайным, но почему-то мне казалось, что нет. Мы прошли через весь зал, мимо столиков, где сидели наши коллеги, и я видела, как они провожают нас взглядами. Света что-то прошептала Оксане, и та улыбнулась. Мне было всё равно.

Балкон оказался большой открытой террасой с коваными перилами и несколькими столиками. Здесь было пусто – все предпочитали тепло и музыку, а не холод и тишину. Над головой висели гирлянды, которые мерцали мягким золотистым светом, и я увидела звёзды – яркие, холодные, такие далёкие.

Я подошла к перилам, оперлась на них руками. Ночной город лежал внизу, усыпанный огнями, как новогодняя ёлка. Снег искрился под фонарями, и воздух был таким чистым, что казалось, можно разглядеть каждую снежинку.

– Красиво, – сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

– Да, – он встал рядом, тоже оперся на перила, и я чувствовала его плечо рядом, почти касаясь. – Я люблю этот город ночью. Когда он засыпает, становится видно, какой он на самом деле.

– Какой?

– Одинокий, – он помолчал. – Но красивый. Как человек, который привык быть один.

Я посмотрела на него. Его лицо было повёрнуто к городу, и я видела профиль – чёткий, мужественный, с лёгкой небритостью, которую я раньше не замечала. Он смотрел на огни, и в его глазах отражались звёзды.

– Вы часто бываете один? – спросила я.

– Последние два года – да, – он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. – После того как жена ушла.

Я молчала, давая ему возможность говорить или замолчать. Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет рассказать. Не потому, что я спрашивала. А потому, что ему нужно было выговориться. Так же, как мне.

– Мы прожили вместе семь лет, – начал он, и голос его стал тише, будто он рассказывал не мне, а самому себе. – Познакомились на пятом курсе, поженились сразу после университета. Думали, что всё будет хорошо. Работа, семья, ребёнок. Всё, как у всех.

Он замолчал, и я смотрела на его руки, которые сжимали перила.

– Я много работал, – продолжал он. – Сначала в маленькой фирме, потом перешёл в нашу компанию, получил повышение. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, даю сыну будущее. А она... она ждала. Ждала, что я буду дома к ужину. Что я буду в выходные с ними. Что я запомню годовщину свадьбы.

– Запомнили? – спросила я тихо.

– Нет, – он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Я работал. В тот день был срочный проект, и я остался в офисе. Пришёл домой в двенадцатом часу, а на столе лежала записка. «Прости. Я больше не могу».

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Я вспомнила свои дни рождения, которые я встречала в офисе, потому что «было срочно». Вспомнила, как злилась на него, на этого человека, который стоял сейчас рядом и рассказывал о том, как его жизнь рассыпалась из-за той же самой работы.

– Я не искал её, – сказал он. – Не звонил, не уговаривал вернуться. Может, зря. Но я думал, что если она ушла, значит, так надо. Что я не дал ей того, что она хотела. Не умел давать.

– А сын? – спросила я.

– Он остался со мной. Ему было четыре. Сначала было тяжело – я не знал, как менять подгузники, как готовить, как укладывать спать. Но потом привык. Мы привыкли друг к другу. Он у меня умный мальчик, очень похож на мать.

Он замолчал, и я увидела, как его пальцы сжимают перила сильнее.

– Работа стала моим спасением, – сказал он. – Когда всё рушилось, когда я не знал, как жить дальше, я приходил в офис и работал. Днём, ночью, в выходные. Если я работал, я не думал. Не вспоминал. Не чувствовал.

Я смотрела на него, и вдруг поняла, что мы похожи. Мы оба прятались за работой от боли, от одиночества, от жизни, которая не складывалась так, как мы хотели. Он – после того, как ушла жена. Я – после того, как пропали подруги.

– Я тоже, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Я тоже прихожу в офис, чтобы не думать. Чтобы не сходить с ума.

Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Я увидела в его взгляде понимание – не жалость, не сочувствие, а именно понимание. Он знал, что я чувствую. Потому что чувствовал то же самое.

– Расскажите о них, – попросил он тихо. – О ваших подругах.

Я закрыла глаза. Передо мной встали их лица – такие живые, такие близкие, такие недосягаемые.

– Маша – самая громкая из нас, – начала я, и голос мой стал тише. – Она всегда смеётся первой, всегда организует всех, всегда знает, что делать. Мы познакомились в институте, сидели за одной партой. Она помогала мне с курсовыми, а я – с парнями. У неё всегда были проблемы с ними, она слишком много требовала.

