Текст книги "Как профукать праздник. Служебная записка на чувства (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Таксист, наверное, решил, что я пьяна.

Я сидела на заднем сиденье, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела в окно на серый снежный город, а слёзы текли по щекам непрерывно, как вода из плохо закрытого крана. Я не плакала – я просто не могла остановить эту влагу, которая застилала глаза, делала мир размытым, нереальным. Водитель то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, но молчал. Может, он видел такое не в первый раз. Первое января – странный день, когда люди плачут в такси по самым разным причинам.

Я не знала, зачем еду в аэропорт. Варя сказала «приезжай», и я поехала, потому что не могла оставаться в офисе, где на меня смотрели серые глаза Кирилла, а в ушах всё ещё звучали его слова: «Я не хотел, чтобы вы улетали». Я не могла вернуться в пустую квартиру, где в углу больше не стоял чемодан, но всё ещё витал запах новых купальников и солнцезащитного крема, который я купила специально для этого отпуска.

Я не могла быть одна.

До аэропорта было около сорока минут езды. Я провела их, глядя на проплывающие за окном дома, украшенные гирляндами, на ёлки, которые ещё не выбросили, на редких прохожих, которые куда-то шли, что-то праздновали, чему-то радовались. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. Будто где-то над океаном не исчез самолёт с тремястами пассажирами на борту.

Телефон в руке завибрировал. Я посмотрела на экран – незнакомый номер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Я нажала «ответить», и голос в трубке показался мне чужим, далёким.

– Инга? Это мама Маши. Вам Варя дала мой номер.

– Да, – выдохнула я. – Как вы? Что известно?

В трубке повисла тяжёлая тишина. Я слышала дыхание женщины, и в этом дыхании было столько боли, что мне захотелось закричать.

– Ничего не известно, – наконец сказала она, и голос её дрожал. – Официально самолёт не найден. Поисковая операция идёт, но... они ничего не говорят. Только просят ждать.

– Я еду в аэропорт, – сказала я, хотя она не спрашивала. – Варя уже там.

– Да, она звонила. Мы с мужем тоже скоро будем. Инга... вы видели её перед вылетом? Машу?

Я закрыла глаза. Перед глазами встало лицо подруги – счастливое, улыбающееся, с растрёпанным хвостиком, который подпрыгивал, когда она смеялась.

– Видела, – прошептала я. – Мы созванивались по видео. Она была... она была такая счастливая.

– Она всегда была счастливая, – голос матери Маши сорвался, и я услышала, как она заплакала. – Моя девочка. Моя хорошая девочка.

Я не знала, что сказать. Какие слова могут утешить мать, чья дочь сейчас где-то над океаном, в самолёте, который исчез с радаров? Какие слова вообще существуют для такого?

– Мы найдём её, – сказала я, и эти слова прозвучали так фальшиво, так пусто, что я сама себе не поверила. – Их найдут. Обязательно найдут.

Женщина всхлипнула, потом, взяв себя в руки, сказала:

– Приезжайте. Мы будем в зале ожидания. Вместе легче.

Она сбросила вызов, и я осталась сидеть с телефоном в руке, глядя на уходящий в бесконечность снежный пейзаж за окном.

Таксист, наверное, всё-таки решил, что я пьяна. Или просто сошла с ума. Мне было всё равно.

В аэропорту царила та особенная тишина, которая бывает только в местах большого горя.

Я вошла в здание, и первое, что ощутила, – это тишину. Не ту, которая бывает ночью, когда залы пусты, а другую – тягучую, тяжёлую, которая давит на плечи, на грудь, на сердце. Люди стояли группами, сидели на скамейках, прижимались друг к другу, и все они молчали. Никто не плакал, никто не кричал, никто не разговаривал. Только тишина и редкие шаги сотрудников аэропорта, которые передвигались осторожно, будто боялись нарушить что-то хрупкое, невыносимое.

