Текст книги "Невеста не из того теста (СИ)"

Автор книги: Екатерина Мордвинцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 11

Ясмина Гейтервус

Скамья в камере была холодной и липкой, будто её только что вытерли грязной тряпкой. Я сидела, вжавшись в стену, и пыталась дышать ровно, но воздух в крошечной, безоконной каморке городского участка был густым и спёртым. Он пах старым страхом, дешёвым табаком и потом – не нашим, а тысяч других несчастных, которые побывали здесь до нас. Каждый вдох обжигал лёгкие, напоминая, куда мы угодили.

Элис сидела рядом, прижавшись ко мне плечом. Её тело непрерывно мелко дрожало, а пальцы судорожно теребили край платья. Леону унесли почти сразу – двое стражников в грубых мундирах подхватили её безвольное тело и, бормоча что-то про «лекаря», увели вглубь здания. Я пыталась протестовать, но мои слова разбились о каменные лица. Мы были не ученицами аристократической академии, а всего лишь тремя подозрительными девчонками, застигнутыми на месте непонятного происшествия.

За тонкой деревянной перегородкой, в соседней комнате, раздавались голоса. Голос стражника, усталый и раздражённый, и другой – визгливый, полный боли и злобы. Я узнала его. Это был тот самый верзила с дубинкой.

– ...они ведьмы, говорю вам! – почти выл он. – Нас просто так отшвырнуло, будто ураганом! Мы мирно шли по своим делам, а они как закричат, и нас отбросило! Это чёрная магия! Сожгите их!

Ледяная волна страха прокатилась по мне. Он лгал. Лгал нагло и убедительно. И его ложь была страшнее любой правды. Потому что картина, которую видели стражники, говорила в его пользу. Трое взрослых мужчин – один с сотрясением, другой с вывихнутой рукой, третий весь в синяках. И мы – три девушки, на вид хрупкие и перепуганные, без единой серьёзной царапины. Кто поверит в нашу историю о самообороне? Кто поверит, что это я, Ясмина Гейтервус, вечная неудачница, смогла такое сотворить?

«Это была не я», – хотелось закричать. – «Это что-то внутри меня».

Но это прозвучало бы ещё безумнее.

– Они нам ничего не сделают, правда? – прошептала Элис, и её голосок дрогнул. – Мы же ничего не украли, никого не убили...

Я лишь молча сжала её руку. Украсть мы ничего не успели. Но мы кое-что сломали. Мостовую. И, возможно, жизни этих людей. И использовали для этого магию, о которой никто не должен был знать. Особенно ректор. Студентам категорически запрещено использование магии вне стен академии.

Мысли путались, цепляясь за обрывки ужаса. Рихард. Что он скажет? Он и так считал меня проблемой, ходячей катастрофой. А теперь это... Публичный скандал. Уличная драка. Применение неконтролируемой силы. Это был конец. Бесславный, позорный конец моей и без того шаткой учебы в Айстервиде.

Время в камере текло иначе. Оно было густым, вязким, как смола. Минуты растягивались в часы. Я считала трещины на потолке, слушала, как за стеной кто-то монотонно стучит по дереву, и пыталась не сойти с ума от ожидания. Элис в какой-то момент задремала, уронив голову мне на плечо, но её сон был тревожным, она всхлипывала и вздрагивала.

И вот, когда отчаяние начало подступать комком к горлу, снаружи послышались быстрые, уверенные шаги и приглушённые, но твёрдые голоса. Один из них я узнала сразу – низкий, размеренный, с лёгкой усталой хрипотцой. Магистр Элвин.

Сердце ёкнуло в немой надежде. Дверь с грохотом отворилась, впуская тусклый свет из коридора. На пороге и правда стоял он. Его лицо, обычно являвшее собой маску академического спокойствия, было жёстким. Глаза, скользнув по мне, по спящей Элис, по пустому месту, где должна была быть Леона, выразили всё разом: облегчение, что мы живы, и глубочайшее, всепоглощающее разочарование.

– Мисс Гейтервус, мисс... – он на секунду запнулся, взглянув на Элис, – ...со мной. Немедленно.

Мы поднялись, я растолкала Элис. Ноги были ватными, но чувство, что этот кошмар наконец-то подходит к концу, придавало сил. В коридоре, прислонившись к косяку, стоял начальник караула – седой, дородный мужчина с усами и лицом, не располагающим к сантиментам.

