Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 12

Ясмина Гейтервус

Я не помнила, как добралась до своей комнаты. Словно в тумане, я прошла через коридоры, не видя и не слыша ничего вокруг. Голос Марисы, её сладкий, ядовитый триумф, звенел у меня в ушах, смешиваясь с гулким биением собственного сердца. Я ввалилась в комнату, захлопнула дверь и, не добравшись до кровати, просто сползла по стене на пол, обхватив колени руками.

Всё было бессмысленно. Каждая попытка сопротивляться, каждое слово правды – всё оборачивалось против меня. Она всегда оказывалась сильнее, хитрее, её ложь была красивее и удобнее для всех.

Стук в дверь прозвучал как гром в этой гнетущей тишине моей комнаты. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и не могла сдержать мелкую, предательскую дрожь, пробивавшуюся сквозь оцепенение. Образ Марисы – её сладкая, торжествующая улыбка, её подобранная до совершенства маска оскорблённой невинности стоял перед глазами, не давая возможности думать ни о чём другом. Каждое её слово было отточенным клинком, и все они вонзились в меня, оставив кровоточащие раны. Я проиграла. Снова. И на этот раз публично, на глазах у всех, кто и так считал меня изгоем.

Из-под кровати, нарушая мое оцепенение, послышался шорох. Мартин вылез, его пушистый хвост был опущен, а обычно блестящие глазки-бусинки смотрели на меня с непривычной, почти человеческой тревогой. Он подошёл и, не издавая ни звука, уткнулся холодным влажным носом мне в ладонь, а потом забрался ко мне на колени, свернувшись тёплым, утешающим клубком. Его мохнатая спина поднималась и опускалась в такт тяжёлому дыханию, и это было единственным, что хоть как-то напоминало о жизни в ледяной пустоте, что сковала меня изнутри.

– Всё бессмысленно, – прошептала я, запуская пальцы в его густую шерсть. – Что бы я ни делала, что бы ни говорила она всегда оказывается правой. Её ложь... она просто удобнее для всех.

Мартин тихо фыркнул, но на этот раз в его звуке не было ни капли обычного сарказма. Лишь молчаливое согласие и разделённая боль. Мы сидели так, может, целую вечность, а может, всего несколько минут – время потеряло всякий смысл. Я не плакала. Слезы, казалось, выгорели в горниле унижения и ярости, оставив после себя лишь сухую, холодную золу отчаяния.

И тут в дверь постучали. Резко, отрывисто, два раза. Звук был таким официальным и неумолимым, что у меня похолодела кровь.

– Мисс Гейтервус? – донёсся безразличный голос посыльного из-за двери. – Ректор де Сайфорд вернулся в академию. Он приказывает вам немедленно явиться в его кабинет.

Ледяная волна чистого, животного страха накатила на меня, сдавив горло и заставив сердце бешено заколотиться. Он уже здесь. И он уже всё знает. Всю эту грязную историю – и про участок, и про скандал с Марисой. Конец настал куда быстрее, чем я могла предположить.

Мартин встревоженно поднял голову, уловив мой ужас. Он что-то тихо прохрюкал, но я лишь молча, механически кивнула, поднимаясь на ватных ногах. Спрятаться не получится. Бежать было некуда.

Я вышла в коридор, не оборачиваясь. Путь до главного корпуса показался долгим и унизительным шествием. Каждый встречный взгляд, каждый шёпот за спиной казались мне иглами, вонзающимися в спину. Я шла, уставившись в пол, видя лишь потрёпанные каблуки своих туфель и трещины в каменных плитах. Воздух в академии казался гуще, тяжелее, пропитанным ожиданием неминуемой расправы.

И почти у самой цели, в самом сердце ректорского крыла, в узком, слабо освещённом переходе, ведущем к его кабинету, меня поджидала ещё одна тень моего падения. Каэлан Локвуд.

Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, но в его позе не было и намёка на расслабленность. Всё его тело было напряжено, как тетива натянутого лука, готового выпустить смертоносную стрелу. Его лицо, обычно искажённое высокомерной усмешкой, сейчас было бледным и перекошенным от ярости. Левая рука, та самая, что была вывихнута при моём «вмешательстве», – покоилась на чёрной перевязи.