Я улыбнулась, вспомнив, как Маша рассказывала о своих неудачных свиданиях, как мы пили вино и придумывали идеального мужчину, который никогда не существовал.

– Женя – самая романтичная, – продолжала я. – Она верит в судьбу, в знаки, в то, что всё случается не случайно. Она пишет стихи, хотя никому не показывает. Я случайно нашла её тетрадь, когда мы жили в общаге. Она тогда чуть меня не убила.

Я рассмеялась, и смех мой прозвучал горько, потому что я вспомнила, как Женя выхватывала у меня тетрадь, как краснела, как говорила, что это не её, что она просто переписывала для подруги.

– А Лера – самая весёлая, – мой голос снова дрогнул. – Она всегда может рассмешить, даже когда всё плохо. Она говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы быть серьёзной. Что нужно смеяться, танцевать, любить. Она... она должна была лететь на этот отдых, чтобы наконец отдохнуть. У неё был тяжёлый год.

Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не хотела плакать. Не здесь, не сейчас. Но они были слишком близко, эти слёзы, и я не могла их сдержать.

– А вы, – тихо сказал Кирилл. – Вы – какая?

Я посмотрела на него, удивлённая вопросом.

– Я? – я задумалась. – Я – та, кто остался. Кто не полетел. Кто сидит здесь, на корпоративе, в красивом платье, и рассказывает о подругах, которых, возможно, больше нет.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Я почувствовала, как они повисли в воздухе, тяжёлые, горькие, невыносимые.

– Не говорите так, – он коснулся моей руки, и я вздрогнула от этого прикосновения. – Вы не знаете.

– Никто не знает, – я покачала головой. – Но с каждым днём надежды всё меньше. Поиски продолжаются, но обломков нет. Самолёт просто исчез. Как будто его никогда не было.

– И вы чувствуете вину, – он сказал это не как вопрос, а как утверждение.

– Конечно, – я посмотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. – Я должна была быть с ними. Я должна была лететь. Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось. Может быть, они бы задержались, опоздали, не сели на этот рейс. Может быть...

– Не мучайте себя, – он шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. – Вы не могли знать. Никто не мог.

– Но я осталась из-за вас! – я почти выкрикнула эти слова, и они повисли между нами, острые, как лезвие. – Вы сказали, что специально заставили меня остаться. Вы не хотели, чтобы я улетала. И я осталась. А они полетели. И теперь...

Я не могла закончить. Рыдания душили меня, и я закрыла лицо руками, чтобы он не видел, как я плачу. Но он видел. Он всё видел.

– Инга, – он произнёс моё имя, и в его голосе было столько боли, что я подняла голову.

Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание. Его лицо было бледным, глаза – тёмными, и я увидела в них то, что не видела раньше. Не усталость, не спокойствие. Страх. Настоящий, живой страх.

– Если бы вы полетели, – сказал он, и голос его дрожал, – если бы вы были на том самолёте, я бы сейчас... я бы не сидел здесь. Я бы искал вас. Я бы обзванивал больницы, аэропорты, морги. Я бы не спал, не ел, не работал. Я бы сошёл с ума.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

– Я не знаю, что бы я делал, – продолжал он, и каждое слово давалось ему с трудом. – Я не знаю, смог бы я работать, дышать, жить. Потому что вы... вы стали для меня кем-то, без кого я не представляю этот офис, этот город, эту жизнь.

Он замолчал. Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я боялась пошевелиться, боялась, что если сделаю хоть одно движение, этот момент рассыплется, как стекло, которое разбилось в моём сне.

– Я не знаю, когда это началось, – сказал он тихо. – Может быть, когда вы в первый раз накричали на меня за несправедливое повышение. Или когда вы остались в новогоднюю ночь, чтобы доделать отчёты. Или когда я увидел вас в аэропорту, такую потерянную. Я не знаю. Но я знаю, что вы – единственная причина, по которой я прихожу в этот офис каждое утро.

Я не могла дышать. Воздух, такой холодный, такой чистый, вдруг стал тяжёлым, и я чувствовала только его – его близость, его тепло, его слова, которые переворачивали всё, что я знала о нас.

– Я не хотел, чтобы вы улетали, – он сделал шаг, и теперь нас разделяли сантиметры. – Не потому, что мне нужен был сотрудник. Не потому, что проект был важен. А потому, что я боялся, что вы не вернётесь. Что вы встретите там кого-то, что вы поймёте, что здесь вас ничего не держит. И я останусь один.

