Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Ясмина Гейтервус

Когда Рихард наконец опустил руку и произнёс своё леденящее душу «перерыв», я, не помня себя от жажды, усталости и всепоглощающего облегчения, почти побежала к своей сумке. Ноги были ватными и подкашивались на каждом шагу, в глазах от напряжения плавали тёмные, расплывчатые пятна, а горло горело таким огнём, что, казалось, вот-вот начнёт тлеть изнутри.

И тут я его увидела. Каэлан. Он сидел рядом с моей сумкой и с развязным, нарочито невинным видом насвистывал какую-то бесшабашную мелодию, уставившись в серое, затянутое облаками небо. Будто он был здесь простым зрителем, случайно забредшим на это место, чтобы насладиться вечерним воздухом и посмотреть на закат.

Моё внутреннее чутьё, отточенное до остроты бритвы неделями постоянного выживания и ожидания подвоха, взвыло сиреной. Я настороженно, почти не дыша, скользнула взглядом по своей сумке. Всё лежало на своих местах, ровно так, как я и оставила. Потрёпанный учебник, свёрток с засохшими корками хлеба, фляжка с водой, стоявшая там, где её оставил Мартин. Ни одна складка на ткани не была сдвинута, ни одна пылинка не лежала не на своём месте. Ничто не кричало о постороннем вмешательстве. Но внутри всё сжалось в тугой, холодный комок предчувствия.

– Что тебе нужно, Локвуд? – выдохнула я, с трудом переводя дух. Голос сорвался на хриплый шёпот. – Что ты тут делал? Что взял? Или, может,… что-то подбросил?

Он медленно, с преувеличенной небрежностью повернул ко мне голову, и на его лице расплылась та самая ядовитая и торжествующая ухмылка, которую я видела уже сотни раз.

– Ого, параноик в придачу к магической бездарности, – протянул он с притворным удивлением. – Я просто решил посмотреть на твои жалкие потуги со стороны. Очень, знаешь ли, забавное зрелище. Прямо как выступления шутов, только шут какой-то особенно неуклюжий и облезлый.

Ярость, внезапная и горячая, придала моим ослабевшим ногам новую силу. Я уже мысленно набрасывалась на него, царапая и кусаясь, выплёскивая всю накопленную боль и унижение. Но физическая потребность была сильнее. Жажда. Она была всепоглощающей. Я потянулась к фляжке, мои пальцы дрожали.

И в этот самый момент, будто возникнув из самой тени Каэлана, появилась Леона. Её движение было настолько стремительным и точным, что я едва успела его осознать. Она буквально выхватила фляжку у меня из рук, прежде чем мои пальцы успели как следует сомкнуться на прохладном металле.

– Эй! – взвизгнула я, и мой крик странным эхом отозвался в напряжённом воздухе.

Вместе со мной вздрогнул и Каэлан, резко вскочив на ноги, как ужаленный.

– Отдай ей воду, Леона! – прорычал он, и в его голосе, помимо привычной злобы, прозвучала странная, пронзительная нота паники, которая заставила меня насторожиться. – Ты что, слепая? Не видишь, она еле на ногах стоит!

Я смотрела на него, ощущая полную и абсолютную нестыковку. С чего это Каэлан Локвуд, мой личный мучитель, вдруг стал моим защитником и радетелем за моё состояние?

Леона же не сводила с Каэлана своего холодного, испытующего взгляда, словно он был редким и подозрительным насекомым, которого она изучала под лупой. Она держала фляжку в руке, слегка покачивая её, будто взвешивая не только её содержимое, но и скрытый в ней смысл.

– А почему это ты так внезапно и так горячо обеспокоился её состоянии, Локвуд? – её голос был тихим, но каждое слово было отточенным и острым. – Прямо-таки засуетился. Как-то… не по тебе. Очень уж подозрительно.