– Ну что, Гейтервус? – его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие бритвы, и звенел в тишине перехода ледяной ненавистью. – Довольна результатом?

Я попыталась пройти мимо, не удостоив его взглядом, сделав вид, что он всего лишь ещё одна неприятная деталь в этом кошмаре. Но он резко, почти агрессивно, шагнул вперёд, преградив мне дорогу своим телом.

– Я спросил, довольна? – повторил он, и его глаза, полные беспросветной злобы, сверлили меня, словно пытались прожечь насквозь. – Твоя новообретённая подружка, эта Леона Вандергрифт, оказалась не так проста, как кажется. Написала докладную. На имя самого ректора. Очень детальную, я слышал. Расписала всё, как по нотам. Как я, якобы, подло и коварно подлил ей приворотное зелье. Теперь меня вышвыривают. Отчисляют. Без права на восстановление. Без всяких шансов на апелляцию. Кончено.

В его голосе, помимо ярости, слышались отголоски чего-то иного – панического страха, отчаяния загнанного в угол животного, которое уже видит перед собой пустоту. Но у меня не нашлось для него ни капли сострадания. Только омерзение.

– Ты получил по заслугам, Локвуд, – выдавила я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и холодно. – Ты играл с чужим разумом, как с игрушкой. Ты мог уничтожить её волю, сломать её. Ты заслужил это.

– Это было просто дурацкое зелье! – взорвался он, его сдержанность лопнула, как мыльный пузырь. – Неудачная, дурацкая шутка! Никто бы не пострадал! А ты! Всё началось с тебя! Если бы не ты, ничего бы этого не случилось! Не было бы этой идиотской вылазки в тот проклятый лес, не было бы этой стервы с её идеальным докладом! Всё из-за тебя, Гейтервус! Проклятая, чёрная метка, которая приносит одни несчастья всем, кто оказывается рядом! Неудачница, которая тянет за собой на дно всех подряд!

Его слова, отточенные и ядовитые, впивались в самое больное. В ту часть меня, которая и сама в это верила. Если бы не я и мои проблемы, Леона не оказалась бы в лапах Вельды, Каэлан не совершил бы своего подлого поступка. Я была тем самым камнем, брошенным в воду, от которого расходились круги бедствий.

Но я не позволила этому чувству вины поглотить себя целиком. Он сделал свой выбор. Сознательный и подлый.

– Ты сам выбрал этот путь, – сказала я, заставляя себя встретиться с его взглядом. – И теперь пожинаешь последствия. А теперь отойди. Ректор ждёт, и, судя по всему, у него сегодня насыщенный день благодаря нам обоим.

Он сжал единственный здоровый кулак так, что его костяшки побелели. Мышцы на его шее напряглись, и на секунду мне показалось, что он действительно бросится на меня, невзирая на последствия. Но он лишь издал низкий, свистящий звук, полный такой немой, сконцентрированной ненависти, что по моей спине пробежали мурашки.

– Ты за это заплатишь, – прошипел он так тихо, что я скорее угадала слова по движению губ. – Запомни мои слова. Ты ещё пожалеешь, что когда-либо перешла мне дорогу.

Он отступил на шаг, пропуская меня, но его взгляд – тёмный, полный обещания безжалостной мести – проводил меня до самой массивной, украшенной резными драконами дубовой двери кабинета ректора.