– Кирилл... – я произнесла его имя впервые. Не Кирилл Сергеевич, не начальник, а просто Кирилл. Имя оказалось тёплым, родным, будто я произносила его всю жизнь.

– Я знаю, что сейчас не время, – он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. – Я знаю, что вы переживаете, что вы не можете думать ни о чём, кроме подруг. Я знаю, что я – последний человек, которого вы хотите сейчас видеть. Но я не могу молчать. Я не могу делать вид, что вы для меня просто сотрудница. Потому что это неправда.

Он замолчал. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез. Не было звёзд, не было города, не было корпоратива, не было пропавшего самолёта. Был только он. Стоящий передо мной, с дрожащими руками и глазами, в которых я видела своё отражение.

Я не знала, что чувствую. Слишком много всего навалилось в эти дни – страх, боль, надежда, отчаяние. И теперь ещё это. Его слова, которые переворачивали всё с ног на голову.

Но я знала одно: когда я с ним, мне легче. Когда он рядом, я чувствую себя не такой потерянной. Когда он смотрит на меня, я чувствую, что живу.

Я подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, слегка шершавой от небритости, и я почувствовала, как он вздрогнул от моего прикосновения.

– Я не знаю, что я чувствую, – сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. – Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сейчас... сейчас я не хочу быть одна.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела вопрос, надежду, страх.

– Инга, – он произнёс моё имя, и это было похоже на молитву.

Я сделала шаг вперёд. Или он сделал шаг. Я не знаю. Но вдруг мы оказались так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.

– Пожалуйста, – прошептал он. – Пожалуйста, не отталкивай меня.

Я не оттолкнула. Я поднялась на цыпочки, и он наклонился, и наши губы встретились.

Поцелуй был мягким, осторожным, будто он боялся меня сломать. Я чувствовала вкус его губ – вина и мороза, чувствовала его руки, которые обхватили мою талию, притягивая ближе. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце – быстро, сильно, в такт моему.

В этом поцелуе не было страсти. Было что-то другое – тихое, глубокое, настоящее. Обещание. Или надежда. Я не знала. Но я знала, что впервые за долгое время я чувствую себя не просто существующей, а живой.

Он отстранился первым, но не убрал рук. Я смотрела в его глаза, и они были близко-близко, серые, как зимнее небо, но тёплые, как огонь.

– Прости, – прошептал он. – Я не должен был...

– Не извиняйся, – я коснулась его губ пальцами, останавливая. – Не надо.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрыл глаза.

– Я боялся, что ты меня оттолкнёшь, – сказал он. – Что я всё испортил.

– Ты ничего не испортил, – я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Лёд, который сковал моё сердце в тот день, когда я узнала о пропавшем самолёте, начал таять. Не полностью – я не могла позволить себе быть счастливой, когда мои подруги пропали. Но трещина пошла. И через неё пробивался свет.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звёзды. Я чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца, и мне казалось, что впервые за эти дни я могу дышать полной грудью.

– Что теперь будет? – спросила я тихо.

– Не знаю, – он поцеловал меня в макушку. – Но что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Не в то, что всё будет хорошо. Не в то, что подруги найдутся. А в то, что я не одна. Что есть человек, который будет рядом, что бы ни случилось.

И в этот момент, стоя на балконе под звёздами, в объятиях человека, которого я ещё вчера считала монстром, я почувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не надежда – я не смела надеяться. Но что-то другое, более хрупкое и более сильное одновременно.

Желание жить.

Мы вернулись в зал, когда музыка стихла. Я чувствовала его руку на своей спине, и это прикосновение согревало. Коллеги смотрели на нас, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Мне было всё равно.

Мы сели за столик, и он налил мне воды. Я сделала глоток, и вода показалась сладкой, как вино.

– Инга, – он взял меня за руку под столом, сжал пальцы. – Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Если нужно будет искать адвокатов, детективов, связи – я найду. Если нужно будет ехать туда, где ищут самолёт – я поеду. Ты не одна.

Я смотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были не слёзы боли. Другие. Те, которые плачут, когда понимают, что не одиноки.

– Спасибо, – сказала я, и это слово, которое я произносила сегодня много раз, вдруг обрело новый смысл.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет. Впервые за эти дни я увидела его улыбку – настоящую, без тени усталости и боли.