– Да брось ты эту дурацкую игру! – он отмахнулся с притворным раздражением, но его глаза бегали, не в силах встретиться с её взглядом. – Просто уже достали твои королевские выходки! Отдай ей воду и не выдумывай тут ерунды! Сама же просила оставить её в покое, вот я и прислушался к твоим словам.

– Так значит мне просто показалось? – Леона едва заметно приподняла одну идеальную бровь.

Затем, не сводя с него своего пронзительного взгляда, она быстрым, отточенным движением открутила крышку фляжки, поднесла её к губам и сделала несколько больших решительных глотков. А затем, с тем же ледяным спокойствием, вылила остатки воды на землю, прямо у своих ног, оставив на пыльной земле тёмное, быстро впитывающееся пятно.

Каэлан застыл с открытым ртом. На его лице, словно в калейдоскопе, пронеслись самые разные эмоции: вспышка ярости, глубочайшее разочарование и… странное, не поддающееся логике облегчение?

– Ты… ты просто сумасшедшая! Дура! – выкрикнул он, его голос сорвался на высокой ноте. И, не сказав больше ни слова, развернулся и бегом, почти в панике, пустился прочь с полигона, оставив нас вдвоём.

Я стояла в полном оцепенении, не в силах пошевелиться, глядя то на пустую, безжизненную фляжку в руке Леоны, то на быстро удаляющуюся спину Каэлана. В ушах стоял оглушительный звон.

– Что… что это было? – прошептала я, наконец найдя в себе силы говорить.

– Ты… ты могла отравиться! Он что-то туда подлил! – выдала Леона. Она медленно повернулась ко мне. Все маски с её лица спали, осталось лишь серьёзное, сосредоточенное выражение. – Я видела, как он это делал, – сказала она чётко. – Пока ты отплясывала свой магический танец для нашего дорогого ректора. Он подошёл, огляделся и быстренько что-то капнул из маленького пузырька. Я просто не успела подойти и остановить его раньше.

Меня бросило в жар, а затем будто окатили ледяной водой. Он подлил что-то. В воду. В ту самую воду, которую я чуть не выпила залпом. Пока я из последних сил, через боль и унижение, старалась выполнить бессмысленные, как мне казалось, приказы Рихарда, он, мой однокурсник, готовил мне… что? Банальное слабительное? Сильнодействующее рвотное? Или что-то более страшное, о чём я даже боялась подумать? А вдруг это был яд?

– Я… я должна рассказать ректору! Сейчас же! – вырвалось у меня, и я сделала шаг в сторону Рихарда.

– Нет! – её голос прозвучал резко и властно, не оставляя пространства для дискуссий. Она шагнула ко мне, закрывая собой туда дорогу. – Ни слова. Ни единого слова. Ты ничего не докажешь. Фляжка пуста. Вода – в земле. А он, – она резким кивком ткнула подбородком в сторону, где скрылся Каэлан, – будет всё отрицать до последнего. Это будет просто твоё слово против его. И моего. А я, – она посмотрела на меня с тем самым старым, холодным высокомерием, но сейчас в нём читалась не злоба, а стратегия, – я не собираюсь давать никаких показаний. Не в моих интересах.

– Но это мог быть яд! Тебе в лазарет надо!

– Нет, на такое даже Каэлан не способен. Он трус!

– Но…

Она пристально посмотрела на меня, и в её глазах я прочитала не привычное презрение, а нечто иное – холодный, расчётливый прагматизм человека, который давно научился выживать в этой змеиной яме.

– Теперь ты знаешь, на что он действительно способен. И он знает, что ты это знаешь. И что я это видела. Пока этого достаточно. Просто запомни это. И держи ухо востро, Гейтервус. Теперь больше, чем когда-либо.

В этот момент с другого конца полигона, словно из другого измерения, донёсся ровный, безразличный голос Рихарда:

– Гейтервус! Время вышло!

