Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10

Ясмина Гейтервус

Дверь не скрипнула, она застонала, словно живое существо, испытывающее боль, и подалась внутрь, впустив нас в утробу дома. Воздух, хлынувший навстречу, был не просто спёртым. Он был густым, влажным и тяжёлым, словно болотные испарения, но тёплым. Он пах не только пылью, а прахом веков, прогорклыми травами, чьи ароматы сгнили в этом неподвижном пространстве, и чем-то ещё – сладковато-приторным, словно разложившееся мясо, присыпанное для маскировки сухими лепестками.

Мы замерли на пороге, ослеплённые контрастом. Наши глаза, привыкшие к зелёному полумраку леса, отказывались различать что-либо в этой поглощающей, бархатной тьме. Лишь позади, сквозь открытый проём, лился бледный, больной свет поляны, слабо освещая наши спины и выхватывая из мрака первые шаги гнилого, проваливающегося под ногами пола. Доски скрипели не просто так – они хлюпали, словно под ними стояла вода, а из щелей тянуло ледяным, затхлым дыханием земли.

– Может, всё-таки закроем? – прошептала я, и мой голос был тут же поглощён ватой темноты, не оставив эха.

Но было уже поздно.

Сверху, с невидимых в потолке стропил, с оглушительным, раздирающим тишину карканьем, которое было похоже на скрежет ржавого металла, сорвалась огромная, лохматая тень. Она не просто пролетела над нашими головами – она пронеслась так близко, что я почувствовала на лице взмах ледяных крыльев и уловила запах прелых перьев и чего-то кислого. Тень, не замедляя хода, метнулась в открытую дверь и растворилась в сером свете снаружи.

Мы вскрикнули в унисон, не просто испуганно, а с тем пронзительным, животным ужасом, который вырывается из горла помимо воли. Я инстинктивно пригнулась, а Леона вцепилась мне в руку так, что её ногти, словно когти, впились мне в запястье до крови.

И тут же из глубины комнаты, из самого её сердца, донёсся голос. Он был скрипучим, похож на скрежет костей по камню, на шелест сухих листьев под ногами мертвеца.

– Могли бы и дверь прикрыть, глупые птенцы, – прошипел он. – Карлуша не любит сквозняков. Простудится мой мальчик. А лечить ворону – занятие неблагодарное.

Сердце у меня упало, провалилось куда-то в бездну и забилось там, в грязи и холоде. Мы не одни. Мы никогда не были одни в этой тьме.

– И чего так орать-то? – продолжал голос, и в нём слышалось не просто раздражение, а древняя, копившаяся веками усталость от всего живого. – Оглушили старуху. И свет закройте, дневной свет режет глаза, привыкшие к тьме.

Мы стояли, вжавшись в гнилой косяк, не в силах пошевелиться. Наши тени, отбрасываемые светом сзади, лежали на полу длинными, искажёнными пятнами. Из мрака, в дальнем углу комнаты, послышался шорох, медленное, влажное шарканье, словно что-то тяжёлое и мокрое волокли по полу. На фоне чуть менее чёрного прямоугольника заколоченного окна медленно, с хрустом позвонков, поднялась фигура. Она была сгорбленной, скрюченной, неестественной, будто кости её были сломаны и срослись неправильно. Тень от неё на стене была чудовищной – длинные, костлявые конечности, крючковатые пальцы.

Фигура сделала несколько шаркающих шагов в нашу сторону, а мы, парализованные страхом, не смогли даже отпрянуть. От неё пахло сырой землёй, грибницей и формалином.

– Ну? – тот же леденящий душу голос прозвучал прямо перед нами, хотя мы всё ещё не видели лица в темноте. – Чего приползли, червяки? Кто вас, слепых, привёл в моё логово? Говорите, да не тяните, у старухи дела есть поважнее ваших жалких жизней.

В этот момент из-за спины, из приоткрытой сумки, которую я не выпускала из рук, раздалось тихое, но яростное шипение. Мартин, почуяв недоброе, высунул свою полосатую морду, его глаза-бусинки горели в темноте зелёным огоньком.