Вечер продолжался. Мы говорили о пустяках, смеялись над шутками, которые не были смешными, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни. Не к той, что была до – она осталась где-то там, в кафе, где мы выбирали тур. А к новой, другой, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли из ресторана. Снег перестал, и небо было чистым, усыпанным звёздами. Кирилл взял меня за руку, и мы пошли по заснеженной улице, не говоря ни слова.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он, когда мы дошли до его машины.

– Хорошо, – я села на пассажирское сиденье, и он закрыл дверь.

В машине было тепло, пахло кожей и его парфюмом – деревом и цитрусами. Я смотрела, как он ведёт – сосредоточенно, спокойно, и думала о том, что совсем не знаю этого человека. Но хочу узнать.

Мы остановились у моего дома, и я не спешила выходить. Мы сидели в тишине, и она не была тяжёлой.

– Спасибо за вечер, – сказала я.

– Спасибо тебе, – он повернулся ко мне, и я увидела его лицо в свете фонаря. – За то, что поверила. За то, что не оттолкнула.

Я улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щёку.

– До завтра, – сказала я.

– До завтра, – ответил он.

Я вышла из машины, прошла к подъезду. Обернулась – он смотрел мне вслед, и я увидела, как его губы шевелятся, будто он что-то говорит. Я не услышала, но поняла.

«Я здесь. Я рядом».

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Квартира встретила меня тишиной, но теперь эта тишина не была пустой. Я прошла на кухню, заварила чай, села на подоконник.

За окном светились звёзды. Где-то там, над океаном, возможно, тоже были звёзды. И мои подруги, может быть, смотрели на них.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я танцевала. И целовалась. С тем самым начальником, которого ненавидела. Вы бы смеялись. Я знаю. Мне вас так не хватает».

Я нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я смотрела на экран и улыбалась. Потому что впервые за долгое время я позволила себе жить. Не просто существовать, а жить. И я знала, что они бы этого хотели.

Где бы они ни были.

Глава 10

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Не в квартиру – в голову. Глухой, тяжёлый стук, который отдавался в висках и не давал дышать. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где я и что со мной.

Потом всё вернулось.

Балкон. Звёзды. Его руки на моей талии. Поцелуй.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как кровь приливает к щекам. Что я наделала? Я поцеловала начальника. На корпоративе. При всех. Нет, не при всех – на балконе, никто не видел. Но это не меняло сути. Я поцеловала Кирилла Сергеевича. Человека, которого ненавидела два года. Человека, который заставил меня остаться. Человека, из-за которого...

Я не могла закончить эту мысль. Слишком много всего навалилось сразу – стыд, растерянность, страх. И где-то глубоко, под всем этим, что-то ещё. Тёплое, пугающее, то, что я не хотела в себе признавать.

Я посмотрела на телефон. Несколько сообщений от Вари, одно от Кристины, пропущенный звонок от мамы Маши. Я открыла чат с Варей, и сердце упало.

«Инга, новости плохие. Поиски приостановили. Говорят, если через месяц ничего не найдут, пассажиров объявят пропавшими без вести. Я в аэропорту. Родители Маши не уходят. Все в шоке. Позвони, когда сможешь».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я набрала номер Вари. Она ответила после первого гудка.

– Ты прочитала? – голос её был глухим, будто она плакала или не спала несколько дней.

– Да, – я сжала телефон, чувствуя, как дрожат руки. – Что это значит?

– Это значит, что они прекращают поиски, – Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. – Официально – до лучших погодных условий. Но все понимают, что это конец. Если за месяц ничего не найдут, самолёт признают пропавшим без вести, а пассажиров...

Она не договорила, но я поняла. Пассажиров признают погибшими. Моих подруг признают погибшими.

– Не может быть, – прошептала я. – Они не могут просто так взять и прекратить. Люди там, на дне, ждут. Они...

– Инга, – голос Вари стал тише, – прошло уже почти три недели. Обломков не нашли. Сигналов нет. Ничего. Даже чёрный ящик не могут найти. Я не знаю, что ещё можно сделать.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Я смотрела на стену напротив, на которой висела фотография – мы все шесть, на даче у Машиных родителей, смеёмся, обнявшись, и жизнь кажется бесконечной.

– Я приеду в аэропорт, – сказала я, хотя не знала, смогу ли встать с кровати.

– Не надо, – Варя вздохнула. – Здесь сейчас... тяжело. Родители Маши кричат на представителей авиакомпании, кто-то плачет, кто-то просто сидит и молчит. Я не знаю, чем я могу помочь.