Леона, не сказав больше ни слова, не кивнув, не прощаясь, просто развернулась и ушла своим уверенным, гордым шагом, оставив меня одну на опустевшем поле с пустой фляжкой в руках и с тяжёлым, ледяным комом осознания произошедшего в груди.

Оставшаяся часть тренировки прошла в каком-то сюрреалистичном тумане. Я механически уворачивалась от сгустков света и порывов ветра, но мой разум был далеко. Он перешёл черту. Каэлан Локвуд перестал быть просто заносчивым задирой. От насмешек и мелких пакостей он перешёл к реальной, физической угрозе. Он попытался меня отравить. И Леона… Леона, по сути, спасла меня. Ценой собственного, пусть и минимального, но всё же риска. Она выпила эту воду, не зная наверняка, что там.

Когда Рихард наконец отпустил меня, произнеся своё обычное, короткое и ничего не значащее «свободна», я огляделась по сторонам, словно впервые видя это место. Полигон был абсолютно пуст. Даже Мартин, наверное, устав от зрелища моих страданий, куда-то исчез.

Я не пошла в свою комнату. Ноги сами понесли меня прочь от тренировочного поля, но не в сторону спасительного уединения, а по длинным, тёмным коридорам старого крыла общежития, где селили тех, у кого хватало денег или влияния жить одним. Мысли путались, в висках стучало: «Она выпила. Она выпила это. Ради меня».

Леона жила одна. Я знала номер – семь, первый этаж, угловая комната с видом на внутренний сад, о котором все говорили, но который никто не видел цветущим. Я подбежала к её двери и, не думая, застучала костяшками пальцев, сначала тихо, потом всё настойчивее.

– Леона! Открой! Это Ясмина!

Из-за двери не доносилось ни звука. Тишина была настолько гробовой, что мне стало по-настоящему страшно. Что, если это был яд? Что, если она сейчас лежит там без сознания, а я стучу, как дура? В голову полезли самые ужасные картины.

– Леона! Если ты не откроешь, я пойду за комендантшей! Я приведу её с ключами! – голос мой дрожал, выдавая панику.

И тут щёлкнул замок. Дверь отворилась на несколько сантиметров, и в щели показалось бледное, осунувшееся лицо Леоны. Под её глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени, губы были бескровными и подрагивали. Она выглядела так, будто её неделю продержали в подвале без еды и воды.

Она молча отступила, пропуская меня внутрь. Комната была такой, какой я её и представляла – роскошной, даже здесь, в Айстервиде. Дорогие гобелены на стенах, мягкий ковёр, изящная мебель из тёмного дерева. Но сейчас в воздухе витал тяжёлый, почти осязаемый дух отчаяния.

Я захлопнула дверь и, не сдерживаясь, выпалила:

– С тобой всё в порядке? Что ты чувствуешь? Должна ли я бежать за лекарем? Я думала, это был яд!

Леона медленно опустилась на край своей кровати, обхватив голову руками. Её плечи напряглись.

– Яд... – она горько рассмеялась, и этот звук был похож на треск льда. – Чёрт бы побрал этого идиота Локвуда... Лучше бы это был яд.

Я застыла на месте, не понимая.

– Что? Что ты говоришь?

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах я увидела такую муку и такую ярость, что мне стало не по себе.

– Это было не яд, Гейтервус. Это было приворотное зелье. Самое дешёвое, самое грязное, какое только можно найти на чёрном рынке.

Воздух вырвался из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Приворотное зелье. Каэлан... он хотел... он хотел, чтобы я...

Меня затрясло от омерзения. Но сейчас было не до моих чувств.

– И... и что теперь? – прошептала я. – Как ты себя чувствуешь?

– Как я себя чувствую? – она снова засмеялась, и это было ужасно. – Я не могу думать ни о чём, кроме этого тупоголового, самовлюблённого ублюдка! Я ненавижу его! Я презираю каждую клеточку его существа! Но эта... эта дрянь внутри меня... она заставляет меня вспоминать, как он улыбается, как он двигается... Я чувствую, как моя собственная воля тает, как лёд на солнце! Я не могу это контролировать!