Шарканье внезапно прекратилось. Воцарилась тишина, ещё более зловещая, чем прежде.

– А-а-а, – протянул голос, и в нём впервые появился оттенок чего-то, кроме раздражения. – Фамильяр. Чужой. В моём доме.

Из темноты внезапно вынырнула костлявая рука и быстрым, как удар змеи, движением схватила Мартина за шкирку. Енот взвизгнул от неожиданности и ярости, забился, но старуха держала его с нечеловеческой силой.

– Эй! Отдайте его! – крикнула я, забыв о страхе.

– Не твоё хозяйство, девочка, – холодно отрезала старуха. – Фамильярам в моих стенах не место. Места мало, а конкуренцию я не люблю. – Она грубо сунула Мартина обратно в сумку и отбросила её от меня так, что я чуть не упала. Сумка с глухим стуком приземлилась на пороге. – Будешь ждать свою хозяйку снаружи, полосатый. Ослушаешься – Карлуша будет ужинать свежим мясом.

Мартин, огрызаясь и шипя, тем не менее, не стал вылезать. Он понимал – это не та сила, с которой можно спорить. Я услышала его обиженное ворчание, доносящееся из-за двери.

Старуха медленно, шаркающей походкой прошла мимо нас к открытой двери. Когда она поравнялась со мной, я почувствовала ледяное прикосновение её ветхого платья и уловила тот самый сладковато-тленный запах в полную силу. Она с силой, словно захлопывая крышку гроба, зкрыла дверь. Последний луч света с улицы погас, и нас поглотила абсолютная, всепоглощающая, слепая чернота. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым, паническим дыханием и навязчивым, тихим капаньем откуда-то из угла.

Затем с лёгким, маслянистым щелчком в воздухе вспыхнуло пламя. Небольшое, дрожащее, оно осветило морщинистую, покрытую тёмными, похожими на грязь пятнами руку. Пальцы, длинные и костлявые, с ногтями странного фиолетового оттенка, поднесли огонёк к фитилю первой свечи. Но свеча была не просто чёрной. Она была толстой, сальной, и казалось, сделана не из воска, а из застывшего жира. Огонь затрепетал, отбрасывая на стены не тени, уродливые, дергающиеся силуэты, в которых угадывались оскаленные морды и скрюченные позы.

– Не съем я вас, – проворчала Вельда, поворачиваясь к нам, и её лицо наконец предстало перед нами в полном, жутком великолепии. – Мясо ваше молодое, незрелое, желудок мой его не примет.

При свете сальных свечей мы разглядели её. Лицо было морщинистым и представляло собой карту из трещин и складок, среди которых тонули маленькие, пронзительно-чёрные глаза. Они блестели, как у молодой девушки, но в них не было жизни, лишь холодная, хищная любознательность. Седая, спутанная, жирная прядь волос выбивалась из-под тёмного, засаленного платка. Она была сгорблена, но в её осанке чувствовалась не дряхлость, а древняя, каменная мощь, сила самой смерти.

– Садитесь, – бросила она, кивнув на грубый, заляпанный тёмными пятнами деревянный стол с приставленной рядом лавкой. – Раз уж пришли, рассказывайте. И чтоб без прикрас. Старуха ложь чует за версту, а наказание за ложь лучше вам не знать.

Мы, всё ещё дрожа, как в лихорадке, опустились на краешек скамьи. Дерево под нами было липким и холодным. Вельда тем временем зажгла ещё несколько таких же сальных свечей, расставив их по столу. Мерцающий, неровный свет выхватывал из мрака жутковатые детали интерьера, от которых кровь стыла в жилах: связки засушенных лягушек и летучих мышей, висящие под потолком подобно гирляндам; ряды стеклянных банок, где в мутной жидкости плавали неопознанные органы и мелкие костлявые существа; на стене – выжженный в дереве пентакль, по краям которого были нанесены тёмно-коричневые пятна, похожие на запекшуюся кровь. В углу, на полке, лежала кукла, сшитая из кожи и набитая, судя по всему, травами и волосами, с бусинами вместо глаз.