– Ты можешь быть там, – сказала я. – Это уже помощь.

– Наверное, – она помолчала. – А ты как? Вчера был корпоратив? Я звонила, но ты не ответила.

– Да, – я провела рукой по лицу, стирая слёзы. – Я была... занята.

– Всё в порядке? – в голосе Вари появилось беспокойство.

– Не знаю, – честно ответила я. – Я не знаю, что со мной происходит.

– Инга, ты меня пугаешь, – Варя говорила тихо, но в её голосе я слышала напряжение. – Что случилось?

Я закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо. Серые глаза, тёплая улыбка, руки, которые держали меня так бережно.

– Я поцеловала начальника, – сказала я, и эти слова прозвучали так нелепо, так неуместно на фоне того, что происходило вокруг.

– Что?! – Варя, кажется, забыла о своём горе на секунду. – Того самого? Змея Горыныча?

– Его, – я чувствовала, как щёки заливает румянец. – Вчера на корпоративе. Мы вышли на балкон, разговорились, и...

– И ты его поцеловала, – закончила за меня Варя.

– Да, – я вздохнула. – Я не знаю, зачем. Нет, знаю. Мне было хорошо с ним. Спокойно. Он понимает. Он... он сказал, что если бы я полетела на том самолёте, он бы искал меня и не смог бы работать. Что я стала для него кем-то важным.

В трубке повисла тишина. Я слышала, как Варя дышит, и боялась, что она скажет что-то, что разрушит этот хрупкий мир, который начал строиться внутри меня.

– Инга, – наконец сказала она, и голос её был мягким, – я рада, что у тебя есть кто-то, кто поддерживает. Правда. Но будь осторожна. Сейчас ты очень уязвима. Ты можешь принять за чувства то, что на самом деле просто страх остаться одной.

– Я знаю, – я провела рукой по лицу. – Я тоже об этом думала. Но когда он рядом, мне легче. Я не знаю, что это – любовь или просто... спасение. Но мне легче.

– Тогда не торопись, – посоветовала Варя. – Дай себе время. Всему своё время.

– А у нас есть время? – спросила я, и в голосе моём прозвучала горечь. – Поиски прекращают. Через месяц их объявят пропавшими без вести. А потом? Что потом?

– Потом будем жить, – голос Вари стал твёрже. – Как бы тяжело ни было, мы будем жить. Они бы этого хотели.

– Я знаю, – я снова заплакала, но теперь это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти дни, а те, что приносят облегчение. – Прости, я не могу сейчас приехать. Я не готова.

– Оставайся дома, – сказала Варя. – Я позвоню, если что-то изменится.

– Хорошо, – я сбросила вызов и откинулась на подушку.

За окном светало. Серый, мутный рассвет пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет свинца. Я смотрела на потолок и думала о том, что жизнь разделилась на две части. До и после. До – были подруги, смех, планы на будущее. После – тишина, ожидание, и этот странный, пугающий, но такой нужный мне человек.

Я встала, прошла на кухню, включила чайник. Руки дрожали, когда я засыпала кофе, когда наливала кипяток, когда садилась за стол. Я смотрела на телефон, который лежал рядом, и боялась его касаться. Варя сказала, что поиски приостановлены. Через месяц их объявят пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё обрывается. Я написала новое:

«Девочки, я не знаю, прочитаете ли вы это когда-нибудь. Я не знаю, где вы. Но я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас. Я буду ждать. Всегда».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон и пошла в душ. Горячая вода смывала слёзы, но не смывала чувство вины, которое разъедало меня изнутри. Как я могла целоваться с Кириллом, когда мои подруги пропали над океаном? Как я могла чувствовать что-то, кроме боли? Как я могла жить, когда они, возможно, уже не жили?

Я вышла из душа, закуталась в халат, села на кровать. Надо было ехать на работу. Надо было делать вид, что всё в порядке. Надо было встретиться с ним и не знать, куда девать глаза.

Я оделась медленно, механически, как робот. Джинсы, свитер, куртка. Всё то же, что и всегда. Но я чувствовала себя по-другому. Будто кто-то снял с меня старую кожу и надел новую, которая ещё не обмялась, не стала своей.

Выйдя из дома, я поймала такси и назвала адрес офиса. По дороге смотрела в окно на заснеженные улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что все они живут своей жизнью, не зная, что где-то над океаном до сих пор ищут самолёт. Или уже не ищут.