– Их беру на поруки, капитан, – голос Элвина не допускал возражений. – Официальный запрос из Академии поступит завтра с первым же гонцом.

– Смотрите, магистр, чтобы ваша «порука» больше не нарушала покой моего города, – проворчал капитан, сверля нас недобрым взглядом. – У меня трое пострадавших. Один с сотрясением, у второго рука, третий отделался ушибами, но шуму на весь квартал. И всё это дело рук этих «беззащитных» пташек. Ваши академические порядки меня не волнуют. У нас свои законы.

– Обстоятельства произошедшего будут тщательно и объективно расследованы, – холодно, словно отрезая, парировал Элвин. – А пока что, считаю, девочки достаточно напуганы. Доброй ночи, капитан.

Он развернулся и резким жестом велел нам следовать. Мы вышли на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, словно ушат ледяной воды. После вонючей духоты участка он казался нектаром. У входа, запряжённая парой унылых кляч, стояла знакомая академическая повозка. Леону уже усадили внутрь; она сидела, прислонившись к стенке, её глаза были закрыты, но дыхание ровным. Выглядела она истощённой, но живой. Мы с Элис молча вскарабкались следом.

Повозка тронулась, и почти сразу же магистр Элвин, сидевший напротив, обрушил на нас всю тяжесть своего молчаливого гнева. Он не кричал. Он даже не повышал голос. Но каждое его слово било точнее любого крика.

– Поздравляю, – начал он, глядя куда-то мимо нас, в тёмное окно. – Вы умудрились за один вечер совершить то, на что у иных студентов уходят годы. Вы нарушили правило о самовольной отлучке с территории академии. Посетили район, официально считающийся небезопасным и не рекомендованный для посещения. Стали участницами, а по мнению городской стражи, и зачинщицами массовой потасовки. И, что самое серьёзное, применили деструктивную магию, повлёкшую за собой телесные повреждения и разрушение городского имущества. И всё это в отсутствие ректора.

Он медленно, нехотя перевёл на нас свой взгляд. В полумраке повозки его глаза казались двумя угольками.

– Мне пришлось потратить весь свой небогатый академический авторитет и вспомнить о нескольких старых, весьма щекотливых долгах, чтобы вызволить вас из лап стражи. Капитан был неумолим. Он видел лишь результат: трое его обывателей избиты, мостовая разворочена, а предполагаемые виновницы, по его мнению, отделались парой царапин. Объяснить, что это была самооборона, было... – он поискал слово, – ...архисложно. Вы хоть отдалённо понимаете, в какую трясину вы себя втолкнули?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжал спазм. Элис тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в рукав.

– Хорошо, что никто не погиб, – продолжил Элвин, и в его голосе впервые прозвучала не маска раздражения, а искренняя, усталая тревога. – Иначе разговор был бы совсем иным, и никакие долги не помогли бы. Но это не отменяет последствий. Ректор де Сайфорд вернётся. Рано или поздно. И ему, как главе Айстервида, придётся держать ответ перед городским советом за это происшествие. И поверьте мне, – его взгляд стал острым, как шило, – ему вряд ли понравится, что его ученицы вовлечены в уличные разборки и привлекают к академии столь сомнительное внимание. Вам ещё предстоит оправдываться перед ним лично. И, если вы хотите знать моё личное мнение, я вам не завидую.

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Я представила себе Рихарда. Его высокую, статную фигуру, его холодные, пронзительные глаза, его голос, способный резать стекло. Я представила, как стою перед ним и пытаюсь объяснить... что? Что меня чуть не ограбили? Что я, в приступе паники, выпустила на волю нечто, способное крушить камни? Он и так считал меня никчемной. Теперь он увидит во мне ещё и опасную, неконтролируемую угрозу.

Остаток пути до академии мы проделали в гнетущем, давящем молчании. Магистр Элвин уставился в темноту за окном, погружённый в свои невесёлые мысли. Я смотрела на спящую Леону и думала о цене, которую мы заплатили за её спасение. Медальон, сила, а теперь ещё и этот скандал. Свобода от оков обернулась новой, куда более страшной неопределённостью.

Когда повозка наконец остановилась у знакомых, мрачных ворот Айстервида, Элвин вышел первым. Он обернулся к нам, и его лицо в свете фонарей казалось высеченным из камня.