Я остановилась перед ней, положив ладонь на холодное, отполированное временем дерево. Оно казалось живым, дышащим под моими пальцами, и в этом дыхании чудился приговор. Внутри меня бушевала настоящая буря: леденящий душу страх перед тем, что ждёт меня за этой дверью; горячий, бесполезный гнев на Каэлана; едкая, разъедающая горечь от сцены с Марисой; и давящая, всепоглощающая уверенность в том, что худшее, с чем мне предстоит столкнуться лицом к лицу, ещё впереди.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, который не принёс облегчения, я с силой толкнула тяжёлую дверь.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась под моей дрожащей рукой, впуская меня в просторный, пропитанный запахом старого дерева, кожи и неоспоримой власти кабинет. Я сделала шаг внутрь и замерла на пороге, словно вкопанная, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Прямо перед массивным, тёмным столом ректора, в изящном кресле, которое казалось слишком хрупким для этого места, сидела Мариса. Её поза была выверенным до мелочей образцом оскорблённой невинности и подавленного достоинства. Изумительно белый платок в её тонких пальцах был прижат к глазам, плечи мелко, но заметно подрагивали – идеально отрепетированный жест страдания. Она что-то говорила, и её голос, тихий, дрожащий от сдерживаемых слёз и подобранный до совершенства, нёсся через всю комнату, наполняя её ядовитым нектаром лжи.

– ...и я просто не знаю, что с ней делать, Рихард! – её голосок сорвался на особенно высокой, пронзительной ноте. – Она публично обвиняет нас с матерью в самых чудовищных, немыслимых вещах! Прямо перед всеми однокурсниками! Она заявила, что мы... что мы намеренно украли у неё магию! Как можно такое выдумать? После всего, что мы для неё сделали, после той любви и заботы, что мама ей дарила, замещая родную мать... Она не просто оскорбляет нас – она плюёт на память моей матери, которая относилась к ней как к родной дочери! А теперь, с этими уличными историями, она ещё и бросает тень на репутацию академии! Я боюсь, что её истерики и наговоры навлекут беду на всех нас!

Она умолкла, эффектно и глубоко всхлипнув, как только я переступила порог. Её глаза, синие и бездонные, блеснули из-за края платочка, и в них я без труда прочитала мгновенное, ликующее торжество. «Вот она, дорогой. Источник всех твоих проблем. Я же предупреждала. Я – твоя безмятежная гавань, а она – буря, что пытается разрушить всё, к чему прикасается».

Рихард де Сайфорд сидел за своим столом, откинувшись в высоком кресле, но его поза не была расслабленной. Вся его мощная фигура излучала напряжение. Его лицо, обычно представлявшее собой бесстрастную, высеченную из мрамора маску, было омрачено явным, нарастающим раздражением. Тонкие губы были сжаты в тугую ниточку, а пальцы правой руки с отточенными ногтями нервно и безостановочно барабанили по полированной столешнице, отсчитывая секунды до моего конца. Взгляд его, холодный и тяжёлый, как свинец, был устремлён на Марису, поглощая каждое её подобранное слово. Но когда я вошла, когда моя тень упала на порог, он медленно, нехотя, словно против своей воли, перевёл его на меня.

И этот взгляд... Он был именно таким, каким я его и ожидала, тем, чего боялась все эти дни. Ледяным. Осушающим душу. Полным того самого глубочайшего разочарования, усталости и безразличного презрения, которых я так страшилась. Он видел перед собой не человека, а проблему. Очередную, навязчивую, неприятную проблему, которую пора было окончательно решить. Он собирался сказать что-то. Что-то резкое, беспощадное, не оставляющее пространства для дискуссии. Слово, которое навсегда поставит жирную точку в моей жалкой учебе в Айстервиде и, возможно, в жизни за его пределами. Его губы уже приоткрылись, чтобы изречь этот приговор. Я уже видела, как складываются первые, уничтожающие слоги.

И я не выдержала. Слово сорвалось с моих губ само, рождённое отчаянием и инстинктом самосохранения.

– Всё, что она говорит – ложь! – мой голос прозвучал хрипло и громко, нарушив давящую тишину. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Она с матерью что-то сделали с моим медальоном! Они надели на меня оковы! Я не бездарна, я...

Я замолчала, увидев его лицо. Ничто не изменилось. Ни одна черта не дрогнула. Мой выкрик, моя попытка оправдаться, моя горькая, выстраданная правда – всё это разбилось о каменную стену его безразличия. Он даже не слушал. Он уже всё для себя решил. Мои слова были для него лишь белым шумом, фоном для его собственных мыслей. Он смотрел на меня, но не видел. Он видел проблему. И его раздражение лишь росло от моей наглости – перечить, пытаться что-то объяснить, когда всё уже было так очевидно.