Я остановилась посреди зала, оглядываясь. Вокруг были люди с чемоданами, которые так и остались нераспакованными, с цветами, которые никто не успел подарить, с фотографиями в руках. Я заметила женщину с портретом девушки примерно моих лет – держала его перед собой, как икону, и смотрела невидящими глазами в одну точку. Рядом с ней стоял мужчина, обнимая её за плечи, и лицо у него было серое, будто высеченное из камня.

Меня затошнило. Я отвела взгляд и пошла вперёд, туда, где, как сказала Варя в сообщении, был организован штаб для родственников. Прошла мимо стоек регистрации, которые сегодня не работали, мимо закрытых кафе, мимо ёлки, которая всё ещё мигала огнями, но выглядела теперь неуместно, почти кощунственно.

Варю я увидела издалека. Она сидела на скамейке у огромного окна, выходящего на взлётное поле, и смотрела на пустые полосы, покрытые снегом. Рядом с ней никого не было – она сидела одна, поджав под себя ноги, и куталась в огромный пуховик, который делал её похожей на маленького, замерзшего зверька.

Я подошла, и она подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, но сухие. Она уже выплакала всё, что могла, или ещё не начала – я не знала.

– Ты приехала, – сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто издалека.

– Приехала, – я села рядом, и мы некоторое время молчали, глядя на взлётную полосу, где, возможно, несколько часов назад приземлились другие самолёты, привезли других людей, которые сейчас разъехались по домам, к своим праздникам, к своим семьям.

– Я не знаю, что делать, – тихо сказала Варя. – Я сижу здесь и не знаю, что делать. Я уже всем позвонила. Родителям Маши, Жени, Леры. Все едут сюда. Все ждут. Но я не знаю, чего ждать.

Я взяла её за руку. Ладонь у Вари была ледяной, хотя в здании было тепло.

– Мы будем ждать вместе, – сказала я. – Что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

– Ты знаешь про Кристину и Олю? – спросила она.

Я покачала головой.

– Их выписали, – сказала Варя. – Они уже дома. Кристина с лёгким сотрясением, но врачи сказали, что всё будет в порядке. Оля вообще отделалась ушибами. Они... они в шоке. Как и все мы.

Я закрыла глаза. Кристина и Оля живы. Они не полетели. Они остались. Эта мысль была одновременно утешением и новой болью – они остались, а другие нет.

– Я говорила с Кристиной, – продолжала Варя. – Она... она не может поверить. Всё время повторяет, что они должны были лететь. Что они виноваты, что не смогли. Я сказала ей, что это не так. Что никто не виноват. Но она не слушает.

– Как и мы, – тихо сказала я.

– Что? – Варя посмотрела на меня.

– Мы тоже не полетели. Я из-за работы, ты... ты осталась в аэропорту, потому что ждала их. Мы тоже чувствуем себя виноватыми.

Варя сжала мою руку.

– Я думала об этом, – сказала она. – Всю ночь думала. Почему я осталась? Почему я не пошла на посадку? Я ведь могла... я могла купить билет в последний момент, но не купила. Я подумала, что успею на следующий рейс, что догоню их через пару дней. А теперь...

Она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

– А теперь неизвестно, увидим ли мы их когда-нибудь, – закончила я за неё.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу. Снегопад прекратился, и небо стало светлеть, будто пыталось пробиться сквозь тучи. Где-то там, за горизонтом, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, сейчас кто-то смотрел на то же небо, но с другой стороны, и тоже ждал.

Через полчаса приехали родители Маши. Я узнала их сразу – по растерянным лицам, по тому, как они держались друг за друга, будто боялись, что если разомкнутся, то упадут. Мать Маши – невысокая женщина с пепельными волосами, такими же, как у дочери – оглядела зал и, увидев нас, направилась к скамейке. Отец шёл следом, держа в руке пухлую папку с документами.

– Инга, – женщина присела рядом, взяла меня за руку. – Вы здесь... это хорошо. Мы будем вместе.