– Все в лазарет. Немедленно и без обсуждений, – его голос не допускал возражений. – После осмотра прямиком в свои комнаты. Никаких отлучек, никаких разговоров. Завтра на общем собрании будет объявлено о вашем наказании. А что будет, когда вернётся ректор... – он не договорил, лишь тяжело вздохнул. – Что ж... Да пребудут с вами боги. Они вам понадобятся.

Мы побрели по холодным, безмолвным коридорам, но на сей раз они не казались убежищем. Они были преддверием суда. Мы избежали тюремной камеры, но попали в другую ловушку – ловушку ожидания. Ожидания гнева человека, от которого теперь зависела вся наша дальнейшая судьба. И самое ужасное было в том, что я не знала, чего боюсь больше – его гнева или того, что я увижу в его глазах. Презрение? Или, что было бы страшнее, тот самый холодный, научный интерес, с которым он наблюдал за моими тренировками, но помноженный теперь во сто крат.

Стук собственного сердца оглушительно грохотал в ушах, заглушая даже скрип двери лазарета Айстервида. Мы с Элис вышли в коридор, и стерильная тишина лечебного крыла обрушилась на нас, давящая и неестественная после хаоса пережитой ночи. Воздух пах травами и озоном от лечебных заклинаний, но для меня он был пропитан одним – страхом. Леону забрали, уложив на узкую железную койку в общей палате. Последнее, что я видела, – это её бледное, как воск, лицо на белой подушке, безмятежное и пугающе безжизненное. Лекарь, мужчина с лицом, высеченным из гранита, бросил на нас с Элис короткий, оценивающий взгляд.

– Шок, переутомление, – буркнул он, осматривая моё исцарапанное запястье. – На вас магических следов насилия не обнаружено. Физические повреждения минимальны. Можете идти. – Он протянул нам по маленькому пузырьку с мутной жидкостью. – Успокоительное. Принять перед сном.

Мы взяли пузырьки с благодарностью, которую не чувствовали. Отпустили. Казалось, нас выпустили из клетки, но не на свободу, а в коридор, ведущий прямиком на эшафот. Мы побрели по знакомым, бесконечным коридорам академии. Каменные стены, обычно казавшиеся мне надёжной защитой, сегодня дышали холодом и безразличием. Каждый наш шаг отдавался эхом, словно объявляя о нашем позорном возвращении. Я чувствовала на себе невидимые взгляды из-за каждой колонны, из-за каждой приоткрытой двери. Новости в Айстервиде расползались быстрее чумы. Все уже знали. Все уже судили.

Именно тогда, в гробовой тишине нашего шествия, до меня наконец дошло. Я остановилась, сердце упало куда-то в ботинки.

– Мартин? – вырвалось у меня шёпотом, полным внезапной, леденящей душу паники.

Я сорвала с плеча свою потрёпанную сумку, лихорадочно ощупала её. Она была на удивление лёгкой. Пустой. Кроме потрёпанного учебника и свёртка с засохшим хлебом, в ней не было ничего. Ничего живого, тёплого и мохнатого.

– Мартин! – позвала я громче, озираясь по пустому коридору, словно он мог выскочить из-за стоявшей в нише амфоры.

Элис, шедшая впереди, обернулась. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени.

– О чём ты? – её голос звучал плоско и безразлично.

– Его нет! Мартина нет! – в голосе моём зазвенела истерика. – Он же был со мной! Когда эти когда стражники... Я его больше не видела!

Я прижала ладони к вискам, пытаясь выжать из памяти тот оглушительный момент. Крики, грубые руки, хватающие меня, отчаянный, яростный шипение Мартина, пытавшегося защитить, и потом резкий удар, отбросивший его маленькое тельце в сторону. Я видела это. И после этого ничего. Я была слишком напугана, слишком потрясена, чтобы думать о чём-либо, кроме немедленной угрозы.

– Я его бросила, – прошептала я, и чувство вины накрыло меня с головой, горячее и удушающее. – Я оставила его там одного...

Элис тяжело вздохнула. Она вернулась, взяла меня за локоть и почти силой потащила дальше, к нашей башне.