Она с силой сжала кулаки, и по её белым костяшкам пробежала дрожь. Я видела, как она борется, как её истинная, гордая сущность сражается с грязным магическим влиянием. И проигрывает.

– Я не знаю, что делать, – её голос сорвался, в нём впервые зазвучала беспомощность, настоящая, не наигранная. – Никто не должен узнать. Никто! Если мой отец... или ректор...

– Я помогу тебе, – сказала я твёрдо, не раздумывая. В ту же секунду, как эти слова сорвались с моих губ, я поняла, что готова на всё. Она спасла меня от участи, хуже которой я не могла представить. Теперь моя очередь. – Любой ценой. Я найду способ.

Леона смотрела на меня с немым изумлением, словно видя меня впервые. Она ничего не сказала, лишь кивнула, и в её глазах мелькнула крошечная, слабая искорка надежды.

Я выскочила из её комнаты и почти бегом помчалась к себе. Сердце колотилось, в голове стучало одно: «Приворотное зелье. Надо найти противоядие».

Ворвавшись в нашу с Элис комнату, я с порода начала выпаливать всё, что произошло. Элис слушала, широко раскрыв глаза, а Мартин, сидя на подоконнике, перестал вылизывать лапу и насторожил уши.

–...и она сказала, что это приворотное зелье! – закончила я, едва переводя дух.

Элис свистнула.

– Вот это поворот... Каэлан, я знаю, он тупой, но не настолько же! Дешёвые приворотки – это опасно! Они калечат волю, а не просто вызывают симпатию.

– Что нам делать? – умоляюще спросила я, глядя то на неё, то на Мартина. – Как ей помочь?

Элис задумалась, нахмурив свой веснушчатый нос.

– Обычные противоядия из лазарета не помогут. Тут нужен специфический антидот. Или очень сильное очищающее зелье. – Она посмотрела на меня с внезапной решимостью. – Тут поможет только одна особа. Ведьма. Настоящая. Не как эти академические сухари.

– Ведьма? Где мы её найдём? Их у нас днём с огнём давно уже не сыщешь.

– Завтра у нас выходной, – сказала Элис, понизив голос. – Я знаю, где она живёт. На окраине Дервуда, в старом лесу. Я... я могу провести вас туда. Провести – да. Но вот заходить... – она сглотнула и потупила взгляд. – Я не могу. Я боюсь. У меня... плохие ассоциации с такими местами.

Я посмотрела на Мартина. Тот пожал мохнатыми плечиками.

– Не смотри на меня. Моя специализация – хаос и булочки, а не переговоры с местными колдуньями. Но я, пожалуй, составлю вам компанию. Так, для моральной поддержки. И на случай, если у неё найдётся что-нибудь вкусненькое.

Я глубоко вздохнула. Ведьма. Тёмный лес. Это было страшно. Но я смотрела на бледное, искажённое страданием лицо Леоны у себя в памяти.

– Хорошо, – твёрдо сказала я. – Завтра. Ты проводишь нас к опушке, а дальше мы сами.

Элис кивнула, всё ещё выглядевшей напуганной, но решительной.

На этом и порешили. Завтра нас ждала дорога к ведьме. Ради спасения воли той, кто ещё вчера была моим злейшим врагом.

***

Утро выходного дня не принесло облегчения. Оно нависло над Айстервидом низким, свинцовым небом, с которого моросил холодный, назойливый дождь, превращавший дороги в липкую грязь. Сама природа, казалось, выставила против нас первые заслоны. Мы встретились у главных ворот – я, Леона и Элис. Мартин уже сидел в моем рюкзаке молча. Леона стояла, закутавшись в тёмный плащ, её лицо было маской из бледного воска, сквозь которую проступали синеватые тени под глазами. Она не смотрела на нас, её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тот ад, что разгорался у неё в душе. В ответ на моё тихое «ты готова?» она лишь кивнула, коротко и резко, словно боялась, что голос выдаст её состояние. Элис, стоявшая чуть поодаль, нервно переминалась с ноги на ногу, кусая губы и теребя бахрому своего старого плаща.