Я начала рассказывать. Голос мой срывался, слова путались. Я говорила о Каэлане, о фляжке, о подлом зелье, о том, как оно мучает Леону. Старуха слушала, не перебивая, лишь покачивая своей страшной головой и что-то бормоча себе под нос на непонятном языке. Её чёрные глаза были прикованы к Леоне, которая сидела, сгорбившись, и молча сжимала руки на коленях, будто пытаясь удержать от распада саму себя. В её глазах читалась не просто боль, а глубокая, унизительная порча.

Когда я закончила, воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сальных свечей и тем же навязчивым капаньем из угла.

– Дураки, – наконец выдохнула Вельда, и в её голосе прозвучало не просто осуждение, а холодная, безразличная ярость. – Слепые щенки, играющие с ядом гадюки. Дешёвая дрянь, которую продают в тёмных углах неумехи. Она не привораживает. Она выедает душу изнутри, оставляя лишь послушную, трепещущую оболочку. – Она пристально посмотрела на Леону, и её взгляд, казалось, проникал прямо в мозг. – Дай-ка руку, девочка. Дай посмотрю, насколько глубоко червь прогрыз себе нору.

Леона, после долгой, мучительной паузы, медленно, будто против своей воли, протянула дрожащую руку. Вельда схватила её своими ледяными, цепкими пальцами, повернула ладонью вверх. Кожа на её руках была похожа на высохшую змеиную кожу. Она не просто смотрела, она водила своим длинным, фиолетовым ногтем по линиям на ладони Леоны, и на коже выступали красные полосы.

– М-да… – прошипела она, и её дыхание пахло могильным холодом. – Сидит. Пьёт тебя, как пиявка. Уже добрался до самого нутра. Чувствуешь, как он шевелится у тебя в грудной клетке?

Леона сдавленно вскрикнула и попыталась отдернуть руку, но старуха держала её с силой тисков.

– Вы можете помочь? – снова спросила я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Вельда медленно обвела нас своим мёртвым, пронзительным взглядом. На её иссохших, бескровных губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. В свете сальных свечей её лицо выглядело как маска древнего демона.

– Могу, – проскрипела она. – Вельда может многое. Может кости переставить, душу вынуть, дать новую или старую, похуже. Но за помощь надо платить. Не золотом, нет. Оно для меня прах. Плата будет… особой. Частью тебя. Частью твоей жизни. Частью твоей судьбы. Готовы ли вы заплатить такую цену, людишки?

Мы переглянулись. В глазах Леоны читалась не просто решимость, а отчаяние загнанного в угол зверя, готового на всё. Я почувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки.

– Готовы, – прошептала я, и моё собственное слово прозвучало для меня как приговор.

– Хорошо, – старуха отпустила руку Леоны, и на коже остались красные царапины. – Тогда начинаем. А плату… мы определим, когда увидим, сколько от неё останется.

Она направилась к полкам с сосудами, её тень, уродливая и безразмерная, заплясала на стене, принимая формы кошмаров. Нам стало ясно, что мы вошли не просто в дом ведьмы. Мы вошли в её мир, из которого, возможно, уже не было возврата.

Вельда не стала тянуть. Она указала костлявым пальцем на грубый деревянный стол.

– Укладывайся сюда, – бросила она Леоне и перевела взгляд на меня, – А ты не мешай.

Я с трудом помогла Леоне улечься на холодную, липкую от непонятных пятен поверхность, а сама отошла в сторону. Вельда приблизилась, и ритуал начался. Он не был быстрым. Это был сложный, многоступенчатый процесс, от которого стыла кровь.