– Ясмина, послушай меня, – сказала она, и в её голосе прозвучала не злость, а отчаянная, уставшая тревога. – Твоему еноту, будь он здесь, было бы куда хуже. Его бы либо прихлопнули на месте как «опасную тварь», либо запихнули в клетку и выбросили ключ. Ему сейчас, наверное, лучше, чем нам. Так что хватит. Хватит о нём. Тебе бы о себе волноваться. О нас. – Она с силой толкнула дверь в нашу комнату. – Ректор вернётся. И когда он это сделает... – она не стала договаривать, лишь безнадёжно махнула рукой.

Комната встретила нас знакомым запахом пыли, старого дерева и металла. Я стояла на пороге, вглядываясь в сумрак коридора, вслушиваясь в тишину, надеясь услышать знакомое шарканье лапок или довольное похрюкивание. Но ничего. Лишь ветер завывал в щелях старой кладки, и его звук был похож на насмешку.

– Ясмина, заходи уже, – голос Элис дрогнул. – Я не могу одна.

Я с трудом заставила себя переступить порог. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Мы сидели на моей кровати, плечом к плечу, как два затравленных зверька. На столе лежали не тронутые с вечера конспекты. Кусок хлеба, что я припрятала для Мартина, зачерствел и покрошился.

– Ладно, – Элис сглотнула и вытерла лицо рукавом. – Давай думать, что будем говорить?

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу.

– Правду, – прошептала я. – Что они напали. Что мы защищались.

– Как? – Элис фыркнула, и в её глазах блеснули слёзы бессилия. – Скажешь, что ты, на которую магистры вчера смотрели как на пустое место, в одиночку уложила троих здоровенных мужиков? Да нас под суд за колдовство отправят! Решат, что мы использовали запретный артефакт или наняли тёмного мага! Это в сто раз хуже! Может, сказать, что это была Леона? – робко предложила она. – Она из рода Вандергрифтов, в её силу поверят... её словам...

– И подставить её? – я посмотрела на Элис с укором.

– После того, как она... – она не стала говорить о ритуале, мы обе понимали. – После всего, что она для нас сделала?

– Нет. Мы в этой яме вместе. Все трое.

Мы замолчали. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Каждая придуманная нами версия разбивалась о жестокую логику реальности. Мы были двумя перепуганными девчонками, зажатыми между молотом городского правосудия, наковальней академического устава и призраком неминуемого возвращения Рихарда де Сайфорда. Безысходность давила на грудь, не давая дышать.

Я смотрела в потолок, где ползали тени от пляшущего пламени единственной свечи. Где ты, Мартин? Прости меня. Мысль о том, что он мог пострадать из-за моего бессилия, из-за этой проклятой силы, что вырвалась наружу, была невыносимой.

В конце концов, силы окончательно оставили нас. Мы, не раздеваясь, не умывшись, повалились на кровати. Я закуталась в одеяло, но холод шёл изнутри. Сны, если они и были, оказались беспокойными и обрывистыми. Мне снились тени с дубинками, ледяные глаза Рихарда, жуткие, пустые глазницы черепов с забора Вельды, и сквозь весь этот кошмар прорывался отчаянный, обиженный взгляд Мартина.

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, безрадостным и таким же тяжёлым, как и предыдущий день. Мы поднялись разбитые, с ватными ногами и тяжёлыми, как свинец, головами. Наше официальное наказание ещё не объявили, но прятаться в комнате было бессмысленно и опасно. Пропуск занятий был бы последней каплей.

Мы, как два призрака, побрели в учебный корпус. Воздух был холодным и влажным, небо – низким и свинцовым, полностью соответствуя нашему настроению. Я шла, уставившись в землю, на потрёпанные каблуки своих туфель, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Я боялась увидеть в них осуждение, любопытство или, что было хуже всего, страх.

И вот, когда массивный силуэт главного учебного корпуса уже вырисовывался впереди, я по привычке подняла глаза, чтобы свериться с путем. И кровь во мне застыла.

У главных ворот академии стояла изящная, лакированная карета, запряжённая парой белоснежных лошадей. А рядом, поправляя длинные кружевные перчатки и что-то говоря кучеру своим сладким, мелодичным голосом, стояла она.

Мариса, одетая в роскошное платье цвета утренней зари, меховую накидку, с золотистыми локонами, уложенными в безупречную причёску, она сияла, как драгоценность в груде булыжников. Она казалась существом из другого, сияющего мира, где не было ни тёмных лесов, ни уличных драк, ни жутких ритуалов, ни потерь. Мира, который я когда-то с позором покинула.