Мы двинулись в путь без лишних слов, маленькой и мрачной процессией, нарушающей унылое воскресное спокойствие. Городок Дэрвуд встретил нас пустынными, вымершими улицами. Затянутые ставни, редкие прохожие, спешащие по своим делам и не поднимающие глаз. Гулкий стук наших каблуков по брусчатке отдавался в тишине, словно похоронный барабанный бой. Я чувствовала, как с каждым шагом тревога сжимает моё горло всё туже. Леона шла рядом, и я улавливала прерывистость её дыхания, видела, как её пальцы судорожно сжимаются в кулаки, а плечи вздрагивают от внутренней борьбы – отравленное зелье продолжало свою грязную, коварную работу, выгрызая её волю изнутри.

Мы покинули последние дома позади и, обогнув покрытый серой, пожухлой травой холм, вышли к старому, горбатому каменному мосту. Он был древним, поросшим мхом и лишайником, а под ним с рёвом и пеной неслась бурная река, вздымаясь о валуны грязными барашками. Грохот воды на время оглушил меня, став благословенным шумом, заглушающим тяжёлые мысли. Перейдя на другой берег, мы миновали небольшую, чахлую рощицу с кривыми, голыми берёзками, и вот тогда Элис остановилась, указав рукой вперёд.

– Вот, – произнесла она, и её голос дрогнул. – Край.

Это было точное определение. Позади нас ещё оставался знакомый, пусть и суровый, мир. Впереди же вздымалась стена. Неприступная, древняя стена из леса. Деревья – могучие сосны и корявые ели – стояли так тесно, что их стволы сливались в сплошной частокол, а ветви, чёрные и переплетённые, образовали непробиваемый тёмный навес. Ни один луч солнца не мог пробиться сквозь эту хмурую броню. Воздух у края леса стал другим – густым, влажным, тяжёлым для лёгких. Он пах не просто сыростью и прелыми листьями, а чем-то гораздо более старым и диким – запахом влажной земли, грибницы, тлена и острой, неуловимой примесью старой, немой магии, что витала здесь веками.

И в этой сплошной стене тьмы зиял единственный проход – узкая, змеящаяся тропинка. Она была настолько заросшей колючим ежевичником и буреломом, что казалось, по ней не ступала нога человека уже много десятилетий. Она была похожа на открытый рот, готовый поглотить нас.

Элис замерла на самом краю, на последнем клочке земли, куда ещё падал бледный серый свет. Она обхватила себя руками так крепко, что костяшки её пальцев побелели, а лицо исказила гримаса настоящего, животного страха.

– Вам… вам туда, – выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на чёрный провал тропы. – Идите прямо. Никуда не сворачивайте. Она должна вывести вас на поляну. Я… – она сглотнула, – я буду ждать вас здесь. Но недолго. Если вы не вернётесь через час… я побегу за помощью. К кому – не знаю.

Она выглядела настолько искренне напуганной, так по-детски беспомощной, что у меня не возникло и тени мысли упрекать её или уговаривать пойти с нами дальше. Я просто кивнула, постаравшись придать своему лицу выражение уверенности, которого не было внутри, и, обменявшись коротким взглядом с Леоной, сделала первый, самый трудный шаг с освещённой полянки в абсолютную темень леса.