Мариса, не видя его лица, но почувствовав внезапную, напряжённую паузу, встревожилась. Она опустила платок, обнажив сухие глаза, в которых не было и намёка на слёзы.

– Рихард? Дорогой? Что случилось? – её голосок прозвучал с ноткой неподдельного смятения. Её спектакль шёл не по сценарию.

Он не ответил ей. Не посмотрел на неё. Не отвёл от меня своего пронзительного взгляда. Но что-то в этом взгляде начало меняться. Медленно, почти неуловимо. Исчезло раздражение. Исчезло презрение. Его лицо застыло. Все мускулы напряглись до предела, будто он увидел перед собой не меня, не проблемную студентку, а нечто совершенно иное, непостижимое. Призрак. Или разгадку тайны, которую он искал всю жизнь. Его пальцы замерли в воздухе, прекратив свой нетерпеливый, раздражительный стук. Вся его мощная, всегда уверенная в себе и своём праве фигура стала похожа на изваяние, на статую человека, внезапно поражённого непостижимой загадкой. Даже воздух в кабинете, казалось, перестал двигаться, застыв в ожидании.

Мариса, окончательно выбитая из колеи, встала с кресла.

– Рихард? – её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала настоящая, неподдельная паника. Её идеально разыгранная роль жертвы трещала по швам, и она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией. – Что с тобой? Посмотри на меня!

Он не услышал её. Или проигнорировал. Он медленно, плавно поднялся из-за стола. Его движения были лишены привычной уверенности, они были осторожными, почти неуверенными, как у хищника, приближающегося к чему-то незнакомому, непредсказуемому и потенциально очень опасному.

Он прошёл мимо кресла Марисы, не удостоив её и взглядом. Она растерянно протянула к нему руку, но он был уже вне её досягаемости.

– Рихард! – в её голосе прозвучал уже откровенный испуг, почти истерика.

Он остановился прямо передо мной. Так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, словно от глыбы льда, и уловила лёгкий, пряный, чуждый мне аромат его одеколона. Его глаза, цвета грозового неба перед бурей, сканировали моё лицо с такой интенсивностью, что мне стало физически больно. Он вглядывался в каждую черту, каждую деталь, будто пытался найти ответ на какой-то мучительный, всепоглощающий вопрос, скрытый в моих чертах. Он смотрел так, словно видел меня впервые. Видел не Ясмину Гейтервус, неудачницу и проблемную студентку, а кого-то... другого. Незнакомку. Или, что было страшнее, кого-то знакомого до боли.

Затем, не сводя с меня взгляда, он медленно, почти механически, повернул голову в сторону Марисы. Его лицо было бледным, губы бескровными. Они едва дрогнули, и в звенящей, гробовой тишине кабинета, нарушаемой лишь прерывистым дыханием моей сестры, прозвучали слова, сказанные так тихо, что я скорее угадала их по движению губ, чем услышала. Шёпот, полный абсолютного, неподдельного недоумения.

– Этого не может быть...

Секунда, протянувшаяся в кабинете, показалась вечностью, наполненной звенящей, давящей тишиной. Каждый вздох требовал усилия. Рихард де Сайфорд стоял между нами, его мощная фигура, обычно такая уверенная и незыблемая, казалась неестественно застывшей. Его взгляд, тот самый пронзительный взгляд, что видел насквозь, теперь метался от моего испуганного лица к бледному, искажённому маской обиды лицу Марисы. Но в его глазах не было привычной ясности, лишь глубокая, мучительная внутренняя борьба, словно его собственные чувства восстали против него. Он провёл рукой по лицу, и этот жест – жест усталости и растерянности – был настолько непривычным, что вызывал леденящий душу страх. Казалось, рушились сами основы его мира.

– Не может быть... – снова вырвался у него шёпот, но на этот раз в нём слышалась не просто констатация, а отчаянная попытка отрицать очевидное. Он говорил скорее сам с собой, чем с нами. – Я чувствую... Истинную. Этот пьянящий, всепоглощающий аромат судьбы... Но он исходит... – его голос дрогнул, – ...от обеих. От вас обеих. Это противоестественно. Такого не бывает.