Сначала старуха расстелила вокруг тела Леоны замшевый мешочек, из которого высыпала круг из мелких чёрных костяных фишек, испещрённых рунами. Каждую фишку она клала с бормотанием, и та намертво прилипала к дереву, словно вмазывалась в него. Воздух внутри получившегося из них круга сразу же стал гуще, тяжелее, наполнившись запахом озона и статического напряжения.

Затем она принялась окуривать Леону дымом из маленькой глиняной чаши. Но это был не простой дым полыни. Вельда поджигала в чаше поочерёдно то пучок чьих-то рыжих волос, то высушенного мха, то крошечные чёрные перья. Каждый ингредиент горел своим цветом – зловещим зелёным, ядовито-жёлтым, багрово-красным – и наполнял комнату новым, удушающим ароматом: гари, гнили, металла. Леона, лежа с закрытыми глазами, начала метаться, её лицо искажали гримасы, а из горла вырывались сдавленные стоны.

– Держи её, – бросила мне Вельда, и мне пришлось вжимать плечи Леоны в стол, чувствуя, как бьётся её тело в конвульсиях.

Потом началось самое страшное. Вельда достала длинную иглу из тёмного, почти чёрного металла. Она не колола Леону, а водила остриём в сантиметре над её кожей, следуя по невидимым линиям её тела. Игла оставляла за собой след из искр, похожих на крошечные молнии, а на коже Леоны проступали красные, воспалённые полосы, будто её хлестали невидимым кнутом. Леона закричала – тихо, надрывно, и это был звук такой чистой агонии, что у меня по спине побежали мурашки.

– Выходи, гадина, выходи… – бормотала ведьма, её чёрные глаза были прикованы к груди Леоны.

И тут я это увидела. Прямо под кожей, в области сердца, зашевелилось что-то тёмное, бесформенное. Оно пульсировало, пытаясь сопротивляться, и с каждым движением иглы Вельды его контуры становились всё чётче. Это было отвратительное, живое пятно чужой воли, впившееся в самую душу Леоны.

Вельда сменила тактику. Она начала читать. Её скрипучий голос приобрёл странную, гипнотическую мощь. Слова древнего языка лились рекой, тяжёлые и острые, как обсидиановые лезвия. Они не просто звучали – они материализовались в воздухе, превращаясь в бледные, сияющие руны, которые обвивались вокруг тёмного сгустка, словно удавы, и начинали сжиматься.

Тварь под кожей Леоны затрепетала в ярости и панике. Тело девушки выгнулось в неестественной судороге, её пальцы впились мне в руки так, что выступила кровь. Вельда не останавливалась. Она крикнула последнее, режущее слух слово и с силой вонзила иглу не в Леону, а в одну из костяных фишек на столе.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну. Тёмное пятно под кожей Леоны сжалось в крошечную, плотную точку и с резким, щелкающим звуком вырвалось наружу, превратившись в клубок чёрного дыма. Он на секунду завис в воздухе, пронзённый сияющими рунами, а затем с тихим шипением испарился, оставив после лишь запах серы и сгоревших волос.

Леону всю затрясло, будто по ней пропустили электрический разряд, а затем она обмякла, безжизненно раскинув руки. Грудь её едва заметно вздымалась. На её лице не осталось и следа агонии, лишь бледное, пустое измождение.

– Всё, – проскрипела Вельда, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Её собственное лицо посерело от напряжения. – Выдрала с корнем. Отлежится, будет как новенькая. Ну, или почти. Шрамы на душе да память о том, что в ней жило – не моя специализация.

Она повернулась ко мне, и её глаза уставились на меня с новой, хищной интенсивностью. Теперь настал мой черёд.

– Ну что, девочка, – её голос прозвучал тихо, но в нём слышалось железо. – Вельда свою часть сделки выполнила. Теперь твоя очередь. Плата.

Я нервно сглотнула, сжимая в кармане единственную ценную вещь, что у меня была – несколько монет от Лиссии. бережно завернутые в платок.

– У меня есть немного серебра… – начала я, но Вельда резко оборвала меня, язвительно фыркнув.