Лес поглотил нас мгновенно и безвозвратно. Свет снаружи исчез, словно кто-то захлопнул за нами дверь. Его сменил зелёный, болотный, неестественный полумрак, в котором висела водяная пыль. Воздух стал неподвижным, спёртым, им было тяжело дышать. Под ногами с громким хрустом ломались ветки, а цепкие колючки кустов, словно живые щупальца, хватались за полы наших плащей, пытаясь удержать, оттащить назад. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу ветки. Леона шла прямо за мной, её дыхание было частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Мартин, устроившись у меня на плече, настороженно водил своим влажным носом из стороны в сторону, уши его были напряжённо подняты, но он хранил гробовое, непривычное для него молчание.

Тропинка извивалась, петляла, то ныряя в овраги, то взбираясь на кочки, и я уже начала с ужасом думать, что мы заблудились в этом зелёном лабиринте, как вдруг деревья перед нами неожиданно расступились.

Мы вышли на поляну. Но это была не уютная, солнечная полянка из пастушьих баллад. Кроны деревьев сомкнулись здесь над головой, образовав почти сплошной, похожий на свод склепа, купол. Свет, пробивавшийся сквозь эту хмурую завесу, был бледным, призрачным, лишённым тепла, он окрашивал всё вокруг в серо-зелёные, унылые тона и отбрасывал длинные, искажённые тени. В центре этой неестественной прогалины стоял дом. Или то, что когда-то было домом.

Низкий, приземистый сруб, почерневший от времени, влаги и, казалось, самого отчаяния. Крыша просела посередине, угрожающе нависая над землёй. Окна, те немногие, что были, зияли чёрными дырами, заколоченные грубыми, неотёсанными досками, вбитыми крест-накрест. Вся постройка дышала такой безнадёжной заброшенностью, что смотреть на неё было больно. Но самое жуткое, что леденило душу, было не это. На покосившемся, полуразрушенном заборе, огораживающем усадьбу, висели черепа. Десятки их. Черепа мелких зверьков – зайцев, лис, куниц. Черепа птиц с длинными, изогнутыми клювами. И несколько – побольше, с мощными челюстями и пустыми глазницами, чьё происхождение я не решалась даже предположить. Они болтались на гнилых верёвках и тонких цепях, словно кошмарные погремушки, и их немой, слепой взгляд, казалось, провожал нас с каждого столба.

Мы замерли на краю поляны, не в силах сделать ни шага дальше. Даже Мартин издал тихое, подавленное, почти испуганное ворчание и вжался в моё плечо.

– Ну что ж, – прошептала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. – Кажется, мы на месте.

Заставив ноги подчиниться, мы медленно, преодолевая мощное, почти физическое сопротивление, подошли к калитке. Та, скрипнув так, будто её выворачивали из последних сил, отворилась, и мы ступили на узкую, заросшую сорной травой тропинку, ведущую к чёрному входу. Сердце колотилось у меня в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Я подняла руку, сжав её в кулак, и постучала в грубую, потрескавшуюся древесину. Звук получился глухим, беспомощным, словно его тут же поглотила густая, вязкая атмосфера этого места. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в тишину, что стала ещё глубже, ещё зловещее. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни приглушённого голоса, ни малейшего признака жизни из-за двери не последовало. Лишь лёгкий шелест влажных листьев над головой.

Минута тянулась за минутой, каждая – как вечность. Наступила полная, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком наших собственных сердец и прерывистым дыханием Леоны.

Та, бледная как смерть, сжавшаяся в комок, с тихим, надломленным стоном отчаяния прислонилась лбом к холодному, шершавому косяку двери.

– Никого… нет, – прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая, окончательная нота гибнущей надежды. Это был голос человека, готового сдаться.

– Подожди, – сказала я, и, собрав всю свою волю, всю свою отчаянную решимость в один тугой комок, я упёрлась ладонью в древесину и толкнула дверь.

Она не была заперта. С оглушительным, скрежещущим, многотонным скрипом, словно протестуя против нашего вторжения, массивное деревянное полотнище медленно, нехотя, почти как живое, поползло внутрь, открывая перед нами чёрный, непроглядный, пахнущий пылью, травами и чём-то ещё, неуловимо-горьким, провал в неизвестность.