Я кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком, и я боялась, что если открою рот, то разревусь, и тогда уже не смогу остановиться.

– Что говорят? – спросила Варя у отца Маши.

Он покачал головой, разводя руками.

– Ничего. Только то, что мы уже знаем. Самолёт пропал с радаров в пять утра. Последняя точка – над океаном. Поисковая операция идёт, но... погода плохая, видимость нулевая. Говорят, что нужно ждать.

– Ждать, – повторила мать Маши, и в её голосе было столько горечи, что у меня защемило сердце. – Сколько можно ждать? Моя девочка там, а я сижу здесь и жду.

Она заплакала, и отец обнял её, прижал к себе, и я увидела, как его плечи дрожат, хотя лицо оставалось неподвижным. Он держался ради неё, ради всех нас, но я видела, как ему тяжело.

Я встала, отошла в сторону, чтобы дать им возможность побыть вдвоём. Варя последовала за мной.

– Ты как? – спросила она, когда мы отошли к стойке с автоматами по продаже воды.

– Не знаю, – честно ответила я. – Я звоню им каждые полчаса. Каждый раз надеюсь, что кто-нибудь возьмёт трубку.

– Я тоже, – Варя достала телефон, посмотрела на экран. – Ничего. Даже сообщения не прочитаны.

– А если... – я замолчала, не решаясь произнести это вслух.

– Если что? – Варя посмотрела на меня.

– Если они никогда не прочитают эти сообщения?

Варя побледнела. Я видела, как её лицо становится серым, как снег за окном.

– Не думай об этом, – сказала она резко. – Не смей даже думать. Они живы. Они обязательно живы.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, и в голосе моём прозвучала тоска.

– Потому что иначе... – она не договорила, но я поняла. Иначе жить дальше будет невозможно.

Мы вернулись к скамейке. К родителям Маши присоединились другие люди – родители Жени, брат Леры, какая-то женщина, которую я не знала, но которая, видимо, тоже ждала кого-то с этого рейса. Все они сидели, переговаривались тихими голосами, обменивались номерами телефонов, обещали звонить, если появятся новости.

Я смотрела на них и думала о том, что все мы здесь оказались по разным причинам. Кто-то не успел на рейс, кто-то отложил билеты, кто-то, как я, остался из-за работы. И теперь мы сидим в этом зале, полном ёлок и гирлянд, и ждём чуда. Потому что только чудо может вернуть самолёт, который исчез над океаном.

Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран – Кристина.

– Алло, – я отошла в сторону, чтобы говорить.

– Инга, – голос Кристины был хриплым, будто она плакала или не спала несколько дней. – Ты в аэропорту?

– Да. А ты? Ты как? Варя сказала, тебя выписали.

– Меня выписали, – она говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. – Я дома. Оля тоже. Мы... мы не знаем, что делать. Мы должны были лететь с ними. Понимаешь? Мы должны были быть там.

– Ты не виновата, – сказала я, но Кристина не слушала.

– Если бы не эта авария, мы бы тоже были на том самолёте. Мы бы тоже... – она замолчала, и я услышала, как она всхлипнула. – Я всё время думаю: почему? Почему мы остались, а они нет? Почему нас не пустили на этот рейс?

– Крис, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Ты не виновата. Никто не виноват. Никто не знал. Никто не мог знать.

– А ты? – её голос стал тише. – Ты тоже думаешь, что виновата? Что осталась из-за работы?

Я закрыла глаза. В ушах снова зазвучали слова Кирилла: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

– Я не знаю, – прошептала я. – Я не знаю, что я думаю.

– Мы должны встретиться, – сказала Кристина. – Мы с Олей приедем в аэропорт. Не можем сидеть дома. Не можем.

– Приезжайте, – я посмотрела на зал, где собралось уже больше сотни человек. – Здесь много народу. Родители Маши, Жени, Леры. Все ждут.

– Мы скоро будем, – Кристина сбросила вызов.