– Не нужны мне твои жалкие монетки! – она сделала шаг ко мне, и от неё снова потянуло холодом. – Я требую то, что носишь на шее. Твой медальон.

Сердце у меня упало и замерло. Я инстинктивно схватилась за цепочку, спрятанную под платьем.

– Нет! – вырвалось у меня. – Это всё, что у меня осталось от матери. Это просто оберег.

– Оберег? – Вельда издала звук, похожий на сухой треск. – О, да, он оберегает. Но не тебя, дурёха. Он оберегает других от тебя. Дай сюда!

Она протянула свою костлявую руку с ногтями цвета старой крови. Её взгляд был неумолим.

– Почему? – прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Зачем он вам?

– Потому что он уникален, – прошипела Вельда, и в её глазах вспыхнул огонь алчного любопытства учёного, нашедшего редкий экспонат. – Он напитан чистой и мощной любовью – материнской. Но позже его осквернили. Кто-то очень сильный наложил на него магию поражения. Магию порабощения.

От её слов у меня перехватило дыхание.

– Это невидимые оковы, – продолжала она, не отрывая от меня пронзительного взгляда. – Они сдерживают, душат твою естественную магию, не дают ей проявиться. И наложили ее уже после того, как твоя мать создала этот оберег. И направлена эта чёрная магия была именно на тебя.

Казалось, в комнате поплыл пол. Всё встало на свои места. Моя «бездарность». Пустота, которую я чувствовала с детства. Всё это время со мной было не просто украшение. Это были кандалы.

– Но и это ещё не всё, – Вельда скалила беззубый рот. – Поверх всего этого лежит ещё одно заклятие. Очень изящное, очень тонкое. Оно притупляет чувство истинности. Мешает отличать правду от лжи, искренность от притворства. Заставляет сомневаться в себе, в своих чувствах, в своих инстинктах. Такую адскую смесь – любовь, порабощение и обман – найти днём с огнём сложно. Это шедевр чёрного искусства! И он должен быть моим!

Я стояла, не в силах пошевельнуться, осмысливая услышанное. Кто? Кто мог это сделать? Отец? Нет, он был слишком слаб. Мачеха? Но у неё не было такой силы. Или была? А Рихард? Его странная убеждённость в том, что Мариса его «истинная пара». Неужели это тоже работа медальона? Или что-то иное?

Я посмотрела на бледное, спящее лицо Леоны. Она заплатила за помощь своей болью, своим унижением. Теперь моя очередь.

Рука дрожала, но я медленно, как во сне, сняла с шеи тонкую цепочку. Замок защёлкнулся с тихим, зловещим щелчком. Я смотрела на маленький, холодный медальон, лежавший на моей ладони. Всю жизнь он был моим утешением, памятью о матери. А оказался тюрьмой.

– Берите, – прошептала я, протягивая его Вельде.

Её длинные пальцы схватили его с жадностью, словно хищник, хватающий добычу. Она поднесла его к свече, и её глаза загорелись лихорадочным блеском.

– Да. Чувствуется. Какая мощь. Какое изящное зло, – она бормотала, поворачивая медальон в руках. Затем резко повернулась ко мне. – Сделка завершена. Убирайтесь. Обе. Пока я не передумала и не решила взять с вас что-нибудь ещё.

Я с трудом разбудила Леону и помогла ей встать. Та пошатывалась, с трудом переставляя ноги.

Вельда не стала нас провожать. Мы сами, как во сне, вышли из того жуткого дома, под холодный, безразличный дождь, перемешанный со снегом. Леона, шатаясь, шла рядом, опираясь на меня. Мы были свободны. Но какою ценой? Я отдала ключ к разгадке своей жизни, а что скрывалось за дверью, которую он отпирал, я боялась даже представить.

На пороге, свернувшись в пушистый, недовольный клубок, сидел Мартин. Увидев нас, он вскочил, его мохнатая мордочка исказилась в самой драматичной гримасе.