Мариса, до этого момента бывшая бледной статуей оскорблённой невинности, словно получила удар током. Сначала её глаза расширились от чистейшего, животного ужаса, а затем в них вспыхнула такая бешеная, неконтролируемая ярость, что, казалось, её синие радужки вот-вот почернеют. Она резко, почти с силой, ткнула изящным пальцем в мою сторону, её рука дрожала.

– Она! – её голос, сорвавшись с привычной сладкой октавы, превратился в пронзительный, истеричный визг, режущий слух. – Это всё она, Рихард! Она всё подстроила! Это её гнусные, дьявольские происки! Она знала о твоей чувствительности! Она всё вызнала и подготовила эту подлую ловушку! Не зря же она тайком, как последняя беглянка, пробиралась в тот проклятый, гиблый лес к той старой, полусгнившей карге-ведьме! Вместе со своей ненормальной подружкой-изобретательницей и Вандергрифт! Они что-то наколдовали! Наварили зелий! Они пытаются тебя одурачить, Рихард! Одурачить нас обоих! Посеять между нами сомнения! Она хочет разрушить нашу помолвку, потому что сама тебя потеряла! Она жаждет мести!

Слова «ведьма», «подстроила» и «зелье», словно ключи, повернулись в замке его сознания. Идея сознательного обмана, магической манипуляции, коварного заговора – всё это было для него понятнее, логичнее, чем необъяснимая, мистическая аномалия, разрывающая его изнутри. Его смятение стало кристаллизоваться во что-то более привычное – в гнев.

– Вельда? – его голос прозвучал резко, как щелчок бича, и он уставился на меня, и в его глазах уже не было смятения, а лишь тяжёлое, подозрительное ожидание. – Ты, ученица Айстервида, осмелилась переступить порог этой отравительницы? Это правда?

У меня перехватило дыхание. Горло сжал спазм. Признаться – значит, подтвердить версию Марисы о тщательно спланированном заговоре. Солгать – бесполезно, он всё равно вытянет правду, как клещами, его могущество и связи позволяли ему узнать всё.

– Мы ходили туда за помощью! – выпалила я, чувствуя, как стены ловушки смыкаются вокруг меня. Отчаяние придало моим словам резкости. – Леона была отравлена! Каэлан Локвуд подлил ей приворотное зелье! Ей было нужно противоядие, иного выхода не было!

– Противоядие? – Рихард фыркнул, и это был звук, полный леденящего душу презрения. В этот момент он снова стал тем самым всемогущим ректором, непреклонным и карающим. – И для этого ты, вместо того чтобы обратиться к академическим лекарям, потащила наследницу одного из самых влиятельных родов империи в логово лесной псины? И теперь, по какому-то невероятному, волшебному совпадению, я чувствую на вас обеих один и тот же метафизический шлейф. Очень, очень удобное совпадение. Слишком удобное.

– Но я ничего не делала! Я не колдовала! – попыталась я возразить, голос мой дрожал от несправедливости, но он резко, с силой взмахнул рукой, обрывая меня. Его движение было наполнено такой мощью, что я инстинктивно отпрянула.

– Довольно! – его громоподобный рык потряс стены кабинета, заставив вздрогнуть даже Марису. Казалось, сама комната содрогнулась от его ярости. – Я сыт по горло этими играми, этими интригами, этим постоянным, наглым нарушением всех мыслимых правил! Я сыт по горло твоим присутствием, Гейтервус, которое неизменно приносит лишь хаос и разрушение!

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла нас обеих.

– Я сам разберусь, что здесь правда, а что гнусная, продуманная ложь! Я вскрою эту язву до самого дна, если потребуется! А пока... – его взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользнул по мне, а затем по Марисе, стирая разницу между жертвой и обвинителем, —вы обе остаётесь в стенах академии. Под строжайшим наблюдением. Никаких отлучек. Ни на час, ни на минуту! И да прошу заметить, – он специально задержал взгляд на Марисе, – даже тебе, моя дорогая, запрещено покидать территорию. Вы обе участницы этого дела, и я не потерплю никакого внешнего влияния. До полного выяснения всех обстоятельств. А теперь – он указал на дверь пальцем, дрожащим от сдерживаемой ярости, – вон из моего кабинета! Обе! Сию же секунду!