Я вернулась к Варе, которая разговаривала с братом Леры – высоким парнем лет двадцати, с покрасневшими глазами и сжатыми кулаками.

– Они ничего не говорят, – услышала я его голос. – Сидят в своих кабинетах и молчат. А мы здесь сидим и ждём.

– Что мы можем сделать? – спросила Варя, и в её голосе была безнадёжность.

– Не знаю, – парень сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Но мы не можем просто сидеть и ждать. Нужно что-то делать. Требовать. Кричать.

– Кричать не поможет, – тихо сказала я. – Они и так делают всё, что могут.

– Откуда ты знаешь? – он посмотрел на меня почти с ненавистью.

– Не знаю, – я не стала спорить. – Но я знаю, что сейчас они ищут. Ищут везде. И мы должны верить, что найдут.

Парень отвернулся, и я увидела, как дрожит его подбородок. Ему было, наверное, лет двадцать, не больше. И он не знал, как справляться с этим горем, потому что никто из нас не знал.

Кристина и Оля приехали через час.

Я увидела их ещё издалека – две фигурки в тёмных куртках, которые шли через зал, оглядываясь по сторонам. Кристина была бледнее обычного, под глазом – синяк, который не скрывал тональный крем, и двигалась она осторожно, будто каждое движение отдавалось болью. Оля шла рядом, поддерживая её под локоть, и лицо у неё было такое же белое, как снег за окном.

– Инга! – Кристина увидела меня и, забыв о своей осторожности, почти побежала навстречу. Мы обнялись, и я почувствовала, как она дрожит – мелкой, нервной дрожью, которую нельзя унять.

– Ты как? – спросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Жива, – она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало больно. – В отличие от...

– Не говори так, – перебила я. – Они живы. Мы не знаем, что там случилось, но они живы.

Кристина посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидела в её глазах то же, что видела в своих, когда смотрелась в зеркало сегодня утром, – страх. Большой, липкий страх, который не отпускает, не даёт дышать, не даёт думать ни о чём другом.

– Ты правда в это веришь? – спросила она.

– Должна, – ответила я.

Мы подошли к Варе, которая сидела на скамейке, обняв колени. Увидев Кристину и Олю, она вскочила, и они обнялись втроём – три девушки, которые должны были лететь, но остались. Три счастливицы, как кто-то мог бы подумать. Но в глазах их не было счастья – только боль, вина и страх.

– Мы звонили им, – сказала Оля, когда мы наконец сели. – С того самого момента, как узнали новости. Каждые пять минут. Никто не отвечает.

– Мы тоже, – Варя кивнула. – Всё утро.

– Я не могу сидеть дома, – Кристина обхватила себя руками, будто ей было холодно. – Всё время кажется, что сейчас они позвонят, скажут, что это ошибка, что они уже приземлились в другом месте. Я смотрю на телефон, и мне кажется, что он вот-вот зазвонит. Но он молчит.

– Он будет молчать, – голос подошёл мужчина, которого я не заметила раньше. Он сидел на соседней скамейке, один, без вещей, без фотографий, просто сидел и смотрел в одну точку. – Я здесь с утра. Мой сын летел к невесте. Должен был сделать предложение на Новый год. Телефон молчит. Все телефоны молчат.

Он замолчал, и никто не нашёлся, что ответить. Что можно сказать человеку, который ждёт звонка от сына, который летел делать предложение девушке, которая теперь, наверное, тоже сидит где-то здесь или ждёт новостей дома?

– Найдут, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. – Обязательно найдут.

Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

– Дай Бог, – сказал он и отвернулся.

Мы сидели вчетвером на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, и ждали. Время тянулось медленно, будто кто-то замедлил его специально, чтобы мы могли прочувствовать каждую секунду этой бесконечной пытки.