– Ну наконец-то! Я тут заледенел, пока вы… – его гневная тирада оборвалась на полуслове. Его блестящие глазки-бусинки скользнули по моему бледному, испачканному сажей и следами слёз лицу, по тому, как я дрожала, по безжизненно повисшей на мне Леоне. Вся его напускная важность мгновенно испарилась. – Что… что с вами случилось? – спросил он тихо, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная тревога.

– Позже, Мартин, – выдохнула я, чувствуя, как ноги подкашиваются. – Помоги донести её.

Енот тут же забыл о своих обидах. Он деловито подбежал, пытаясь хоть как-то подпереть Леону своим небольшим тельцем, и без единой шутки поплёлся рядом с нами, время от времени бросая на меня встревоженные взгляды.

Лес, казалось, не хотел нас отпускать. Ветви цеплялись за плащи, словно костлявые пальцы, а снег, перемешанный с грязью, засасывал ноги, замедляя каждый шаг. Леона, бледная и безвольная, почти вся висела на мне, её дыхание было поверхностным и частым. Я сама едва держалась на ногах – отдача от ритуала и шок от услышанного о медальоне вытянули из меня все силы. Каждый шорох в темноте заставлял вздрагивать, а тени от колеблющихся на ветру деревьев казались крадущимися фигурами.

Когда сквозь частокол стволов наконец показалась серая полоска света и силуэт моста, нас обоих охватила слабая, трепетная надежда. И тут же, из-за ствола старой сосны, выскочила перепуганная до полусмерти Элис. Её глаза были огромными, лицо залито слезами, а руки дрожали.

– Вы! Вы живы! – она бросилась к нам, чуть не сбив с ног. – Я уже собралась бежать в город за стражей! Час почти прошёл! Что с ней? Что случилось?

– Потом... – с трудом выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Надо добраться до академии.

Элис, не задавая больше вопросов, подхватила Леону с другой стороны, и мы, словно раненый зверь, поплелись через мост в обратный путь. Город встретил нас безразличной тишиной. Окна были тёмными, лишь изредка сквозь стёкла мерцали огоньки свечей. Воздух был холодным, а от реки тянуло промозглым туманом, который цеплялся за одежду и кожу мертвенными прядями.

Мы уже почти вышли к хорошо знакомому кварталу, где начинались владения академии, когда из узкого, вонючего переулка, пахнущего помоями, вышли трое. Они появились явно не случайно – их движение было слишком резким, слишком целенаправленным. Это были не простые прохожие. Их потрёпанная, грязная одежда, грубые, небритые лица и привычные, оценивающие взгляды хищников кричали об одном. Самый крупный, бычий детина с шрамом через бровь и пожелтевшими зубами, преградил нам дорогу, оскалившись в ухмылке, не сулящей ничего хорошего. Двое других – тощий, как жердь, верзила с пустыми глазами и низкорослый, вертлявый тип с быстрыми, как у грызуна, движениями – молча обошли нас с флангов, отрезая путь к отступлению.

– Ну что, пташки, – сиплым голосом произнёс бычина, и его дыхание пахло перегаром. – Куда это вы так поздно, такие хорошенькие, да ещё и в таком растрёпанном виде? Небось, гулянка удалась? Может, поделитесь с бедными людьми? Кошелёчки, украшения, что найдётся. А может, и сами составите компанию? – Он грязно подмигнул.

Его спутники захихикали. Верзила достал из-за пояса короткую, толстую дубинку, а вертлявый тип поигрывал в пальцах каким-то кривым заточённым гвоздём.

Сердце у меня упало, превратившись в комок ледяного страха. Мы были абсолютно беззащитны. Леона – в полуобморочном состоянии, её голова беспомощно свесилась на плечо Элис. Сама Элис – перепугана до полусмерти, её глаза были полны слёз, а тело била мелкая дрожь. Я – истощена до предела, едва стояла на ногах.