Его гнев был настолько ярок, мощен и неоспорим, что даже Мариса, вся пылая от ярости и унижения, не посмела издать ни звука. Она лишь сжала свои аристократические кулачки до побеления костяшек и, бросив на меня взгляд, в котором смешались ненависть, страх и обещание расплаты, развернулась и выплыла из кабинета с видом оскорблённой королевы, изгнанной из собственного замка. Я, всё ещё дрожа всем телом от несправедливости, страха и собственной ярости, которая кипела во мне, как адский котёл, последовала за ней, чувствуя на своей спине тяжёлый, обжигающий взгляд ректора, который, казалось, прожигал мне кожу.

Массивная дубовая дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась за нами, отсекая нас от источника бури и оставляя в холодной, полумрачной тишине коридора. Иллюзия спокойствия была обманчива. Едва мы оказались за порогом, Мариса тут же набросилась на меня. Она не кричала больше, её шёпот был похож на ядовитое шипение разъярённой кобры, готовой к удушающему броску.

– Довольна? – её слова вырывались порывами, её лицо исказила уродливая гримаса. – Довольна, никчёмная тварь? Ты всё разрушила! Всё, к чему я так долго шла! Ты отравила его разум своими колдовскими порошками! Я тебя уничтожу! Клянусь, ты кончишь свою жалкую жизнь в сточной канаве, как последняя...

– Заткнись, – прервала я её, и мой собственный голос прозвучал устало, пусто и так тихо, что её шипение на мгновение смолкло. У меня не осталось ни единой капли душевных сил, чтобы тратить их на её театральные истерики. Её слова были лишь назойливым шумом на фоне настоящей катастрофы, в которую я погружалась с головой. Я резко, почти слепо, развернулась, чтобы уйти, чтобы просто бежать, спрятаться, залечить раны и найти хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире.

И едва не врезалась в Каэлана Локвуда.

Он стоял в нескольких шагах, в тени арочного проёма, прислонившись плечом к холодному камню и скрестив на груди руки. Его здоровенная, мускулистая фигура казалась ещё массивнее в полумраке. Его лицо было мрачным, а в глазах, пристально наблюдавших за нашим позорным выходом, читалось не просто злорадство, а глубокое удовлетворение. Он явно поджидал именно меня, наслаждаясь зрелищем моего унижения.

– Ну что, Гейтервус, – произнёс он тихо, но его голос, низкий и весомый, прозвучал в тишине коридора громче любого крика, – освободилась? Наш с тобой разговор ещё далеко не окончен.

Я посмотрела на него – на его перевязанную руку, безмолвное напоминание о моей вышедшей из-под контроля силе; на его лицо, искажённое злобой и жаждой мести; на Марису, которая стояла позади, вся напряжённая, как струна, и всё ещё пышущая ненавистью. И меня озарило леденящее прозрение. Я оказалась в самом эпицентре идеального шторма, где все волны – мои враги, где все ветра дуют против меня, и где на горизонте не видно ни одного спасительного берега.

– Наш разговор, Локвуд, – ответила я с ледяным, неестественным спокойствием, которого сама в себе не знала, – закончен. У тебя есть свои, куда более серьёзные проблемы. Разбирайся с ними. И не мешай мне – я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, —разбираться с моими.

И, не дожидаясь его ответа, не глядя на побледневшую от ярости Марису, я прошла мимо него, оставив их обоих в коридоре – двух разных, но одинаково опасных хищников, объединённых лишь ненавистью ко мне. У меня не было плана. Не было надежды. Не было союзников. Но было одно-единственное, острое, как обсидиановое лезвие, понимание: я должна сама, во что бы то ни стало, докопаться до правды. Пока эта правда, и я вместе с ней, не были окончательно растоптаны и похоронены под грузом лжи.