Я смотрела на людей вокруг. Они были разными – молодыми и старыми, одетыми по-праздничному и в обычную одежду, с чемоданами и без. Но у всех были одинаковые глаза – красные, опухшие, с застывшим в них вопросом: «Почему?»

Почему они улетели? Почему мы остались? Почему самолёт пропал? Почему нет новостей? Почему, почему, почему?

Вопросов было больше, чем ответов. И единственный ответ, который мы могли дать себе сами, был: ждать.

В пятом часу вечера к нам подошёл представитель авиакомпании – молодой человек в строгом костюме, с бледным лицом и дрожащими руками. Он сообщил, что поисковая операция продолжается, что привлечены все силы, что надежда есть, но... Он не договорил, потому что кто-то из родственников закричал: «Какая надежда?! Где наши дети?!»

Началась суматоха. Люди вскакивали, кричали, плакали, требовали ответов, которых у молодого человека не было. Он стоял, бледный, и повторял одно и то же: «Мы делаем всё возможное. Мы вас просим сохранять спокойствие».

Я смотрела на него и видела, что он тоже боится. Что он тоже не знает, что говорить. Что он, возможно, так же, как мы, ждёт новостей, потому что на том самолёте летели его коллеги, его друзья, его знакомые.

Мы с Варей переглянулись. В её глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: усталость. Не физическую – ту, глубокую, когда силы кончаются не у тела, а у души.

– Пойдём, – сказала я, взяв её за руку. – Пройдёмся.

Мы отошли к окну, где было немного тише. Варя оперлась о подоконник и закрыла глаза.

– Я не знаю, сколько ещё смогу здесь сидеть, – сказала она. – Мне кажется, что я схожу с ума.

– Мы все сходим с ума, – ответила я. – Но мы должны держаться. Ради них.

– А если... – Варя открыла глаза, и в них стояли слёзы. – Если их не найдут? Если мы никогда не узнаем, что случилось?

Я молчала. Потому что у меня не было ответа на этот вопрос. Потому что я боялась даже думать о таком.

– Не знаю, – наконец сказала я. – Но я не хочу об этом думать. Пока есть надежда, я буду верить. Я не могу иначе.

Варя посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

– Ты права, – сказала она. – Пока есть надежда, мы будем верить.

Мы вернулись к остальным. Кристина и Оля разговаривали с матерью Маши, которая держала в руках телефон и всё время смотрела на экран, будто ждала, что он вот-вот загорится. Отец Маши отошёл к стойке информации, где собралась группа мужчин, которые что-то обсуждали с сотрудниками аэропорта.

Я села на скамейку, достала телефон. Открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные, неотвеченные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, что пытается захватить меня целиком.

Я набрала новый текст: «Девочки, мы здесь, в аэропорту. Мы ждём вас. Пожалуйста, дайте знать, что вы живы. Пожалуйста».

Нажала «отправить».

Сообщение ушло. Две серые галочки застыли на экране, означая, что оно доставлено, но не прочитано. Я смотрела на них, и мне казалось, что я смотрю на надгробный камень.

– Не надо, – тихо сказала Варя, заглядывая в мой телефон. – Не смотри на это. Это сводит с ума.

– Я не могу не смотреть, – ответила я. – Я должна знать, прочитают они или нет.

– Они прочитают, – сказала Варя, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что я почти поверила. – Когда приземлятся. Когда найдут. Они прочитают и позвонят.

– Ты правда в это веришь? – спросила я, и мой голос дрогнул.

– Должна, – повторила она мои же слова.

Мы сидели, держась за руки, и смотрели на взлётную полосу, где зажигались огни. Вечер опускался на город, на аэропорт, на нас, и с ним приходила темнота. Не только за окном, но и внутри.

Где-то там, над океаном, может быть, всё ещё шли поиски. Может быть, сейчас кто-то смотрел на эти же звёзды, которые только что зажглись на небе. Может быть, они смотрели и думали о нас.