– У нас ничего нет, – сипло, почти беззвучно, сказала я, прижимая к себе Леону и пытаясь отступить, но уперлась спиной в холодную стену обшарпанного дома.

– А мы проверим, – усмехнулся верзила, делая шаг вперёд и сжимая дубинку. Его рука с зажатым гвоздём метнулась к моей шее.

И тут во мне что-то сорвалось. Вся накопленная за день боль, унижение, страх и ярость от жуткого ритуала, от шокирующего откровения Вельды о медальоне-кандалах, от этого гнусного нападения, от собственного бессилия слились в один сплошной, белый, горящий шар ярости где-то в груди. Он разрывал меня изнутри, требуя выхода. Я не думала. Не произносила заклинаний. Я просто почувствовала, как эта лавина эмоций рвётся наружу, и не было больше сил её сдерживать.

Я закричала. Не от страха, а от того, что во мне лопнула последняя преграда. Это был крик отчаяния, гнева и освобождения. И вместе с криком из меня вырвалась Сила.

Это была не магия, которую я видела у других. Не сгусток света или огня. Это была невидимая, но физически ощутимая волна чистого, необузданного импульса. Воздух вокруг нас дрогнул, сгустился и с громким хлопком, похожим на удар гигантской ладони, рванул от меня во все стороны.

Мостовые камни под ногами грабителей вздыбились, вывернулись наружу с оглушительным скрежетом. Стена позади нас затрещала, и по каменной кладке поползла паутина трещин. Троица нападавших была отброшена назад, как тряпичные куклы. Они не просто упали, их отшвырнуло на несколько метров, и они с глухими, костоломными стуками рухнули на землю. Бычина ударился головой о мостовую и затих. Верзила, плача от боли, схватился за свою руку, торчащую под неестественным углом. Вертлявый тип, получив удар спиной о стену, лежал без движения, тихо постанывая.

Пыль и мелкие камушки, смешанные со снегом, медленно оседали вокруг, в наступившей звенящей тишине. Я стояла, опустошённая и дрожащая, как в лихорадке, не веря в то, что только что произошло. Мои руки горели, будто я сунула их в печь, а перед глазами плясали чёрные и багровые пятна. Я чувствовала, как из меня ушло что-то важное, какая-то жизненная энергия, оставив после себя лишь изматывающую слабость и оглушительный шок.

И тут на другом конце улицы послышались тяжёлые, размеренные шаги и крики.

– Эй! Что здесь происходит? Тревога!

К нам бежали двое городских стражников в потрёпанных мундирах, привлечённые чудовищным грохотом. Их факелы выхватывали из темноты жуткую картину: три тела, распластанные на земле среди обломков брусчатки, и мы, три девушки, стоящие в эпицентре разрушений – две в полуобморочном состоянии и одна, с широко раскрытыми от шока и ужаса глазами, в центре этого хаоса.

– Всем оставаться на месте! Ни с места! – скомандовал один из стражников, грубо хватая меня за руку. Его лицо было суровым, глаза металлически блестели в свете факела. – Всех в участок! Быстро! И этих тоже, – кивнул он на лежащих бандитов.

Наши слабые, заплетающиеся попытки объяснить, что мы жертвы, а не нападавшие, разбились о каменные, не видящие ничего, кроме фактов, лица законников. Они видели одно: трое избитых, возможно, покалеченных мужчин, разрушенный участок улицы и нас, странную компанию из учениц Айстервида, стоящую в центре этого кошмара.

Нас, едва живых, поволокли в участок. Леону почти несли, её ноги волочились по земле. Элис шла, всхлипывая и пытаясь что-то объяснить стражнику, который молча тащил её за локоть. Я же, всё ещё не в силах прийти в себя от случившегося, молча смотрела на свои ладони. На них не было ни ожогов, ни следов магии. Но я чувствовала. Я чувствовала, как по ним будто бегут тысячи раскалённых иголок, и в груди пульсировала странная, чужая пустота. Это была не чужая сила, не проделки Мартина. Это была я.