В офисе я появилась без пятнадцати девять. Прошла через турникет, поздоровалась с охранником, поднялась на лифте. Сердце колотилось, когда я шла по коридору к нашему отделу. Я боялась встретить его. Боялась, что увижу его лицо и не смогу сдержать слёз. Или, что ещё хуже, смогу – и он подумает, что мне всё равно.

Но в отделе было пусто. Только ёлка горела огнями, напоминая о празднике, который прошёл, о жизни, которая осталась где-то там, до.

Я села за свой стол, включила ноутбук, открыла почту. Писем было много – рабочих, срочных, не очень. Я начала отвечать на них, но слова не складывались, цифры путались, мысли уходили в сторону.

Я смотрела на дверь его кабинета. Стеклянная перегородка была прозрачной, и я видела, что внутри темно. Его не было. Или он не включал свет. Я не знала.

В десять пришли коллеги. Света, Оксана, Антон. Они шумели, смеялись, обсуждали вчерашний корпоратив. Я слышала, как Света говорит: «А вы видели, как Инга с начальником танцевала?» – и чувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Инга, ты сегодня какая-то бледная, – Оксана подошла ко мне, заглядывая в лицо. – Всё в порядке?

– Всё хорошо, – я выдавила улыбку. – Просто не выспалась.

– Корпоратив удался? – она улыбнулась, и в улыбке было что-то, что мне не понравилось. – Говорят, ты с Кириллом Сергеевичем весь вечер провела.

– Мы обсуждали работу, – я сказала это слишком быстро, слишком резко, и Оксана подняла бровь.

– Работу, – протянула она. – Ну-ну.

Она отошла, а я уставилась в монитор, чувствуя, как горят щёки. Что они обо мне думают? Что я сплю с начальником, чтобы получить повышение? Что я использую его, потому что мне тяжело одной? Или что я просто...

Я не хотела об этом думать. Я хотела работать. Но работа не шла.

В одиннадцать я услышала, как открывается дверь в кабинет. Я подняла голову и увидела его. Кирилл прошёл через отдел, не глядя по сторонам, и скрылся за дверью своего кабинета. Сердце заколотилось где-то в горле. Он был здесь. В нескольких метрах от меня. И я не знала, что делать.

Я сидела, смотрела на дверь и ждала. Ждала, что он выйдет, позовёт меня, скажет что-то. Но дверь не открывалась. Может быть, он ждал, что я приду сама? Может быть, он передумал? Может быть, вчерашнее было ошибкой?

В обед я не пошла в столовую. Сказала, что не голодна, и осталась за столом. Сидела, смотрела в окно на серое небо и думала о том, что Варя сейчас, наверное, в аэропорту, что родители Маши кричат на представителей авиакомпании, что кто-то плачет, кто-то молится, кто-то просто сидит и молчит.

Я достала телефон, открыла общий чат. Ничего нового. Мои сообщения так и висели непрочитанными.

Я набрала сообщение для Вари: «Как там?»

Она ответила почти сразу: «Тяжело. Приезжай, если сможешь. Нужна поддержка».

Я посмотрела на дверь кабинета, потом на часы. До конца рабочего дня оставалось четыре часа. Я могла уйти, сказав, что плохо себя чувствую. Но я боялась. Боялась, что если уйду, то не смогу вернуться. Не смогу смотреть ему в глаза.

Я написала Варе: «Не могу сейчас. Вечером приеду».

Она ответила: «Жду».

Я убрала телефон и снова уставилась в монитор. Цифры и буквы расплывались перед глазами, и я не видела их. Я видела только его лицо. Серые глаза, тёплую улыбку, руки, которые держали меня так бережно.

В три часа я услышала, как открывается дверь его кабинета. Я не подняла головы, делала вид, что сосредоточена на работе. Но я чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня, я знала.

– Инга, зайдите, пожалуйста, – голос его звучал ровно, спокойно, как всегда.

Я встала, чувствуя, как дрожат колени. Прошла к его кабинету, открыла дверь. Он сидел за столом, руки лежали перед ним, и я заметила, что пальцы сжаты в замок – жест, который я видела у него только в моменты напряжения.

– Садитесь, – он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях, смотрела на стол, на бумаги, на ручку, которая лежала рядом. Всё, что угодно, только не на него.

– Инга, посмотрите на меня, – сказал он тихо.

Я подняла голову. Его лицо было спокойным, но я видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти.

– Я хотел извиниться, – сказал он, и я удивилась. – Если я перешёл границу вчера. Если вам было некомфортно. Если я...