Я закрыла глаза и загадала желание. То же самое, что загадывала в новогоднюю ночь, когда стояла у окна пустого офиса и смотрела на фейерверки. Пусть они будут живы. Пусть они вернутся. Пусть.

Я не знала, услышит ли меня кто-нибудь. Но я не могла не просить.

Я сидела в аэропорту, среди сотен таких же, как я, и ждала. Ждала новостей, ждала звонка, ждала чуда. Потому что только чудо могло вернуть их. И я верила, что чудеса случаются.

Они просто обязаны случаться.

Глава 5

Я вернулась в офис на следующий день.

Не потому, что хотела работать. Не потому, что чувствовала себя обязанной. Просто я не знала, куда ещё идти. Домой – страшно. Там тишина, стены, чемодан, который я разобрала, но который всё ещё стоял в углу прихожей, потому что я не могла заставить себя убрать его на антресоли. В аэропорту – люди, которые ждут, которые смотрят на телефоны невидящими глазами, которые плачут, когда никто не видит. Я пробыла там до вечера, потом Варя сказала: «Поезжай домой, отдохни. Завтра вернёмся». И я поехала. Спала три часа, потому что каждые полчаса просыпалась и проверяла телефон. Сообщений не было.

Кристина прислала смс в четыре утра: «Не сплю. Думаю о них. Ты как?» Я ответила: «Тоже не сплю». Мы переписывались ещё полчаса, короткими фразами, ни о чём. Просто чтобы знать, что мы не одни. Потом она написала: «Попробую поспать. Завтра увидимся». Я написала: «Да». Но не уснула. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала, как за окном воет ветер.

В офис я приехала к девяти. На ресепшене уже сидела дежурная, которая удивлённо посмотрела на меня и сказала: «С праздником, Инга Сергеевна! А вы чего так рано? У нас же до пятого выходные». Я улыбнулась – наверное, криво, потому что она отвела взгляд – и сказала: «Работы много». Она не стала спорить.

В отделе было пусто и тихо. Ёлка всё ещё горела разноцветными огнями, и я подошла к ней, потрогала пушистые ветки. Под ёлкой стояла коробка с конфетами, которую мы поставили ещё до праздников, и я взяла одну, развернула, положила в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, приторный, и я едва не подавилась им, потому что вдруг вспомнила, как мы с девчонками покупали эти конфеты – смеялись, спорили, какие лучше. Маша говорила: «Берите с лесным орехом, они самые вкусные». Женя спорила: «С миндалём лучше». Лера стояла в стороне и смеялась. Я взяла и те, и другие.

Я села за свой стол, включила ноутбук. Экран загорелся, открылась почта. Три новых письма – ничего важного, рассылки, которые можно было не читать. Я закрыла их и уставилась на рабочий стол. Фоном была фотография, которую мы сделали прошлым летом на даче у Машиных родителей: все шесть, в шортах и футболках, с бокалами в руках, смеющиеся, счастливые. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Я открыла общий чат. Мои сообщения так и висели непрочитанными. Вчера, после аэропорта, я написала ещё одно: «Я люблю вас. Пожалуйста, вернитесь». Никто не ответил.

Я сидела, смотрела на экран, и работа стояла перед глазами мёртвым грузом. Отчёты, которые нужно было сдать к понедельнику, письма, на которые следовало ответить, планёрка, назначенная на седьмое число. Всё это казалось таким далёким, ненастоящим, будто происходило не со мной, а с кем-то другим, в другой жизни.

Я открыла папку с документами, которые вчера разбросала по кабинету. Кто-то собрал их – наверное, уборщица или он сам. Листы были сложены аккуратной стопкой, и на верхнем я увидела пометку, сделанную красной ручкой: «Исправлено. К.С.». Я провела пальцем по этим буквам, чувствуя подушечкой неровности чернил. Кирилл Сергеевич. Человек, который заставил меня остаться. Человек, из-за которого я здесь, а не там. Человек, который сказал вчера: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

Я не знала, что делать с этими словами. Они сверлили мозг с самого вчерашнего дня, не давая покоя. Что он имел в виду? Что я – удобный работник, которого трудно заменить? Что ему нужен был кто-то, кто разберётся с документами? Или что-то другое?