Ледяная волна чистого, животного ужаса окатила меня с головы до ног. Встретиться с ней сейчас... Выдержать её сладкие, отточенные, как кинжалы, насмешки, её притворную заботу, её взгляд, полный торжествующего превосходства... У меня не было на это ни сил, ни душевных ресурсов. Её одно присутствие здесь, у ворот моего последнего прибежища, было жёстким напоминанием обо всём, от чего я бежала: о предательстве, о публичном унижении, о боли, которую я пыталась похоронить в этих мрачных стенах.

– Элис, – сипло прошипела я, с силой хватая подругу за рукав и резко сворачивая с главной аллеи. – Быстрее!

– Что? А что там... – Элис попыталась оглянуться.

– Мариса, – выдохнула я, таща её за собой к узкой, редко используемой арке, ведущей к чёрному ходу для слуг. – Я не могу встретиться с ней сейчас.

Мы проскользнули в полумрак бокового входа, как воры, и прислонились к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я чувствовала себя загнанной лисицей, которую гонят и с поля, и из леса. И теперь, когда я думала, что хуже уже некуда, на горизонте появилась она – живое воплощение моего разбитого прошлого. И я с ужасом понимала, что на этот раз убежать не получится. Она уже здесь. И её появление в Айстервиде не было случайностью.

Каждый удар моего сердца отдавался в висках тяжёлым, глухим молотом. Лекция по истории магических артефактов превратилась в бессмысленный фон, белый шум, сквозь который я слышала лишь собственный страх и ожидание. Аудитория, обычно казавшаяся просторной, сегодня сжималась вокруг меня, давя каменными стенами. Шёпот, пролетевший на прошлой перемене, оказался правдой. Весть о моём позоре достигла дома. И хотя отец, к счастью, приболел и не примчался, его отсутствие с лихвой компендировала она. Мариса. «Как будущая невеста ректора, я просто обязана проявить участие», – наверняка именно эти сладкие слова она произнесла, въезжая в ворота Айстервида. Слишком уж хорошо я ее знаю.

И вот, когда прозвенел долгожданный колокол, и студенты начали с шумом собирать вещи, дверь распахнулась. Она не вошла – она ворвалась, словно внезапный луч света в подземелье, такой же ослепительный и фальшивый. Её платье цвета утреннего неба казалось издевательством над серостью этих стен. Её взгляд, скользнув по перепуганной Элис и остановившись на мне, выразил не просто жалость, а нечто более ядовитое – торжествующее презрение, прикрытое тонким слоем сладкого соболезнования.

– Ясмина, милая! – её голос-колокольчик зазвенел так громко, что заглушил последние разговоры. Вся аудитория замерла, как заворожённая. – Я просто в ужасе! Не могу поверить, до чего ты докатилась! Уличная драка... городская стража... Бедный папа чуть не слег от стыда! Но я здесь. Я помогу тебе выпутаться из этой неприятной истории. Как сестра. И как человек, который скоро будет нести ответственность за репутацию этого места.

Она приблизилась, и волна её духов – розы и холодный металл – ударила мне в нос, вызывая тошноту. Она протянула руку, чтобы коснуться моего плеча, и её пальцы, изящные и ухоженные, казались когтями.

– Конечно, – продолжала она, снисходительно улыбаясь, будто обращаясь к неразумному ребёнку, – я понимаю, как тебе тяжело. Осознавать, что ты – позор семьи, что твоё имя теперь у всех на устах в таком грязном контексте. И вместо того, чтобы смиренно просить прощения и исправляться, ты ищешь утешения в грязи и кутежах с такими же отбросами. Но не бойся, я поговорю с Рихардом. Я уговорю его не быть слишком суровым к твоей ущербности.

Её пальцы почти коснулись моего платья. И что-то во мне взорвалось. Не просто гнев. Не просто обида. Это был долгий, многолетний сдвиг тектонических плит ненависти, боли и несправедливости. Я не просто отшатнулась, я отпрянула, как от прикосновения раскалённого железа, с таким отвращением, что она инстинктивно отдёрнула руку.