Я не хотела думать об этом. Не сейчас. Не когда мои подруги пропали над океаном, и я не знаю, живы они или нет.

Звякнул интерком. Я вздрогнула, не ожидая звука в пустом офисе.

– Инга, зайдите, пожалуйста.

Голос Кирилла звучал ровно, спокойно, но в нём не было привычной стальной нотки. Я встала, прошла к его кабинету. Дверь была открыта, и я увидела его за столом – в той же рубашке, что и вчера, с тёмными кругами под глазами и чашкой чёрного кофе перед собой. На столе, кроме обычных бумаг, стояла маленькая ёлка – игрушечная, с пластиковыми ветками, украшенная крошечными шарами. Я никогда не замечала её раньше. Может, она стояла здесь всегда, просто я не смотрела.

– Садитесь, – он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене и где-то далеко гудела вентиляция.

– Я знаю, что вы вчера были в аэропорту, – сказал он, и я удивилась – откуда? Но не спросила. – Я звонил вам вечером. Вы не ответили.

Я посмотрела на телефон, который лежала на столе. Пять пропущенных – два от Вари, один от Кристины, один от мамы Маши и один от неизвестного номера. Я не заметила. Или заметила, но не придала значения.

– Я была занята, – сказала я, и это прозвучало глупо. Занята. Чем? Сидением в аэропорту и молчанием в пустоту?

Он кивнул, будто понял, что я не хочу говорить об этом.

– Я хотел сказать вам, – он сделал паузу, подбирая слова. – Вы можете взять выходные. Сколько нужно. Проект подождёт. Документы никуда не денутся.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Кирилл Сергеевич, который в прошлом году не отпустил меня на больничный, когда у меня была температура под сорок, потому что «срочно нужно сдать отчёт». Кирилл Сергеевич, который звонил в субботу утром и требовал прислать данные, хотя они могли подождать до понедельника. Этот Кирилл Сергеевич предлагает мне взять выходные. Сколько нужно.

– Спасибо, – сказала я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление, потому что он усмехнулся – коротко, безрадостно.

– Не ожидали?

– Честно? Нет, – я не стала скрывать.

Он откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Жест, который я уже видела вчера. Усталость. Он выглядел таким же измотанным, как я, хотя причины у нас были разные.

– Но я не возьму выходные, – добавила я.

Он поднял бровь.

– Почему?

Я посмотрела на свои руки, на телефон, на ёлку у него на столе, на фотографию, которую вдруг заметила в рамке – она стояла лицом вниз, будто он специально перевернул её, чтобы не видеть. Я не успела рассмотреть, кто там был, только край – чья-то светлая одежда, детская рука.

– Потому что если я останусь дома, – сказала я медленно, подбирая слова, – если я перестану работать, я начну думать. А если я начну думать, я сойду с ума.

Он молчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется – не резко, не вдруг, а постепенно, будто я видела его впервые. Не начальника, не Змея Горыныча, а просто человека, который сидит напротив и слушает.

– Я понимаю, – наконец сказал он, и в голосе его не было обычной сухости. – После того как моя жена ушла, я тоже работал без остановки. Дни, ночи, выходные. Если бы не работа, я бы...

Он не договорил. Я смотрела на него, и где-то в голове щёлкнуло – жена? У него есть жена? Вернее, была? Я никогда не думала о нём как о человеке, у которого есть личная жизнь. Для меня он существовал только в этих стенах, только в этих ролях: начальник, требующий, указывающий, заставляющий.

– Я не знала, – сказала я, и это прозвучало глупо.

– Откуда вам знать, – он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. – Я не тот человек, который рассказывает о себе.

Это было правдой. За два года работы я не знала о нём ничего. Не знала, есть ли у него семья, чем он занимается в выходные, что любит, чего боится. Для меня он всегда был функцией – как и для него я.

– Вы поэтому... – я запнулась, не зная, как сформулировать. – Поэтому вы вчера сказали, что не хотели, чтобы я улетала? Потому что боялись остаться без сотрудника?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то, чего я не могла прочитать.

– Нет, – сказал он просто. – Не поэтому.

Я ждала продолжения, но он замолчал, отвёл взгляд, взял чашку с кофе, сделал глоток. Я смотрела, как его пальцы сжимают фарфор, как он ставит чашку на стол, и вдруг заметила, что рука у него дрожит. Едва заметно, но я видела.

– Вы не ели сегодня? – спросила я, и сама удивилась этому вопросу. Какое мне дело, ел он или нет? Но слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Нет, – сказал он. – А вы?

– Тоже нет, – я вспомнила, что последний раз ела вчера утром, перед тем как увидела новости. Кофе. Конфета под ёлкой. Всё.

Он помолчал, потом сказал:

– Пойдёмте поедим. Здесь рядом есть кафе. Нормальное, не наша столовая.

Я смотрела на него и понимала, что он предлагает мне не просто поесть. Он предлагает мне не быть одной. Так же, как Варя, как Кристина, как все, кто собрался в аэропорту. Только здесь, в этом кабинете, с этим человеком, который ещё вчера был для меня воплощением всего, что я ненавидела.

– Хорошо, – сказала я. – Пойдёмте.

Кафе называлось «Уголок» и находилось в соседнем здании, через дорогу от офиса. Я никогда здесь не была – обычно мы обедали в столовой на первом этаже, быстро, не глядя по сторонам, или заказывали доставку. Здесь было уютно: маленькие столики, приглушённый свет, живые цветы в горшках на подоконниках. И почти никого – только пара посетителей в углу и официантка, которая смотрела на нас с лёгким удивлением – видимо, не ожидала гостей в первый рабочий день после праздников.

Мы сели у окна. Я смотрела на улицу, где падал снег, на витрину магазина напротив, на редких прохожих. Кирилл сидел напротив, листая меню, но я видела, что он тоже не смотрит. Просто держит в руках, чтобы чем-то занять пальцы.

– Что будете? – спросила официантка, и мы заказали почти одно и то же: суп, салат, кофе. Только он взял чёрный, а я с молоком.

Когда она ушла, мы некоторое время молчали. Я смотрела в окно, он – на стол. Тишина была не тяжёлой, как в офисе, а какой-то другой – спокойной, почти домашней. Будто мы делали это уже много раз, хотя делали впервые.

– Вы говорили, что ваша жена ушла, – я нарушила тишину первой, потому что не могла больше сидеть и молчать. – Давно?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то – не боль, скорее, спокойную печаль.

– Два года назад. В декабре. – Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать. – Она сказала, что больше не может так жить. Что я всё время на работе, что я не вижу ничего, кроме отчётов и договоров. Что она устала быть одна.

Я слушала и думала о том, сколько раз я сама хотела сказать это кому-то. Не ему – другому человеку, которого не было в моей жизни. Но я не говорила. Просто работала.

– Она была права, – продолжил он. – Я действительно всё время работал. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, делаю всё правильно. А потом пришёл домой, а её вещей уже нет. Только записка на столе: «Прости. Я больше не могу».

Он замолчал, и я не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, а молчание – тяжёлым.

– А сын? – спросила я, вспомнив детскую руку на фотографии, которую он перевернул.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Откуда вы знаете?

– Я видела фото у вас на столе. Оно стояло вверх ногами. Я не разглядела, только край.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то – благодарность, наверное. За то, что я не стала врать, что заметила.

– Сын остался со мной, – сказал он. – Ему шесть. Он сейчас у моих родителей, в другом городе. Я привёз его туда перед праздниками, чтобы... чтобы не сидеть одному в пустой квартире.