– Не смей прикасаться ко мне! – мой голос прозвучал не как крик, а как низкое, рычащее предупреждение, от которого по спине у некоторых пробежали мурашки. – И хватит лить этот яд! Я вижу тебя насквозь, Мариса! Вижу ту злобную, завистливую душонку, что прячется за этой милой маской!

Она прикрыла рот рукой, изображая шок, но в её глазах плясали искорки злорадства.

– Ясмина, что с тобой? Опомнись!

– Отомнись ты! – выпалила я, и слова понеслись лавиной, сметая все на своём пути. Я больше не могла их держать в себе. – Ты с самого детства не могла вынести, что я существую! Что я – старшая дочь! Что у меня была мать, которая любила меня больше жизни! Вы с твоей мамашей решили отнять у меня всё! Моё положение, моё наследство, моё достоинство! И вы отняли самое главное – вы отняли у меня магию!

В аудитории повисла гробовая тишина. Слышно было, как за окном пролетает ворона. Мариса побледнела, но лишь на секунду. Её лицо снова исказилось в маске непорочной обиды.

– Это чудовищно! – воскликнула она, и её голос задрожал – идеально подобранная актёрская дрожь. – Как ты можешь такое говорить о моей матушке, которая заменила тебе мать? Она отдавала тебе последнее! А ты... ты всегда была эгоисткой! Неблагодарной, злой девочкой, которая винит во всех своих бедах других! У тебя не было магии, потому что ты бездарна! Потому что боги не захотели наградить таким даром тёмную, завистливую душу! И теперь, когда тебе некуда деваться, ты плодишь гнусные сплетни, чтобы оправдать свою никчёмность!

Она говорила это, глядя на меня с таким оскорблённым величием, что некоторые из однокурсников, особенно те, кто всегда следовал за сильными, начали перешёптываться, кивая в её сторону. Она была картиной невинности, растоптанной чёрной неблагодарностью.

Но я уже не могла остановиться. Я видела её истинное лицо – лицо вора, который украл мою жизнь, и теперь пришёл насладиться триумфом.

– Врёшь! – закричала я, и в голосе моём слышались слёзы ярости. – Ты знаешь, что это правда! Ты всегда смотрела на мой медальон с такой жадностью! Ты его украла тогда! И вы с мачехой что-то с ним сделали! Вы надели на меня невидимые цепи! Вы превратили меня в тень, чтобы самим сиять в моём свете!

– Медальон? – она фыркнула с таким презрением, что мне захотелось броситься на неё. – Эту дешёвую безделушку? Мне он никогда не был нужен! Тебе просто нужна сказка, Ясмина! Сказка о том, что ты – несчастная жертва, а не просто неудачница, которую все бросили! Даже собственный жених предпочёл тебе меня! Потому что он увидел твою суть – пустоту, прикрытую завистью!

Её слова, как отточенные кинжалы, вонзились в самое больное. Рихард. Его холодный, безразличный взгляд. Его выбор. Это было больнее любого её вранья.

Я стояла, дрожа, сжимая кулаки так, что из-под ногтей проступила кровь. Слёзы катились по моим щекам, но я не могла их сдержать – слёзы бессильной ярости, горькой правды, которую никто не хотел слышать.

– Убирайся, – прошипела я, уже почти беззвучно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Убирайся к чёрту... сестрица.

Мариса выдержала паузу, давая всем вдоволь насмотреться на моё унижение. На её губах играла едва заметная, но безошибочно узнаваемая для меня улыбка победы.

– Я вижу, ты не в состоянии владеть собой. Я ухожу, – она сказала это с такой трагической торжественностью, будто покидала поле битвы, унося с собой знамя добродетели. – Но я не оставлю тебя. Я буду молиться всем богам, чтобы ты нашла в себе силы признать свои ошибки. И я всё же попрошу Рихарда о снисхождении. Для тебя.

Она развернулась, и её платье плавно колыхнулось. Она вышла, оставив за собой тяжёлое, густое молчание, полное осуждения и невысказанных вопросов. Все взгляды были прикованы ко мне. Я осталась одна в центре этого круга из любопытствующих и осуждающих глаз – униженная, разбитая, с криком правды, застрявшим в горле. Я проиграла этот раунд. Как и все предыдущие. Но впервые в глазах у меня, сквозь слёзы, было не только отчаяние, но и холодная, стальная решимость. Она знала правду. И однажды я заставлю её признаться в этом перед всеми.